Породистые элитные рысаки

             Купец первой гильдии, почетный гражданин славного города Замухоморинска, что стоит на реке Карпухе, видный и статный молодой альфа Ксенофонт Маристодонтович Емелько торговал редкими породами благородных рыб, за которыми каждое лето снаряжал большой обоз на север, аж до самого Холодного Моря. Как правило, под крыло его охраны пристраивались купцы попроще — второй и третьей гильдии, которым даже сообща было дороговато пускаться за ценной древесиной, моржовыми жиром и китовым усом. В этот раз Ксенофонт привез с собой не только богатый товар, но и новый контракт с пушным заводчиком из Хребенска на торговлю дорогими мехами. А также сына этого заводчика — милого скромного омеженьку Пафсикакия.       На свадьбе гулял весь Замухоморинск, включая несколько ближних сел и даже парочку дальних деревень. Пафсикакия Логгиновича без лишних проволочек внесли в Купеческое свидетельство его мужа, по такому случаю молодых осы́пали подарками и деньгами, и еще долго стар и млад вспоминали развеселую венчальную неделю самого щедрого купца всей волости.       Счастье свое Ксенофонт разумно напоказ не выставлял, чем бесконечно разочаровал городских сплетников. Однако всю жизнь прятать за высоким забором усадьбы свое северное сокровище было глупо, да и невозможно, и всего через месяц молодожены стали появляться в театре, на променаде у набережной и в других приличных местах. Среднего роста светленький Пафсикакий сначала вызывал всеобщее любопытство, а вскоре после более близкого знакомства — тихий восторг и умиление. Даже супруг конезаводчика Дормидонта Фомича, который прочил купца Емелько себе в зятья, не нашел, к чему придраться в облике и поведении «этого северного мальчика».       Осенняя ярмарка в этом году вышла знатная. Земля уродила на славу, лес щедро одарил людей грибами, ягодой, орехами и зверьем. Из далекой Фиопии, где живут чернолицые высокие воины и умелые мастера, пришел большой поезд ярких тонких тканей, и юные омежки толпились у красочных палаток, вызывая ослепительно белые улыбки на шоколадных лицах торговцев. Из чопорной и сухой Ангони худощавые, затянутые в черное сукно, с длинными белыми лицами гости привезли тонкого литья ажурные мониста и приукрасы с драгоценными камнями, за которыми ходили по Подлому Морю аж до самой Новой Земли.       Больше всего, конечно, было купцов своих, берендеевских. Торговали они чем только душа пожелает, а заодно и тем, что ни одна душа не желала, но это все равно втюхивали. Крики, музыка, смех, а где-то и ссоры разносились далеко за пределы Торжища. По этому шумному и веселому месту и прогуливались, нежно держась за руки, Ксенофонт Маристодонтович и Пафсикакий Логгинович.       — Пойдем посмотрим парчу? — предложил заботливый муж, наклоняясь к своей самой большой драгоценности.       Драгоценность одарила его сияющим взглядом синих глаз и отказалась.       — Давай лучше в зелья сходим? От нас с тобой после рыбного ряда так пахнет, что надо постоять где-то, где травы и масла́ — чтоб выветрилось да новым, ласковым напиталось.       — Ну как скажешь, — не стал спорить собаку съевший на сложных торгах купец и едва не прослезился от умиления.       Они почти дошли до ароматного ряда, когда Ксенофонта перехватил городской голова Ефраксий Аверкиевич Тутанькин. Купеческих дел мастера чинно раскланялись и завели обязательный неспешный разговор о делах, трудностях, убытках, нерадивости служащих и воровстве приказчиков. Пафсикакий смирно стоял подле своего альфы, задумчиво облизывал петушка на палочке и в нужных местах нежно улыбался городскому управителю.       Минут через двадцать ему стало совсем скучно, и молодой омега стал исподтишка поглядывать по сторонам. Ни для чего, просто из любопытства. Долетавшие от ближайших лавок запахи «заморского парфума» начисто отбили у него желание заходить в эту часть ярмарки, а заодно и нюх. Поэтому восхитительного аромата свежего навоза, доносившегося из-за благовоняющих лотков, он не чувствовал. Но очень хорошо слышал мычание, блеянье, хрюканье и бодрое кукареканье.       Живность Пафсикакий любил. Новорожденные ягнята вызывали у юноши неконтролируемые приступы восторга, а над корзинкой с котятами он и вовсе мог слезу пустить.       Альфы тем временем наговорились о делах, обругали вялых продавцов и скупых покупателей — чтоб не сглазить бойко начавшийся торг — и обратили взоры на омегу. Городской голова с отеческими нотками в голосе спросил, куда с таким интересом поглядывает столь дивное создание.       Дивное создание залилось румянцем, став еще краше, и скромненько попросилось поглядеть на зверушек.       — О, да ты никак, Ксенофонт Маристодонтович, жеребца выбирать собрался? Али кобылку? Для зазнобы-то твоей, поди, лошадёнка спокойная нужна. Нынче, говорят, хороших жеребят из Кобинска пригнали. Пойдемте, что ли…       — Да нет, — задумчиво проговорил Ксенофонт и вопросительно глянул на своего омеженьку. Омеженьке уже было плевать, куда идти и на кого смотреть — лишь бы стронуться с этого места и оказаться подальше от удушающих ароматов. Безошибочно определив желания Пафсикакия, купец почесал в затылке — и на него снизошло озарение. — Мы б лучше на птичий базар заглянули. Ты как, сердце мое, хочешь на маленьких собачек полюбоваться? Или, может, котика заведем?       — Да! — радостно закивал Пафсикакий, да так усердно закивал, что петушок его свалился в дорожную пыль.       Ефраксий Аверкиевич прикрыл один глаз и малость втянул голову в плечи, ожидая причитаний и слез, но не тут-то было. Ксенофонт стал успокаивать своего любимого, что купит новый леденец, но тот отмахнулся, схватил мужа за руку и потянул в сторону мычаще-блеющего загона, приговаривая: «Быстрее, быстрее!»       — Какой он у тебя покладистый, — пробормотал голова с оттенком зависти в голосе и поспешил следом за молодоженами.              Над птичьим базаром стояли гам, писк, трель и щебет, а заодно и ор сотен человеческих глоток — люди пытались торговать и торговаться сквозь поднятый мелкой животиной шум.       Пафсикакий, обычно скромненько прятавшийся за своего альфу, чуть ли не бежал впереди купцов, кидаясь то к одному вольеру, то к другому. Глаза его горели искренним восторгом, с губ не сходила счастливая улыбка. Ксенофонт не поспевал за стремительным омежкой и лишь старался не выпускать того из виду. Градоуправитель и вовсе плелся позади, шумно отдуваясь и поминутно промокая взопревшую лысину большим клетчатым платком.       — А вот посмотрите сюда! — заголосили где-то впереди, да так зычно, что и люди расслышали, и звери притихли — не иначе от удивления. — Только сегодня, только для вас! Самая модная забава в галантном Люфире, самое захватывающее зрелище в нашем царстве Берендеевом! Проезжали мимо, да не смогли проехать! Завернули к вам людей повеселить, тварям божьим добрых хозяев сыскать! А вот лучшие… — тут позади дурным голосом заорал петух и слово в шуме почти потонуло, — …саки! Породистые элитные бегуны, никто не догонит, даже не заметит — летят как ветер! Подходи, торопись! Покупай редкую живность!       Пафсикакий обернулся к мужу, радостно и одновременно вопросительно посмотрел в глаза. Ксенофонт расплылся в улыбке и кивнул. Глядя на них, Ефраксий Аверкиевич только головой покачал. Омега тем временем уже подпрыгивал, пытаясь заглянуть через спины столпившихся у небольшого ящика людей.       Зазывала продолжал расхваливать неведомых беговых зверей, умещающихся в средней высоты длинном коробе. Поглядев на потуги Пафсикакия, Ксенофонт расправил плечи, выпятил грудь, лихо заломил шапку и во всю мощь гаркнул:       — А ну расступись, добрый люд! Дай полюбопытствовать и нам, грешным.       Толпа отхлынула, пропуская высокого богато одетого детину, солидного купца и очаровательного омежку, тянущего любопытный остренький носик к заветному ящику. Они приблизились к зазывале втроем, и тот спал с лица, завидев гильдейскую нашивку на вороте Ксенофонта и отличительный знак городского головы на груди Ефраксия Аверкиевича, но быстро взял себя в руки и ослепил новых зрителей щербатой улыбкой.       — А кто там у вас? — с замиранием сердца спросил Пафсикакий, в предвкушении невиданного дива хлопая длинными ресницами на продавца. Тот разинул рот, наповал сраженный ласковым взглядом и неземной красотой, гулко сглотнул и уже не так громко и залихватски промямлил:       — Лучшие беговые экземпляры, милостивый государь. Нигде таких не найдете. Желаете взглянуть?       Омега закивал, радостно улыбаясь, и продавец диковинки снял с короба крышку.       Над замухоморинским Торжищем разнесся истерический визг испуганного омеги.              Пафсикакий рыдал и не мог остановиться. Ксенофонт на руках отнес свое сокровище под навес уличной таверны, усадил в самый тихий и спокойный уголок. Над обливающимся слезами омегой стоял растерянный трактирщик и обмахивал юношу тонкой разделочной досочкой. Под руками у отца вертелся корчмаревский сын, то и дело пытаясь подсунуть Пафсикакию кружку воды. Градоуправитель топтался позади всех, сокрушенно вздыхая и прорабатывая стратегическое отступление с места действия, то есть банальный и позорный побег.       Ксенофонт с перекошенным от испуга и волнения лицом нависал над своей драгоценностью, гладил по голове и неубедительно просил успокоиться.       — Фоня! — всхлипывал омега, трясущимися пальцами цепляясь за подол мужниного кафтана. — Фонечка! Там… там…       — Ну что, что? — волновался Ксенофонт.       — Фо-о-онечка! Там… тарака-а-а-аны!!!       Корчмарь с городским головой переглянулись и синхронно сплюнули с досады. Этого недостойного жеста никто не заметил, потому что Пафсикакий продолжал взахлеб рыдать, а Ксенофонт не видел ничего вокруг. Про корчмаренка никто не подумал.       — Ну да, — растерянно проговорил Емелько. — Прусаки. Этот жулик так и кричал, когда народ созывал: породистые элитные прусаки. Я думал, ты знаешь, на что собрался смотреть, — в голосе купца звучало неподдельное сочувствие.       — Я думал, там ры… ры… рысаки-и-и-и! — за этим сногсшибательным заявлением последовала новая волна слез.       Теперь уже и Ксенофонт удивленно переглядывался с головой и трактирщиком.       — Радость моя, — тоном лекаря человеческих душ начал он, — где ж ты видел рысаков такого размера? Даже пони — и те поболей ишака будут… Что ж ты у меня наивный-то такой?       — Да-а-а? — с обидой в голосе прорыдал Пафсикакий. — Наи-и-ивный! Я ж у бати на ферме за зверьем ходил, ты же знаешь — он горностая разводит, песца, лисиц вот о том годе пробовал, да они сильно хитрые! Он и… и… ик… их! Он их породы улучша-а-ает! А потом на волю отпуска-а-ает! Я думал, это тоже какие-нибудь… для развлечений рысаки-и-и! Карликовые!       — Ну Пафсикакушка! — принялся сюсюкать Ксенофонт, присаживаясь на корточки перед своим ненаглядным омеженькой. — Ну солнышко мое ясное! Не расстраивайся ты так, подумаешь, ошибся! Такая сутолока на ярмарке, такой гам, что ничего не разобрать. Да если хочешь, мы с тобой сами этих карликовых рысаков выведем, а? Еще налюбуешься на такую диковинку!       Пафсикакий почти успокоился, размазал слезы ладошкой по пухлым розовым щечкам и блестящими влажными глазами улыбнулся мужу.       — Ну что ты, Фонечка, — сказал он словно малому ребенку, — какие карликовые рысаки? И я не расстроился вовсе.       — Что ж случилось, что ты так рыдаешь?       — Ты не представляешь себе, — с чувством ответил Пафсикакий, проникновенно глядя мужу в глаза, — как я не люблю тараканов! Они такие противные! — омега передернул плечиками. — Фу!       Ксенофонт счастливо улыбался, сжимая в ладонях тонкие пальчики своего ненаглядного, корчмаренок таращил на них глаза, его отец бочком-бочком продвигался к своей конторке, надеясь под шумок угостить дорогих гостей не менее дорогим люфирским вином и анжесськой кряквой в кислой ягоде апельсине. И только Ефраксий Аверкиевич задумчиво потирал подбородок, размышляя, как теперь отловить смывшегося с торга тараканьего заводчика и где в городе проводятся нелегальные тараканьи бега.