Искусство войны

If you know the enemy, and know yourself, you need not fear the result of a hundred battles. (Если ты знаешь себя и своего врага, ты можешь быть уверен в исходе сотен битв.) If you know yourself, but not the enemy, for every victory gained you will also suffer a defeat. (Если ты знаешь себя, но не своего врага, за каждой победой последует поражение.) If you know neither the enemy nor yourself, you will succumb in every battle. (Не зная ни себя, ни врага, ты каждый раз будешь проигрывать.)

      Они многое обсуждали намеренно, с полной откровенностью, во всех подробностях, ища соприкосновения и согласия. И когда уже было вот-вот, когда Гараку казалось, что между ними уже все полностью ясно, он наконец оговорился о том, что с самого начала считал слишком очевидным:       – Итак, дорогой мой, теперь вы думаете, что готовы к бою?       И Джулиан наконец возразил:       – Готов, но почему вы вообще думаете, что это бой? Эта метафора мне знакома, но я считал, что любовь куда больше похожа на что-то мирное.       – О, – кардассианец довольно улыбнулся, – о! Неужели? Какое очаровательное... Простите, я чуть было не сказал, что это заблуждение. Скажем так, это очаровательное представление. Однако позвольте мне поделиться и моим. Разве в любви мы не воюем, не хитрим, не ищем чужие слабости, чтобы обратить их в свою пользу? Конечно, нашу цель можно назвать благой или, во всяком случае, не приносящей вреда другой стороне. Но иной раз можно по паре случайных слов угадать чужие любимые духи, а затем преподнести флакон, и разве это не удачный ход, способный свидетельствовать о блестящей стратегии?       – Я понял вашу мысль, – Джулиан рассмеялся, но так мягко и очаровательно, что обидеться было решительно невозможно. – И что же, мне рассчитывать на такое же отношение? Вы будете искать мои слабости и обращать их в свою пользу?       – Я уже давно этим занимаюсь, – Гарак чуть покачал головой, дивясь наивности землянина.       – В таком случае я рискну предположить, что тех, которые вы еще не нашли, осталось очень мало, – Башир беззаботно улыбнулся.       – Проверим, милый мой? – Гарак шагнул ближе, предвкушая, как разубедит его.       Проверка обещала занять долго. Но уже вскоре после ее начала раздетый и вспотевший Джулиан прижимался к Гараку и скулил в полный голос. Сам же Гарак мог бы сказать, что и пальцем его не тронул, и справедливости ради стоит отметить, что в этом он бы почти не соврал. Ему это и не требовалось: пока что воплотить любую шальную мысль, попробовать на прочность любое слабое место с неменьшим успехом мог длинный гибкий хвост. Эта часть тела обыкновенно была прикрыта одеждой и не обращала на себя особого внимания, и тем более внушительна была ее сила сейчас, а самому Гараку оставалось лишь бессовестно наслаждаться собой.       Кончик сперва дразнил искусанные припухшие губы, не давая себя поймать, затем вдоволь нагладил шею, бередя чувствительную от укусов кожу, пропутешествовал по плечам, груди, талии и теперь довольно извивался, рисуя узоры на пояснице. Выпуклости хвостового гребня шершаво и очень многообещающе гладили внутреннюю сторону смуглого бедра. Гараку сейчас не было видно, но он прекрасно знал, куда класть пальцы: на ягодице землянина невинно розовел след от хлесткого удара, под который тот подвернулся, забыв, с какой силой кардассианец может нетерпеливо колотить хвостом по кровати.       Джулиан представлял собой столь восхитительное зрелище, что Гарак забывал даже огорчаться очевидной ненужности большинства своих тактических навыков. Он раскрывался навстречу, подставляя под любящий удар все, до чего Гараку могло прийти в голову дотянуться, извивался, терся о простыню всем телом, уничтожая чужую выдержку – и даже не подозревая об этом, что оставляло Гарака в подобии выигрыша и лишь еще больше распаляло.       Хвост обвился вокруг стройного бедра, кончик огладил Джулиана по внутренней стороне ягодиц, вызывая новый всхлип. Гарак смягчился. В конце концов, нельзя только мучить столь чувствительного партнера, постоянно дразня его желаемым и ничего не давая на деле. Он чуть пригладил темные волосы, влажные от пота, и прильнул к теплым губам, влажно и настойчиво целуя. Джулиан подался навстречу, прижимаясь всем телом, но это не помешало хвосту Гарака проскользнуть между их тел, словно коварному щупальцу. Гибкий кончик, слишком гладкий, слишком приятный, вскользь коснулся человеческого члена, словно чертил пунктирную линию, и Башир распахнул губы, топя в поцелуе жадный стон. Пока более сильная и толстая часть хвоста придерживала его бедра в нескольких сантиметрах от тела Гарака, чтобы контролировать, что и как касается чувствительной плоти, кончик медленно свился в спираль и двинулся вверх, чуть сжимая кольца у самой вершины.       Бедра Джулиана задрожали. Он, кажется, только усилием воли удерживал свое тело от чересчур очевидного ответа на очередную провокацию. Но эта воля таяла так быстро, будто зависела от каждой капли неповторимо пахнущей влаги, которую ловкий хвост растирал по нежной коже. Гарак прихватил его волосы крепче, позволяя поцелую стать агрессивным и страстным, ведь, в конце концов, и его нервы не были стальными канатами, он лишь чуть лучше держал лицо...       И все остальное тоже. Он почти спокойно погасил свой порыв прижаться как можно ближе, когда почувствовал крайне однозначное скользкое прикосновение к паховым складкам, Джулиан же и не пытался выглядеть достойно. Хвост сполз на самое основание его члена, пульсирующе сжимаясь-разжимаясь на одном месте и заодно лаская еще более чувствительную кожу мошонки, но землянин воспринял это только как одобрение тому, чем он занимался, и притянул Гарака к себе за талию. Нежные складки раздались под его напором, и кардассианец прикусил губу (чужую, разумеется) при одной мысли о том, как тщательно сейчас смешивается их естественная смазка, о том, как ему легко скрыть собственное возбуждение: член Джулиана с каждым движением смуглых бедер вжимал его член внутрь, одновременно лаская более откровенно, чем землянин мог догадываться, и не выпуская уже слегка пульсирующую плоть наружу, как то предполагала анатомия кардассианцев. Случайность или намеренный ход?       – Гарак... – дрожащий шепот. Гарак притиснул к себе чужие бедра, но только улыбнулся в ответ на легко узнаваемый чувственный стон.       Милый, ты думаешь, что мы заканчиваем? Поверь, мы только начали.       Охватившая Башира лихорадочная дрожь перерастала в неритмичные легкие судороги, и Гарак понял, что сейчас самое время для следующего хода. Для пущей убедительности сжав пальцами чужую ягодицу, он очертил когтями бедро, не царапая кожу до крови, но оставляя слабые следы, и накрыл член ладонью, еще чуть-чуть вжимая его в свое тело. Джулиан чуть не захлебнулся отчаянно-сладким стоном; их языки столкнулись, почти повторяя то, что происходило между бедер...       Было так же горячо и влажно, так же тесно и непозволительно хорошо.       Когда Башир примолк и чуть отстранился, хватая воздух ртом, Гарак выпустил его, позволяя расслабленно растянуться на кровати, а сам опустился ниже, поначалу невинно щекоча кожу легкими поцелуями. Дойдя до живота, он снял языком пару белесых капель и получил в ответ тихий стон. Так быстро?       Ему же лучше.       Половинки языка очертили края аккуратного пупка, а затем снова соединились и скользнули внутрь, вызывая новый дрожащий стон. Когда зубы Гарака в первый раз мягко прихватили смуглую кожу, это можно было принять за случайность, но еще минута – и его губы рассыпали по бедрам яркие болезненные засосы, и кардассианец уже явно прислушивался к реакции Башира. Да и присматривался тоже. Уже по беспокойному ерзанью можно было понять, что ласки Гарака делают свое дело, но вблизи разглядывать уже снова наливающийся темный член было удовольствием вплоть до эстетического.       Гарак дотронулся кончиком языка до перепачканной кожи. Джулиан ахнул и вцепился пальцами в его плечо. Кардассианец накрыл его пальцы своими, чуть сдвигая, чтобы убрать излишнее давление на гребень, и с довольным урчанием от тепла под губами принялся начисто вылизывать вздрагивающий живот. Башир то ловил кончики его волос, то поглаживал его по ушному гребню, но Гарак упорно игнорировал все намеки, дожидаясь своего любимого высокого скулежа:       – Гарак! Пожалуйста!..       Не дожидаясь окончания реплики, он обвел головку вновь разъединившимся языком, чувствуя легкую пульсацию, и Джулиан красиво изогнулся, касаясь кровати только ягодицами и лопатками. Гарак сменил тактику, его прикосновения стали более ощутимыми и прямолинейными, тем более что в таком состоянии от партнера можно было не ожидать понимания тонкостей его техники. Стонать с чужим членом между губ он считал вульгарным, но вполне мог позволить себе тихий довольный рык, а Джулиану – плавное покачивание бедер, ни к чему не обязывавшее и даже приятное, потому что...       Возможно, Гарак когда-нибудь расскажет ему, насколько у землян выразительный язык тела. Как раса могла уделять столько нездорового внимания вербальному общению, если внимательный взгляд считывал все необходимое по одному взгляду, по единственному движению руки? Конечно, иногда представления требовалось подстраивать под разных людей. Но это было сродни калибровке микроскопа. И незначительные отличия не отменяли общего закона: искренняя, невыученная, врожденная открытость земной расы превосходила все разумные границы, и не воспользоваться этим хоть раз было бы прегрешением против здравого смысла.       Размышления помогали немного остыть, но не могли длиться вечно, тем более что Гарак скользил языком по горячему стволу, не сбавляя темпа, и щедрее обычного уделял внимание головке, то и дело тяжело сглатывая копившуюся во рту слюну. Такой распаленный, такой раскрытый... Устоять перед отчаянно сдающимся Баширом было невозможно: тот даже не пытался противиться мучительно сильному удовольствию, дышал, казалось, единственно затем, чтобы выдыхать все более долгие стоны. Когда он на несколько секунд притих, кардассианец мазнул языком по уздечке, плотно обхватил губами головку, на этот раз исторгая самый настоящий крик, и не отстранился совсем, но приоткрыл рот, чтобы не сглотнуть, снова пачкая чисто вылизанного Джулиана.       Тот, как только смог поднять руку, вяло потянул его на себя, но Гарак не двинулся, лишь поднял голову и внимательно оглядел любовника. Ответом была едва заметная улыбка; взгляд из-под полуприкрытых век чуть задержался на влажных ярких губах, затем скользнул ниже. Гарак с легким неудовольствием, отдаленно похожим на стыд, понял, что его собственный член уже не скрывается в паховых складках, но Башира совершенно не смутила столь однозначная демонстрация желания, он только сглотнул и приподнялся на локтях, приглашающе раздвигая длинные ноги. Гарак немедленно захотел уложить его обратно, а еще лучше – сделать так, чтобы у землянина вообще закончились силы и желание шевелиться, и он с угрожающим высоким рыком подался ближе; Джулиан не отреагировал. То есть он довольно вздохнул и запрокинул голову, самостоятельно подставляя хрупкую шею, но кардассианцу было этого недостаточно, он хотел обладать, подчинять, а не видеть в чужих действиях снисходительное послушание...       Внутренний голос спросил его, насколько реалистичным было это желание. У Гарака не было ответа, у него вообще мало что осталось от первоначального настроя, безудержное желание целовать и ласкать этот тонкий стан целиком подчиняло его себе. Хотелось попросту наброситься на Башира и растерзать его за те неконтролируемые чувства, которые землянин вызывал в нем. Хотелось, но Гарак взял себя в руки – возможно, последний раз за вечер.       И все же с каждым поцелуем, с каждым ненасытным толчком в податливо прогибающееся навстречу тело он понимал, что безнадежно проигрывал. В конце концов, он совершенно не учел, что Джулиан и есть его главная слабость...       ...что они и есть главная слабость друг друга.

Hence, to fight and conquer in all our battles is not supreme excellence. (Следовательно, не в том высшее мастерство, чтобы сражаться и побеждать.) Supreme excellence consists in breaking the enemy's resistance without fighting. (Высшее мастерство есть искусство сломить сопротивление врага, не сражаясь.)