в северном городе

тэхен, на самом деле, едва ли может писать — бумага словно наждачка, а карандаш — лезвие, которое ранит. чонгук шепчет “ты же знаешь, ты не обязан”, и тэхен закрывает глаза. он плакал последние несколько дней — дни окрашены в серый — и серые дома вокруг впитывали его печаль и возвращали обратно. они знали, что вечная жизнь — проклятье. юнги старел на их глазах — сначала у него появились седые волосы, и тэхен тогда плакал, потому что начал осознавать — юнги однажды их оставит; после он перестал часто выбираться из дома, предпочитая просто проводить время с хосоком — они были прекрасной парой и старели они вместе — и шутили над этим тоже. чонгук и тэхен были единственными молодыми и такими старыми словно прогнившие доски у нового корабля внутри. — как хосок теперь, — шепчет тэхен и трёт глаза. больно. чонгук целует его в лоб и улыбается — ломаные кривые, кожа вздувается нарывами от таких улыбок. тэхен хочет сказать: не улыбайся, если тебе больно. (но чонгук всегда улыбается, когда у него болит; это то, как он переживает это) — я думаю, юнджи о нем позаботится, — чонгук смотрит на кусок письма. — ты молодец, тэ. — я люблю тебя, — невпопад говорит он. — не оставляй меня. — никогда. /// они заносят письмо хосоку и тот даже искренне им улыбается. через три часа у них самолёт и долгий перелет в америку. тэхен трёт глаза и ежится. холодно. зима. он вспоминает строчки из своего письма и смаргивает — желание опять заплакать. чонгук крепче сжимает его ладонь и ведёт к такси. /// — он серьезно написал “на небесах холодно, юнги, надеюсь ты вытащил своё любимое чёрное пальто и оделся тепло”? юнги фыркает. — да. нет никаких небес. только какое-то другое — прозрачно-эфемерное, лёгкое — и свободное. он улыбается своему другу — тот покинул их гораздо раньше, и тэхен тогда кричал бессильно и временами беззвучно, — и говорит: — но сегодня тут действительно прохладно. юнги прикрывает глаза. (тэхен оборачивается на дом хосока в последний раз и искренне улыбается — даже если и грустно)