Два имени

Это всегда происходит в одно и то же время. После третьего раза Ойкава даже завёл дневник. В свой восемнадцатый день рождения он просыпается с точным знанием обо всех своих прошлых жизнях и о том, что в двадцать пять его жизнь будет окончена. Он ещё ни разу не отметил свой двадцать шестой день рождения. В их мире день, когда человеку исполняется восемнадцать, — решающий. Самый важный, самый значимый. Кроме того, что это день совершеннолетия, это ещё и день, в который на руках появляются два заветных имени. Имя соулмейта на одной и имя заклятого врага на другой. Для Ойкавы этот день буквально день пробуждения и прозрения. Когда Ойкава просыпается, кажется, в седьмой уже раз, он ничуть не удивляется тому, что на одной его руке красуется привычное уже до боли и столь же ненавистное «Куроо Тетсуро», а на другой — «Ушиджима Вакатоши». Ойкава не знает, кто ему этот Куроо Тетсуро — друг, враг или соулмейт, потому что никогда не видел его. Но каждое восемнадцатилетие он смотрит на это имя и понимает, что не доживёт до двадцати пяти. Впрочем, Ушиджима точно не его соулмейт, стало быть, это Куроо. Проходит ещё несколько минут, пока Ойкава не садится на постели, озарённый внезапным пониманием. Он впервые знает. Во все предыдущие разы пару этому загадочному Куроо составляли не менее загадочные для Ойкавы имена людей, которых он никогда не встречал, так что он и понятия не имел — где кто, но теперь… Теперь. — Это же здорово, — привычно улыбается Иваизуми через несколько часов, когда они встречаются в кафе. — Твой заклятый враг всего лишь соперник в волейболе. А кто этот Куроо, ты его знаешь? — Нет, — легкомысленно отвечает Ойкава, потягивая молочный коктейль из трубочки. Он думает, что это очень мило со стороны богов — дать ему Ива-чана в вечные спутники, но не возвращать ему память. Ойкава просыпался семь раз и все семь раз Иваизуми был рядом с ним — как друг, как брат, как вечная поддержка — но Иваизуми не помнит об этом, а все рассказы Ойкавы принимает за богатую фантазию и сны. И пусть. Ойкава всё равно благодарен. Благодарен и очень воодушевлён, потому что в этот раз всё иначе и у него есть надежда. Хотя раньше тоже уже было по-другому. Однажды Ойкава проснулся девочкой. «Интересненько», — сказал тогда он, а больше ничего не сказал, потому что что тут скажешь, если восемнадцать лет ты носил красивые длинные кимоно и тонны белил на лице, а потом просыпаешься и понимаешь, что во всех прошлых жизнях ты носил штаны. Ойкава посмотрел в зеркало, улыбнулся и попытался втянуться. К его — точнее, её — счастью в этой жизни тоже был Иваизуми. Иваизуми был сыном её воспитательницы, прибегал по вечерам и говорил, что «такой красивой госпоже уже давно пора выходить замуж, а раз её соулмейт нигде не появился на горизонте, то нужно выходить замуж по расчёту». Ойкава смеялась, трепала его по волосам и просила рассказать какую-нибудь волшебную историю. Иваизуми знал их много, а Ойкава — почти никаких. Ойкава вышла замуж по расчёту за капитана императорской армии на двадцатом году жизни и забрала Иваизуми с собой в новый дом. Её муж был замечательным человеком, не в последнюю очередь потому, что отсутствовал дома примерно десять месяцев из двенадцати, точно знал, кто его соулмейт и не имел никаких требований к Ойкаве, кроме как изображать примерную жену на публике эти самые два месяца. У них были даже разные футоны, так что Ойкава была замужем и в то же время нет. Она прожила так целый год прежде чем началась война, забравшая жизнь у её мужа, Иваизуми, а затем и у неё самой. Пожалуй, она была рада, что не успела обзавестись детьми. Странно, но Ойкава никогда не мог вспомнить ни одну свою смерть. Он помнит жизнь в мельчайших деталях — одежду, знакомых, друзей, дома, события, но смерть — никогда. Нет, он помнит, что умер, и помнит, от чего. Но не более того. Вот, например, в самый первый раз, когда он был ещё самым обычным молодым человеком, жил в небольшом доме вместе с большой семьёй и собирался стать лекарем, Ойкава утонул. Он помнит всё. Помнит, как утром позавтракал яблоком, как попрощался с младшей сестрой — смешливой тринадцатилетней девчонкой, у которой ладони постоянно были в ссадинах, со старшими братьями, с дедом — он тогда ещё попросил принести ему из соседней деревни, где Тоору учился мастерству, рисовых лепёшек, с матерью и отцом. Ойкава помнит, что вышел из деревни и пошёл по дороге. И в следующий момент вода уже смыкается над его головой, а все чувства исчезают во тьме. Ойкава помнит и другой раз. Он жил в большом богатом доме, который достался им с сестрой от родителей, у них было три кошки и целый штат прислуги. Утром шёл дождь, так что они с сестрой полдня играли в сёги, а затем пошли обедать. И вот Ойкава уже видит только стремительно приближающийся стол и темноту. Его отравили, но он почему-то совершенно не помнит, что случилось с его сестрой и была ли она там вообще. Они ведь обедали вместе. В прошлый раз Ойкава даже сгорел. Проснулся от дыма и криков с другой стороны двери в его комнату, попытался встать и рухнул во тьму. В следующей жизни он прочитал в какой-то книжке о культуре, что его дом поджёг завистник, а теперь на его месте отстроено новое здание — консерватория имени его самого. Ну да, Ойкава в том времени был гениальным скрипачом. Завистников было много. Единственное, в чём Ойкава уверен и что помнит отлично, так это ощущение того, что он не один. Каждый раз в момент его смерти кто-то был с ним — рядом, за дверью, держал за руку или и вовсе обнимал, но кто-то был. И Ойкава не имеет ни малейшего понятия — кто это. Он не знает, почему перерождается снова и снова с одним и тем же именем на запястье. Не знает, когда это закончится и закончится ли. Иногда Ойкава хочет, чтобы его соулмейтом был Иваизуми. Такой хороший, добрый, верный Иваизуми, способный вправить ему мозг, когда это необходимо, и поддержать в трудную минуту. Когда-то Ойкаве казалось, что в момент смерти с ним именно Ива-чан, но потом он решил, что нет. Ойкава не помнит почему, но он уверен, что это не Иваизуми держит его за руку, когда мир гаснет. И Ойкаве не нравится то, что он не помнит. Иваизуми уговаривает Ойкаву поехать с ним в Токио на неделю, потому что они оба идут в Токийский и нужно хоть примериться к городу прежде, чем начинать жить в нём. В общем-то, Ойкава совершенно с ним согласен. И даже предлагает место, с которого нужно начинать, — клуб. Идея эта предсказуемо заканчивается тем, что Ойкава оказывается под утро на берегу озера в парке с каким-то незнакомым ему горячим парнем, который просто охеренно целуется. Потому что Иваизуми ушёл домой как настоящий зануда, а Тоору не стал терять времени даром. — Забыл спросить. Как тебя зовут? — интересуется Ойкава, когда солнце уже красит землю в розовый, а глаза начинают слипаться от усталости. Они обошли половину Токио этой ночью, много целовались и смеялись, но Ойкава спрашивает только сейчас. — Как твоего соулмейта, — усмехается парень, отбрасывая чёлку с глаз и расплываясь в улыбке. — Куро-чан, значит, — тянет Ойкава, и парень напротив кажется удивлённым несколько секунд, прежде чем снова улыбнуться. — Точно знаешь, кто из этих двоих твой соулмейт, или это имя просто больше тебе нравится? — интересуется горячий парень с чёлкой. — Да, пф, Ушивака — мой соперник в волейболе, тут и думать нечего. А вот Куроо, — Ойкава снова опускается на землю и несколько секунд задумчиво сверлит запястье взглядом. А потом вскидывается, поднимает голову и смотрит на своего нового знакомого наигранно весело, ухмыляясь. И этот самый знакомый уже точно знает, что это означает. И они целуются, ни говоря ни слова, ещё, кажется целую вечность, и Ойкава чувствует горячие ладони под своей футболкой и колено между бёдер, и даже не видит в этом ничего такого, но на этом всё и заканчивается, потому что… Потому что Ойкава засыпает посреди поцелуя, вот почему. — Тебя принёс какой-то парень, — укоризненно говорит Иваизуми вечером, когда Ойкава уже отоспавшийся сидит на полу в номере и пьёт принесённый заботливым другом кофе. — Ты был совершенно в невменяемом состоянии и называл его «Куро-чан». Интересное у тебя знакомство с соулмейтом вышло, однако. — Да нет, это не настоящее его имя. Мы просто договорились, что я буду так его называть, — тянет Ойкава, откидывая голову на стоящую позади мягкую кровать и смотря в потолок. Иваизуми несколько секунд задумчиво смотрит на него, расхаживая по комнате, потом садится рядом и протягивает какой-то бумажный квадратик. — Он просил тебе передать, когда проснёшься. Ойкава отвлекается от потолка и забирает из рук Иваизуми квадратик, который оказывается старой чёрно-белой фотографией. На ней Ойкава обнимается с тем самым парнем и лучезарно улыбается в камеру. На них обоих — смокинги, у Ойкавы в руках скрипка, а календарь на заднем плане показывает год, в который Ойкава умер в прошлый раз. На обратной стороне снимка почему-то знакомым почерком выведено: «Жду в гости». И Ойкава вдруг понимает, что он знает адрес. — Кажется, у меня появились дела, — говорит Ойкава, отставляя стаканчик с кофе и вскакивая, а затем несдержанно хватает Иваизуми за руки, смотря прямо в глаза. — Я знаю адрес, понимаешь? И это фото. Не может быть. Не может быть… Ойкава мечется по комнате, одеваясь, причёсываясь и пытаясь запихнуть в себя булочку одновременно. Так мало времени, так много дел. — Я очень должен уйти. Но я вернусь! — пояснил он, оборачиваясь к Иваизуми, скептично смотрящему на него. — И принесу пиццу! Будем смотреть всякие фильмы, а пока… Извини-извини. — Это правда моё имя, — кивает Куроо, когда Ойкава стучится к нему в квартиру. Ту же, что была сто лет назад, правда, теперь это совершенно другое здание, но та же улица и та же квартира, что раньше была в другом корпусе, а теперь на сорок седьмом этаже небоскрёба. Ойкава заходит внутрь и осматривается. Ничего особенного не бросается ему в глаза — квартира как квартира. Просторная, светлая, со вкусом обставленная. Ойкава садится на диван, а Куроо ставит перед ним стакан с соком. — И второе имя на твоей руке — тоже моё, — продолжает Куроо, садясь рядом с ним. Ойкава вскидывает взгляд, смотря на него неверяще, потому что это чушь какая-то, но Куроо выглядит довольно серьёзно. Некоторое время они молчат. Ойкава смотрит на Куроо, а Куроо — на Ойкаву. Изучает его взглядом, скользит по чуть дрожащим пальцам, по коленям, обтянутым джинсами, по ключицам, которых касался вчера поцелуями, а затем протягивает руки. На его запястье написано «Ойкава Тоору», а на втором — «Куроо Тетсуро». Ойкава вздрагивает. — Да, всё верно. Если ты мой соулмейт, то мой злейший враг — это я сам. В общем-то, так и есть, но давай обо всём по порядку, — Куроо устраивается удобнее, готовясь рассказывать. — Во-первых, я бессмертный. Подожди, ничего не говори, я знаю, звучит невероятно, но ты семь раз перерождался, так что, допустим, бессмертные существуют. Куроо выжидающе смотрит на Ойкаву, и тот кивает в знак согласия. Хорошо, бессмертные существуют. Как инопланетяне. Почему бы и нет. Куроо кажется удовлетворён такой реакцией, поэтому продолжает. — И во-вторых, ты точно мой соулмейт. Твоё имя на моей руке с самого рождения, которое произошло, вообще-то, ещё даже до твоего рождения. Если предположить, что наша первая встреча — это твоя первая жизнь, то я родился примерно за пятьсот лет до тебя. Очень долго ждал встречи, — Куроо улыбается, а Ойкава думает, что тот и правда долго ждал. И это так мило, вообще-то, но потом он вспоминает, что тоже долго ждал и откладывает умилённую улыбку на потом и хмурится. — Мы встречались в мою первую жизнь? — И во вторую, и третью, и вообще во все, — кивает Куроо. — Мы каждый раз встречаемся в течение года от твоего совершеннолетия, как правило, заводим отношения, а потом ты умираешь у меня на руках, после чего я хожу в трауре несколько десятков лет, ожидая, пока ты переродишься. И что бы я ни делал, я никак не могу разорвать этот порочный круг. Более того, я сам же и оказываюсь косвенной причиной твоей смерти. Но обычно ты называешь не то имя, другое. Куроо берёт Ойкаву за руки и проводит большими пальцами по его запястьям, и Ойкава чувствует, что этот жест ему как-то неуловимо знаком. — Обычно оба имени — мои. Только Куроо Тетсуро — это то имя, под которым я родился, а второе — то, под которым живу сейчас. Когда ты бессмертный, приходится менять имена. И вот, каждый раз, когда мы встречались, и я шутил, что меня зовут как твоего соулмейта, ты называл второе имя. Каждый раз, — Куроо снова смотрит на руки Ойкавы и качает головой, — кроме этого. На твоей руке не просто не моё имя, ты знаешь, что я твой соулмейт. И правильно назвал меня. Обычно я не рассказывал тебе, что мы уже встречались, потому что не думал, что ты можешь вспомнить. Ты никогда не помнил меня. — Сейчас помню! — торопливо восклицает Ойкава, сжимая руки Куроо. — Ну, то есть, не помню, но хочу вспомнить. Я… Я же каждый раз просыпаюсь с мыслью о том, что умер, так и не встретив соулмейта. — Да, ты не помнишь меня, как твой друг не помнит ни одну из своих прошлых жизней, — кивает Куроо, улыбаясь, и Ойкава очень хочет его поцеловать. Вот так сразу. Наверное, такое уже было и не раз, но Ойкава не помнит. Он просто хочет испытать это заново, почувствовать, ощутить. Ойкава подаётся вперёд, оказываясь близко-близко к лицу Куроо. — Можно? — выдыхает он, замирая, и сокращает расстояние до нуля, получив согласие. И они целуются снова, как вчера, до тех пор, пока воздух в лёгких не кончается, а губы не начинают гореть. И это в сотню раз лучше, чем вчера, потому что теперь Ойкава понимает, вспоминает, что так уже было и было хорошо, а потом всё кончилось. И это заставляет его отстраниться, облизнуть губы и залпом выпить полстакана сока. — Продолжай, — просит Ойкава, садясь на некотором расстоянии, чтобы не сорваться снова. И Куроо продолжает. — В первый раз мы встретились, когда я пришёл передать овощи сестре моей «матери». Жене лекаря, у которого ты учился мастерству, — Куроо задумывается ненадолго, очевидно, вспоминая подробности, а Ойкава вдруг тоже вспоминает, как сидел и слушал сенсея, когда раздался стук в дверь и вошёл молодой красивый парень. — Ох, мальчик мой, вот спасибо и матери своей спасибо передавай, сами-то мы без урожая в этом году, — тут же запричитала жена лекаря, вставая, чтобы забрать из рук парня корзину. А Ойкава замер и забыл как дышать. Куроо — а тогда его звали Секитан — подождал его после занятий и проводил до деревни. Они сразу нашли общий язык, так что быстро сдружились и стали встречаться после занятий, а в дни, когда их не было, и по утрам, чтобы провести время вместе. А со временем это переросло в нечто большее. — Я опоздал тогда. Был занят поручениями семьи и пропустил время, когда мы должны были встретиться, — немного виновато вздыхает Куроо. — И ты пошёл ко мне сам, видимо, устав ждать. Но не дошёл. Самая короткая дорога в мою деревню была через реку, а мост — неустойчивая конструкция, с которой ты и сорвался. Я успел нырнуть за тобой, потому что как раз шёл навстречу, но было слишком далеко, и к тому моменту, как мы всплыли, твои лёгкие уже были полны воды. Ойкава кивает. Он помнит. Вот почему ему казалось, что кто-то держал его за руку. Куроо и держал. — А во второй раз? Во второй раз они встретились в городе. Куроо был помощником в местном храме, а Ойкава приехал с матерью молиться за упокой близких. Тогда всё отдавало лёгкой неправильностью, запретностью и в то же время волшебством. Куроо жёг свечи, заводил ветер и показывал ему звёзды. А потом Ойкава умер от гангрены, порезав палец о церемониальный серп. Куроо молился за него каждый день, но Ойкава таял на глазах, улыбался и просил просто подержать его за здоровую руку. В третий раз Ойкаву повесили. Его обвинили в том, что он убил главу богатого и влиятельного дома, потому что видели выходящим из него ночью. Куроо был сыном этого дома, и выходил Ойкава именно от него, но в тот момент, когда шёл суд Куроо был в отъезде, а Ойкава не мог раскрыть их тайну. Тетсуро успел как раз к казни. Ойкава падал в его руки, не долетел совсем чуть-чуть. Куроо рассказал, что настоящего убийцу тогда нашли немного позже, а семье Ойкавы выплатили большую денежную компенсацию. Но никакая компенсация не вернёт жизнь, и они оба это понимали. В четвёртый раз Ойкава родился женщиной, а Куроо был правой рукой её мужа. Ойкава вспомнил. Да, так и было. Они с Куроо полюбили друг друга ещё до свадьбы, но Ойкава уже была отдана другому, а Куроо не мог нарушить клятву верности, данную капитану. Даже ради любви. Именно отряд Куроо тогда защищал семейный дом, но Ойкава отлучилась, чтобы собрать лесных цветов, и нарвалась на вооруженный отряд противника. Куроо держал её на руках, пытаясь заткнуть кровоточащую рану под сердцем, а Ойкава просила его не сдаваться и жить дальше. Смешно. В пятый раз, тот самый, когда его отравили, отравителем оказалась сестра Ойкавы. Куроо был её возлюбленным, и, поняв, что Тоору привлекает его гораздо больше, чем она сама, девушка решила избавиться от конкурента. Куроо, который, к слову, помогал ей подтянуть литературу, тогда обедал с ними. И успел увидеть только, как Ойкава падает, не успев сделать последний вдох, и кривую улыбку его сестры. Такого предательства не прощают, и Куроо без тени сожаления добился того, чтобы девушку упекли в больницу для душевнобольных. Огромный дом остался без наследников, а Куроо забрал трёх котов к себе. Шестой раз, когда Ойкава был известным скрипачом, они проводили вместе дни и ночи напролёт. Куроо за годы своей жизни в совершенстве освоил рояль, Ойкава играл на скрипке. Они были частью одного оркестра, одного дома, потому что Ойкаве был не просто знаком этот адрес. Он жил здесь вместе с Куроо. Они пили шампанское, играли концерты и были бесконечно, невероятно счастливы. До тех пор, пока не переехали в другой дом на месяц, так как в их квартире был ремонт. Именно этот дом и подожгли. Куроо пытался выбить дверь в спальню, но та уже была заблокирована упавшей балкой. И Ойкава не успел даже толком проснуться, прежде чем умереть. — Я спустился вниз, чтобы приготовить тебе завтрак, — вздыхает Куроо, завершая свой рассказ, и Ойкава тянется, чтобы обнять его. — А в результате снова потерял. — Ну, теперь я здесь, — отвечает Ойкава, улыбаясь. — Буду учиться в Токийском, в одном городе с тобой. И даже если мне снова суждено умереть, у нас впереди несколько очень счастливых лет. Пожалуйста, проведи их вместе со мной. Куроо целует его вместо ответа, и Ойкава падает на диван, думая, насколько сильно обидится Ива-чан, если вернётся с пиццей он уже за полночь. Ойкава просыпается на рассвете. Через огромное панорамное окно неяркий солнечный свет заливает всю спальню, высвечивая разбросанную по полу одежду. Синеватые тени смешно ползут по спине Куроо, спящего рядом, и Ойкава прижимается поцелуем к его коже между лопаток, ненадолго задерживаясь там губами и вдыхая родной запах. — С днём рождения, — бормочет Куроо через несколько секунд, переворачиваясь и притягивая Ойкаву в свои объятия, чтобы поцеловать уже нормально и сонно улыбнуться. — Поздравляю. Теперь тебе официально двадцать шесть лет.