Часть 1
5 ноября 2018 г., 22:49
Библиотека Сада большую часть времени пустует, и Фуруте именно это и нравится. И именно это место Цунейоши выбрал для встречи — они ведь так часто тут бывали раньше, часами проводили за чтением в безмолвной тишине, нарушаемой лишь шелестом страниц, что это стало чем-то похожим на их традицию, которую с годами они стали регулярно нарушать. Детское восхищение отцом как самым мудрым и праведным испарилось без следа, оставив лишь омерзение: во главе клана Вашу такая бесполезная лживая рухлядь, которая держится на троне благодаря чистоте крови. Бесполезный фарс.
Привычный запах книжной пыли, витающий в затхлом воздухе, — единственное, что есть тут приятного. Цунейоши сидит подле низкого стола перед раскрытой книгой. Под белым светом его седые волосы и длинная борода белые как мел, а паутина глубоких морщин на лице тёмная до черноты. Он ассоциируется со статуей старого божка — бесполезной и дряхлой.
— Садись, — голос, как всегда, обманчиво добрый.
Вашу гордый клан — не престало демонстрировать злость и раздражение; нужно не показывать эмоции — это залог достойного поведения. Всегда так учили с детских пор, и это въелось под кожу и осело где-то внутри как правило, как мантра, как то, что ты должен делать всегда — хочешь или не хочешь, ты должен, обязан.
Цунейоши проводит ладонью по полу перед собой, указывая, куда нужно сесть. Жест привычный — Фурута часто видел его: безмолвный приказ, завуалированный под вежливое приглашение. Его ладонь морщинистая, а пальцы тонкие и жилистые. Старость выглядит отвратительно, смерть в тридцать два — тоже. Подобрав подол кимоно, Фурута опускается рядом спиной к нему и пристально смотрит в раскрытую книгу на столе, вглядываясь в иероглифы. Навевает воспоминания из детства — прошло едва ли пять лет, но кажется, с того момента он прожил целую несчастливую жизнь.
Ровное дыхание за спиной слишком навязчивое и тревожащее; холодок проходит вдоль позвоночника. Фуруте не нравится что-то не видеть: ему надо знать всё. Краем глаза он замечает, как Цунейоши задумчиво перебирает складки красного кимоно. В этом есть что-то мерзкое, словно он пробует, с какой стороны подобраться, и заходит издалека. Хочется выдернуть ткань из его пальцев.
— Ты так вырос, мой мальчик, — ласково говорит он с долей сожаления.
Пока ты был где-то там, я уже, чёрт, прожил одну треть своей жизни.
— Вы просто редко приходите, — максимально печально произносит Фурута. — Я понимаю, вы очень заняты, papa.
Papa он выдыхает на французский манер, нежно и уважительно.
Сколько бы они ни проводили времени вместе, они всё равно остались чужими. Фурута смотрит на него как на преграду, которую когда-нибудь устранит быстро и совершенно без жалости, так легко, как пинают мусор, валяющийся на дороге, а Цунейоши видит на месте него послушную куклу — дешёвую и нужную только ему.
— Ты скучал, Нимура-кун? — Тяжёлая ладонь ложится на голову, ласково поглаживая по волосам, и проскальзывает сквозь пряди, дотрагиваясь до хрящика уха. Прикосновение шершавых пальцев к нежной коже заставляет поёжиться: эгоистичные — Цунейоши совершенно плевать, что Фуруте не нравится, — и по-хозяйски надменные — делает то, что хочет. Тихо выдохнув, Фурута расправляет плечи.
— Конечно, papa, — лилейно-нежно отвечает он, перелистывая страницу в книге на первую.
— А по Ризе-чан? — так же ласково спрашивает Цунейоши, и Фурута морщится: узнал всё же.
В конце концов, когда-нибудь он должен был догадаться о не-маленькой детской проказе Фуруты. Фурута даже не удивлён — знал же, что случится. Звенящее напряжение в воздухе теперь оправдано. Он вспоминает Ризе — о, прекрасная, теперь уже вольная Ризе. Она была самым дорогим для него. Даже дороже жизни. Он бы отдал её Ризе безоговорочно, если бы она была ей нужна.
Пропащая дурная девка, за которую мне вновь отдуваться, — думает Фурута, поджимая губы. Хорошо, что Цунейоши не видит лица. — Маленькая неблагодарная дрянь.
Сколько же раз ему приходилось отдавать ей свою еду — её непомерный аппетит всегда поражал, — сколько раз приходилось думать за неё, как ей спастись.
— По вам больше, — мягко говорит Фурута, игнорируя ауру угрозы, нависшей над ним дамокловым мечом.
Вторая ладонь ложится на спину, гладит по выпирающим через ткань лопаткам. Прикосновения Цунейоши до отвращения ласковые, словно всю злость он переводит в ласку. Исход после предательства отца был лишь один — он будет очень зол.
— Нимура-кун, ты всегда был мне дорог, хоть ты и родился таким, я любил тебя как своего драгоценного сына, — причитает он, — но ты доставил мне так много проблем.
— Да, — трагично соглашается Фурута: истинная правда же.
И это ещё не всё. Вы только подождите совсем чуть-чуть. Ты и Ризе.
О, о Ризе он вспоминает непомерно часто. Особенно со словами надеюсь, ты ещё жива, ты была моей предпоследней радостью, не будь совсем эгоисткой, забрав последнюю — убить тебя. Она как мигрень — постоянно с ним и днём, и ночью, хроническое заболевание и (не)любимая галлюцинация. Стоит закрыть глаза, и встает её облик: лёгкая полуулыбка, заблудившиеся в ярких волосах белые цветы. Можно сказать, её образ — вечный его спутник.
Ты, главное, живи, Ризе, и доживи. Маленькая неблагодарная дрянь.
— Фурута Нимура. — Голос Цунейоши теряет всю лживую ласку и становится непривычно жёстким. От слов веет леденящим холодом запредельного минуса. — Ты предал моё доверие.
Гештальт полноценного образа отца закрылся. Цунейоши сжимает волосы на затылке, оттягивая назад, а потом с силой давит вперёд, прикладывая Фуруту лицом об стол. На секунду мир перед глазами пошатнулся, на изнанке век отпечаталась фраза из книги, которая оказалась едва ли в сантиметре перед глазами: «В этой комнате у меня неизменно возникало чувство, будто я нахожусь в утробе какого-то неведомого чудовища — я даже слышал тяжкое, мерное — под стать самой мощи зверя — биение его сердца…»
— Да, папа, — нарочно вежливо отвечает Фурута, облизывая нижнюю губу: нежная кожица треснула от удара, и кровь оседает на языке металлом.
Страх — второстепенное чувство: страх смерти давно уже перестал пугать, когда живёшь, зная свой близкий исход день за днём. Все попытки бесполезны. Всё, что ты сделаешь, бесполезно. Всё, что ты хочешь, ты никогда не получишь. Ты не можешь ничего создать: всё, что ты можешь, — разрушать. Осознание собственной участи не делает тебя сильнее, лишь отбивает ненужную эмоцию сожаления.
— Кем ты себя возомнил, когда решил, что можешь распоряжаться чужой судьбой, — зло шепчет Цунейоши, — ты — побочный продукт, Нимура.
Будто бы он этого не знал.
— Да, папа, — ровно говорит Фурута, — я — побочный продукт нелюбви с мамой.
Цунейоши разворачивает его так резко, что голова идёт кругом. Взгляд фокусируется на его глазах — кристально чистых. Злость исчезает из них, словно её и не было. Он проводит кончиками пальцев по разбитой губе Фуруты, собирая кровь и размазывая её по подушечкам, перетирая их друг о друга.
— Ты такой красивый, Нимура, — голос, полный сожаления. — Давно бы следовало пустить тебя на утилизацию, но я не могу. Ведь чтобы ты ни сделал, ты остаёшься моим драгоценным сыном.
Где-то глубоко внутри Фурута морщится, маскируя это под улыбку — поехавший маразматичный старик, из-за старости совсем выживший из ума и впадающий в сумасшествие. Фурута обнимает его за шею и, уложив голову на плечо, устраивается поудобнее на коленях Цунейоши.
Ты меня так любишь, и очень зря. Это и есть твоя ошибка.
Ласка всегда подкупала Цунейоши — в этот раз тоже. Фурута делает на это ставку, ведь больше не на что ставить. Папе нравится, когда показывают, что его любят. Необязательно, чтобы так было — главное, чтобы была даже иллюзия, что-то вроде прощения за все деяния — меня кто-то любит, чтобы я ни сделал. Цунейоши жалкий.
— Ты не извинился, — требовательно произносит он, хотя Фурута понимает, что шанса на прощение никогда не было — слишком много он принёс разочарования.
Какая досада.
Какая досада, что он не видел его лица в тот момент, когда ему сообщили, что Ризе сбежала. Его прекрасная Ризе, которая должны была стать прекрасной утробой: её показатели всегда радовали всех. Она подавала надежды!
Какая досада, что в тот момент Фурута не увидел его перекошенное злостью лицо. Ах! — такое упущение.
От него пахнет пресной тканью и старой пылью. Так пахнет старость — скучная и бесполезная. Кожа на шее тоже морщинистая и обрюзглая. Даже смотреть противно.
— Спасибо, папа, — растянутые губы вновь начинают кровоточить, — я вам очень благодарен. Простите за причинённые неудобства.
Цунейоши сжимает худые плечи до боли и трясёт так сильно, что голова Фуруты мотается из стороны в сторону до ноющей боли в шее.
— Ты красиво лжёшь, — говорит он, держа двумя пальцами за подбородок.
Ладонь скользит под кимоно по гладкой коже выше колена. Фуруту пробивает дрожь: узловатые пальцы на бледной коже напоминают разлагающиеся руки мертвеца. Плоть немеет под прикосновениями, словно разразившись гниением.
— Нет, папа, — как можно вежливее говорит Фурута и упирается ладонями в грудь, пытаясь отодвинуться, но в сильных руках Цунейоши всё равно ощущает себя слабым ребёнком, только что появившимся на свет: стальная хватка не даёт шанса даже двинуться, — не надо.
Такой расклад ему совсем не нравится, а ведь почти получилось.
— Я не могу тебя убить, — медленно говорит Цунейоши и проводит ладонями по плечам. Кимоно сползает, повисая на поясе, как тряпка. Фурута пытается надеть его обратно, но получает по рукам хлёсткий удар. Молочная кожа моментально краснеет, как от ожога.
Ему не нравится, когда его трогают, не нравится, когда это делают нерасторопно. Врачи в Саду всегда были аккуратны, если нет — можно было их убить, а Цунейоши пока нет. Как отвратительно — сухие холодные ладони гладят нежную плоть, царапают её короткими ногтями, словно пытаясь содрать.
От толчка в грудь Фурута падает на стол, и спину моментально сводит от боли, а перед глазами расплывается лицо Цунейоши. Тяжёлая рука опускается на щеку, гладит упоительно нежно по вискам и скулам, вторая ладонь скользит по обнажённому торсу, кончиками пальцев оглаживая выступающие рёбра и задевая соски.
Понимание приходит резко, словно нажали на кнопку «понять всё». Поехавший старик, который так слаб из-за своей любви, что превращает её в извращённое оружие.
— Вам, — говорит он, сглатывая вязкую слюну, но в горле всё равно застывает ком; голос звучит отвратительно тихо, как надломленный шёпот, — не стоит, папа.
Цунейоши кладёт ладони на колени и разводит их в стороны, а Фурута опускает взгляд, наблюдая, как тот развязывает пояс кимоно. Его пальцы напоминают паучьи лапы: такие же тонкие и мерзкие.
Почти похоже на осмотр у врача — ты обнажённый, безоружный и беззащитный. Хотя те смотрят безэмоционально, выполняя свою работу, а Цунейоши словно пожирает его взглядом, копаясь в нём до самого нутра.
Пульс стучит в висках, как молоточки по железному листу — бесконечно быстро и шумно. Наклонившись, Цунейоши касается сухими губами выступающих ключиц, обтянутых тонкой кожей. Седые волосы спадают на грудь Фуруты и вьются по коже серебряными змеями: такие же скользкие и холодные. Сухая ладонь накрывает пах, и Фурута пытается вывернуться — неприятно и противно. Там нельзя трогать. Его вообще нельзя трогать. Особенно ему.
— Я не хочу.
На лице Цунейоши не дёргается ни один мускул. Наклонившись, он касается губ Фуруты, распахнутых в стоне. Внутри него болезненно шевелятся пальцы, словно копошатся черви, пожирая плоть.
Цунейоши приподнимает его за бёдра, и Фурута выдыхает сквозь сжатые зубы, когда в него упирается горячий член. Такая мерзость — быть в руках кого-то настолько жалкого. Жалко собственное тело — оно красивое и пока ещё молодое; Цунейоши не достоин его. От боли тьму в закрытых глазах прорезают белые точки. На секунду кажется, что он ослеп и оглох, а потом всё возвращается — тяжёлые вздохи и каменное лицо Цунейоши над ним.
Вот оно — унижение, через которое прошла бы Ризе. Тут её место. Её стол. Её кимоно. Их отец.
— Мне больно, — ровно говорит Фурута и смотрит ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
Ладони на его бёдрах сжимаются так сильно, что кажется, каждый палец давит на болевые точки, и тело сводит в мучительных судорогах.
Мне тоже, — шипит про себя Фурута, — ты должен ответить — мне тоже.
Сейчас бы заплакать, как ребёнку, громко и надрывно, так чтобы все стёкла зазвенели. Так монотонно: толчок — и волна боли, застывающая в глотке комом. Затхлый воздух пропитывается запахом крови, который заполняет комнату до краёв. Раскинутое кимоно заменяет простынь — праздничный красный слишком торжественный для такого деяния. Всё кажется бесконечно долгим, но бесконечность заканчивается быстро и внезапно.
Через заполнившие глаза слёзы не видно его выражения лица — улыбается ли сейчас Цунейоши? Он доволен? Сожалеет? Ему понравилось? Какая к чёрту разница. Фурута сглатывает, но во рту сухо, и горло дерёт до боли, словно скребут когтями. Синяки от пальцев Цунейоши регенерируют быстро: минута — и кожа на ногах и руках вновь молочно-белая и гладкая. В его взгляде читается жалость. Фурута накидывает своё кимоно на плечи.
— Лучше бы вы меня убили, папа, — говорит он, тяжело поднимаясь и сдавленно выдыхая: тело ноет, словно его пропустили через мясорубку, но это такая мелочь на фоне происходящего. — Вам бы было намного лучше сейчас.
По внутренней стороне бедра стекает семя и падает на красную ткань кимоно. К горлу подступает желчь: еще чуть-чуть — и его вырвет. Цунейоши молчит.
— Меня тошнит, — лилейно произносит Фурута, прикрывая рот ладонью, — и, кажется, это от вас, папа.
Цунейоши замахивается так быстро, что воздух свистит, словно его разрезают лезвием, но ладонь замирает в едва ли сантиметре от его щеки: поток воздуха лижет влажную от пота кожу.
Фурута не может сдержать улыбки — в конце концов, ему всё сходит с рук.
