В надежде на спасение

— Почему ты спас меня, Освальд? — Эдвард спросил это сразу после того, как пришел в себя. Он стоял возле окна и через стекло, покрытое толстым слоем копоти и пыли смотрел на то, что осталось от Готэма. В принципе, все та же разруха и нищета, где-то еще догорали небольшие пожары — остатки былого хаоса. Сам Освальд особой разницы не видел. Разве что людей стало меньше, а те, кто остался… работать с ними было даже приятнее. — А должен был оставить тебя умирать? — вопросом ответил Освальд, потому что он, при всей своей внешней браваде, совершенно терялся и не знал, что еще сказать. И правда, зачем он спас Эдварда? А Ли? — Но Ли ты тоже спас, — будто прочитав его мысли, сказал Эдвард, и Освальд закатил глаза. Если бы Эд не стоял к нему спиной, он бы это даже увидел. Но Эд не поворачивался и по-прежнему смотрел в окно, будто вид там ему открывался хотя бы немного интересный. Не то, что здесь, наедине со своим почти заклятым другом… Или все же врагом? — Считай, что настроение у меня в тот день такое было… всеспасательное. — Всеспасательное? — Эдвард все-таки обернулся к нему и непонимающе нахмурился, а Освальд только невесело усмехнулся: — Ага, бывает у меня такое. То от монстров весь город спасаю, то от дирижабля с ядом… — Дирижабль? — О, а ты не слышал? Была пару недель назад одна забавная история, и за нее Джима я как-нибудь еще обязательно убью…

***

— Почему ты спас меня, Освальд? — Хотел вернуть долг. — Но ты мне ничего не должен. В следующий раз Эдвард задал этот вопрос спустя больше месяца, внезапно и предсказуемо, как, например, выпавший в середине ноября снег, и Освальд к этому снова оказался абсолютно не готов, как и Готэм — к первому за долгое время снегу. Будто в голове дернули переключатель — и все мысли разом его покинули. И, наверное, поэтому — и только поэтому — Освальд до сих пор не знал, что ответить Нигме на его вопрос. Он и сам плохо представлял, зачем спас его в тот день и… Совсем не горел желанием находить ответ. Потому что Эдвард снова был здесь, в его доме — почти как раньше, почти как друзья. И, если закрыть глаза и удариться со всей силы головой обо что-нибудь тяжелое, можно было сделать вид, что так было всегда: без предательств, убийств, осквернения могил и превращения в ледяные статуи. Только вот все это у них было — и предательства, и попытки убить друг друга, и статуя изо льда, которая, кажется, уже изрезала Освальду всю душу так, как не смог бы ни один нож, даже самый острый нож на свете. После всего, через что они прошли, снова начать доверять Эду — да хотя бы просто снова начать доверять самому себе, когда Эд рядом, — казалось задачей попросту немыслимой и невозможной. У них ведь всегда так: либо они предают друг друга, либо они предают самих себя. Кроме одного-единственного случая — случая, когда Эдвард Нигма не предал его, а Освальд Кобблпот не предал Эдварда Нигму. Тогда Эд спас Мартина, и за это Освальд готов был простить ему все и все-таки действительно постараться забыть обо всем, что было между ними прежде. Но Эдварду его прощение разве было нужно? — Ты спас Мартина… и меня. Я просто вернул тебе долг. Эд посмотрел на него немного странно, пожал плечами, помолчал… А потом все же покачал головой и возразил: — Ты тоже спас меня и ничего не должен был мне. Освальд промолчал: в этот раз ответ был уже ближе к истине, он почти был правдой, но только почти. Однако он чувствовал, что этого все равно катастрофически недостаточно — и что правда, по сути, не нужна ни ему самому, ни, тем более, Эдварду. — А где Мартин? — За городом, в безопасности, — Освальд горько усмехнулся. — Я же не идиот, чтобы оставлять ребенка в Готэме. — Ну да, Готэм же взорвал очередной псих. — Да ладно тебе, Эд, не такой уж он и псих, не больше, чем любой из нас. Эд открыл было рот, чтобы возразить, но в последний момент передумал. Да, они были психами, полнейшими, только вот почему-то сами еще весь Готэм к чертям собачьим не взорвали. — Тогда почему ты остался здесь, Освальд? — А ты, Эд? И Эдвард тоже мог бы сказать, что дело было в Ли, что так получилось, мог даже сказать, что он собирался покинуть Готэм и просто не успел — и это тоже было бы почти честно. Потому что, кажется, у них с Освальдом в самом деле была только одна причина, чтобы остаться в городе, который через пару мгновений должен был взлететь на воздух. — У меня были незаконченные дела здесь. — Говоришь, как призрак, который задержался на Земле. Им же обычно незаконченные дела не дают уйти, верно? — Ты веришь в призраков, Освальд? — Думаю, призраки — не самое безумное из того, что можно встретить в Готэме. — Зачем ты остался, Освальд? Ты мог уехать вместе с Мартином и не бояться за свою жизнь. — Хах, я не боюсь смерти, Эд. А Готэм… Знаешь, он никого не отпускает, я уже пытался сбежать, а все равно возвращался обратно. — Почему ты не попытался сбежать тогда? — Ну, скажем так, я тоже призрак с незаконченными делами. — И что же это были за дела? — Ох, Эд, — Освальд покачал головой, — я же не спрашиваю тебя про твои дела. — Я бы ответил, — внезапно сказал Эдвард, и Освальд точно знал, что он говорит правду. Только спрашивать все равно не рискнул. Или просто не захотел. Освальд, не прощаясь, ушел — вышел, ковыляя и привычно подволакивая ногу, в соседнюю комнату. А Эд остался и дальше искать ответ на загадку, который он, в общем-то, совершенно не хотел знать. Или боялся узнать.

***

Ответ нашелся раньше, чем у Эдварда хватило бы сил его принять: — Ты все еще влюблен в меня, Освальд? — А ты в меня? — и этот вопрос Освальда выбил у Эда почву из-под ног, потому что он совершенно и абсолютно, несомненно никогда не был влюблен в Пингвина. Однако почему-то — опять же — сказать об этом вслух, снова в сотый и тысячный раз повторить, что он его никогда не любил, Эд не смог и только обронил короткое: — Нет, — и сам не понял, значило ли это, что он его уже не любит или что не любил никогда прежде. Освальд, судя по нервной улыбке, проскочившей на его губах и тут же пропавшей без вести, тоже не понял, но все равно сказал, кажется, только для того, чтобы последнее слово осталось за ним: — Как и я, Эд. Как и я. И этого Загадочник тоже не понял — попросту не захотел понимать. — Тогда почему ты меня спас, Освальд? — Ну, ты же умный, Загадочник. Придумай что-нибудь. — Значит, дело не в любви? — Ты же умный, Эд, самый умный человек в Готэме… А вопросы задаешь совсем не умные, — Освальд скупо улыбнулся, отвел глаза и снова ушел. Эд уже считал, засекал время: в одной с ним комнате Освальд не проводил больше двенадцати минут с тех пор, как спас его. И это было именно тем временным промежутком, которого хватало самому Эдварду, чтобы не задохнуться, оставаясь наедине с Освальдом. И, может быть, дело было именно в том, что он задыхался. Может быть, точно так же в его присутствии задыхался и Пингвин.

***

— Почему ты больше не влюблен в меня, Освальд? — над этим вопросом Эд думал долго и еще дольше убеждал себя, что задать его все-таки нужно. Это же Освальд! И они снова стали почти друзьями… А чтобы убрать из предложения это «почти», им стоило наконец-то открыть друг другу все карты — может быть, впервые в жизни. Иначе, как подсказывал опыт, все их тайны и сомнения однажды снова непременно обратятся против них самих. У Эдварда, как он почти искренне полагал, никаких тайн от Освальда уже не осталось. Освальд вздрогнул, как от пощечины, на миг зажмурился и глубоко вдохнул воздух, восстанавливая сбившееся дыхание. А затем открыл глаза и спокойно встретился взглядом с будто бы в самую душу лезущим взглядом Эда. — Потому что ты сам сказал мне, что чувства — это слабость. — И ты мне поверил? — Я всегда и во всем тебе верил, Эд. — Ты поэтому меня спас? — Можно сказать и так. — Но ты не скажешь? — Эд… — Освальд снова вздохнул, и от этого выдоха Эдварда словно бы тысячью ледяных игл пронзило. Он даже оглянулся украдкой: не вернулся ли ледяной мутант, пригретый Кобблпотом? Не вернулся, а значит, дело было не в чьих-либо суперсилах. А значит, стоило признать, что дело всегда было исключительно в самом Нигме. — Я спас тебя, потому что ты полезен. — Полезен? — эхом откликнулся Эдвард и ни на миг не поверил в слова Освальда. Они друг для друга уже слишком давно перестали быть полезными и ущерба причинили несравнимо больше, чем пользы. Уж Освальду ли этого не знать? — По крайней мере, можешь быть полезным. — Разве, Освальд? — Ты самый умный из всех, кого я знаю, Эд. Умных людей лучше держать в друзьях. — Или убивать, если не получается подружиться, — согласно кивнул Эд, и Освальд поморщился, неуютно поерзав в любимом кресле: — Я не собираюсь тебя убивать, Эд. И никогда бы не смог. — Я знаю. — Но все еще не понимаешь, почему я не оставил тебя умирать? — Да. — Я уже ответил тебе, Эд. — Ложь. — Я могу придумать сотню различных ответов на твой вопрос, но ни один из них не будет правдой. — Тогда правдой окажется сто первый. — Посмотрим. Эдвард посмотрел на часы: снова не больше двенадцати минут, и это обстоятельство уже начинало немного раздражать.

***

Освальд Кобблпот не верил в приметы и суеверия, не слишком чтил традиции, но повешенный кем-то особо остроумным и наверняка страшно криворуким пучок омелы возле входа в гостиную был поистине страшной и крайне традиционной подставой. Чахлая веточка омелы с куцыми белыми ягодами угрюмо свисала с потолка, наводя на мысли скорее о паучьей паутине и безысходности, чем о Рождестве, и Освальд ее бы и не заметил даже, если бы Эд вдруг не остановился прямо под чертовым растением и не поднял палец вверх, указывая на него Освальду. Пингвин готов был сквозь землю провалиться и, вероятно, провалился бы, если бы не проклятая, придуманная каким-то безмозглым шутником или таким же безмозглым романтиком традиция, по которой люди, случайно оказавшиеся под одной омелой, непременно должны поцеловаться. Или провести всю рождественскую ночь, как два истукана стоя в коридоре и так и не решаясь переступить порог и войти в гостиную. И откуда вообще взялась эта чертова омела, если Освальд лично накануне проверил все украшения в доме? Через пару часов должен был приехать Мартин, которого Освальд не видел уже несколько месяцев, и Кобблпот хотел, чтобы первое Рождество Мартина в кругу семьи — ну… и Эда, раз он почему-то до сих пор не свалил из дома своего заклятого то ли друга, то ли врага — было по-настоящему особенным. А тут эта дьявольская омела!.. И Эд. Как же не вовремя! И как же не к месту! Эдвард стоял напротив, пугающе близко и, смотря куда-то поверх головы Освальда, улыбался своим неведомым мыслям. И Освальд уже готов был плюнуть и проигнорировать глупую рождественскую традицию, уже приготовился отступить на шаг и просто пройти в гостиную, как изначально и собирался, но его остановил вопрос Эда: — Почему ты спас меня, Освальд? — Ты серьезно хочешь поговорить об этом сейчас? — Скоро приедет Мартин, и ты вряд ли дашь мне честный ответ при нем. — А с чего ты взял, что я отвечу честно сейчас? — Рождественская традиция, — Эдвард склонил голову набок и все-таки посмотрел на Освальда. И снова будто в самую душу глядел. — Традиция? — На Рождество принято говорить друг другу правду, тем более, под омелой. — Впервые слышу, — Освальд нервно передернул плечами и мотнул головой. Кажется, он догадывался, откуда вообще в его доме взялась омела. И было даже немного жаль, что разгадать эту загадку ему оказалось проще, чем Загадочнику — его. — Ну, или целоваться, — легко пожал плечами Эд. — Но это явно не наш случай, поэтому остается только честно во всем признаться. — Или можем просто вспомнить, что мы взрослые люди и находимся в Готэме, где на традиции всем плевать. — Мне не плевать, Освальд. — Тогда ты единственный. — А ты? Освальд затравленно оглянулся: кроме них в доме уже никого не было, а Мартин должен был скоро вернуться домой, но… пока его не было… Никто бы не упрекнул Освальда ни в слабости или мягкости, ни в том, что он отказывался следовать традициям. Хотя мама в детстве всегда старалась сделать для него каждое Рождество особенным: когда не было денег на покупку елки, они ставили посреди стола старый кактус размером с маленькую собачку и вместе наряжали его гирляндами, оставшимися с прошлых лет, и пыльными, очень звонкими стеклянными шарами. Освальд в детстве обожал Рождество и в самом деле старался быть хорошим и послушным ребенком, чтобы Санта подарил им с мамой самый лучший на свете подарок, а получал вместо этого только пару конфет в потрепанной обертке или сломанный игрушечный меч, купленный за бесценок в ближайшем магазине. Сейчас «самый лучший на свете подарок» лично для него стоял прямо перед ним в своем извечном зеленом костюме и черной шляпе, а Освальд не мог ни слова вымолвить. А эта зеленая ехидна еще и усмехалась так саркастически и победно, будто уже выиграла в их неслучившейся — по крайней мере, в этот раз — войне! И, наверное, именно эта бесконечно раздражающая ухмылка все и решила, придала Освальду сил сказать то, о чем он уже слишком давно молчал: — Я спас тебя тогда, потому что ты мне нужен, Эд. — Ты это уже говорил. — Я не могу представить свою жизнь без тебя, и поэтому ты мне нужен. — Но… — Эд на мгновение растерялся, но тут же взять себя в руки и постарался улыбнуться еще более самодовольно и самоуверенно. — Но ты сказал, что уже не влюблен в меня. — Я солгал, — Освальд развел руками в стороны, будто показывая, что сейчас безоружен. — Ты ведь знаешь, я постоянно вру. — Знаю. Но я бы предпочел, чтобы ты не лгал мне, Освальд. — А я бы предпочел, чтобы ты не развешивал омелу по всему моему дому. — Я только эту нашел, — Эдвард без тени раскаяния пожал плечами. — И ты не представляешь, как сложно было найти в Готэме хотя бы одну веточку омелы. — Тогда зачем было искать? — А иначе ты бы снова сбежал в другую комнату через двенадцать минут, — Эдвард эффектным и тоже невероятно раздражающим жестом поднес к лицу правую руку, отдернул рукав и продемонстрировал Освальду часы. — Сейчас же мы стоим здесь уже семнадцать минут, и это можно назвать нашим новым рекордом. Освальд возвел глаза к потолку, но зацепиться взглядом за что-нибудь кроме одинокой веточки омелы не удавалось. — И охота тебе было тратить время на такую ерунду, Эд? — Это важно, — неожиданно серьезно возразил Эдвард, и теперь настала очередь Освальда непонимающе хмуриться: — Почему? — Потому что я не стал бы эвакуироваться перед взрывами из-за того, что был уверен, что ты тоже останешься в Готэме. — Разве вы с Ли не собирались вместе покинуть город и зажить новой жизнью? — Собирались, — не стал отпираться Эд, — но я бы все равно не смог. — Почему? — Потому что… Кому-то из нас двоих тогда наверняка бы понадобилась помощь другого, и ты, Освальд, несмотря ни на что, всегда был моей надеждой на спасение. — Ты запер меня в банке, — прозвучало обиженнее, чем Освальд хотел. Но лучше так, лишь бы не признаваться в том, что, каждый раз находясь за мгновение или за пару миллиметров от смерти, Освальд тоже думал о том, что вот в этот самый момент спасти его смог бы только Эдвард Нигма. А потом спасался сам, потому что надеяться на помощь Загадочника уже довольно давно было крайне глупой затеей. Наверное, почти такой же глупой, как искать омелу в разрушенном городе накануне праздника. — Да брось, мы оба знаем, что Бутча такими хлипкими решетками было не удержать. — Это да. Освальд помолчал, Эд тоже не спешил что-либо говорить, и стрелка на часах в гостиной отмеряла время оглушительно громко. — Так… — выдохнул Освальд пересохшими губами. — Мы уже сказали друг другу правду под омелой, теперь можем перестать стоять в проходе, как дураки? — Ну… Я соврал, такой традиции нет. — Да, я знаю. — Вот как? — Я вообще не сильно во все это верю. — Жаль это слышать. Но знаешь, есть одна традиция, связанная с омелой, которая пришлась мне по душе. — Ты про лечение спиртовой настойкой? — Нет, Освальд, я не про спиртовую настойку, — Эдвард сделал шаг вперед, и Освальд хотел бы попятиться назад и сохранить разделяющее их расстояние, но ноги отчего-то словно бы приросли к полу, и — не иначе — виновата в этом была проклятая омела. Или тот факт, что в прежние времена они могли стоять гораздо ближе друг к другу, не опасаясь за свою жизнь. — Эд, я не думаю, что… — Просто помолчи, Освальд. Я пытаюсь сказать, что тоже не представляю своей жизни без тебя. — Ты становишься сентиментальным, Эд. — Уж кто бы говорил, Освальд, — наклонившись, Эдвард коротко и неуверенно поцеловал Освальда. Под омелой. Как и положено в Рождество. А Освальд подумал о том, что, кажется, им еще предстоит пересмотреть свой статус врагов-друзей. И о том, что, пожалуй, некоторые глупые праздничные традиции ему все же тоже нравятся. Под вечер приехал Мартин, здоровый и невредимый, а Эдвард все же остался с ними в канун праздников, хотя и не собирался никуда уходить. И теперь, сидя за столом в окружении двух, наверное, самых близких ему людей, Освальд подумал еще и о том, что со дня смерти его мамы это Рождество оказалось для него единственным по-настоящему счастливым.