fisher's.iris.data.set

      — Тебе не кажется, что он милашка? — Лукас прислоняется к стойке в кафе и мечтательным взглядом провожает фигурку Чону, плавно скользящую от столика у окна до выхода. Дверь ему аккуратно придерживает Джехен, «какой-то хмырь, занимающийся лишь тем, что представляет наше бюро на тв» — как однажды метко выразился сосед Сюйси по поглощению пищи. Нет, не то что бы он был неприятным или недалеким — просто Цянь ценил в людях не слово, а дело. А дело, по его мнению, это никак не завязывать галстук по последней моде. И не улыбаться всякой короткой юбке или смазливому личику. Вообще, только сам он знал, что такое «дело» — остальные эту категорию еще не расшифровали.       — Хм, ну да, есть такое. Милый, — пожимает плечами Кун, лишь мельком посмотрев на «то», чем так был увлечен младший. Кима он знал долго и считал его неплохим малым. Разве что тот тоже не был занят «настоящим делом» (но он далеко не был таким же бездельником, как Джехен). В любом случае, особого интереса на данный момент для него он не представлял. Изучив спокойным — скорее, даже скучающим — взглядом забитые людьми интерьеры кафе, Кун опять уткнулся в чашку с ланчем.       Ел он медленно и рутинно. По всем правилам тщательно пережевывал лапшу, промакивал каждый кусочек мяса в соуснице и изысканно отправлял в рот. Если бы Лукас захотел посчитать зависимость движений челюстью старшего от количества поглощаемого и перенес ее на график, вышла бы красивая прямая под углом сорок пять градусов. Он бы тогда оформил это как научное исследование, представил это своему научному руководителю (по совместительству — самому Цяню), выпустил статью в научном журнале, и тогда Чону, милый Чону, работающий в отделе научной литературы, обязательно, наконец-то, заметил бы его. Он бы подошел к Лукасу после работы и, прикрывая ладонью смеющийся во все тридцать два зуба рот, сказал бы: «Знаешь, Сюйси, я прочитал твой текст и думаю, что ты достоен премии правительства!» А Лукас бы ему в ответ: «Для меня лучшей премией будет поход с тобой в кино!» И Чону обязательно бы согласился — он по определению не может отказаться от такого привлекательного предложения — и они бы вместе пошли в кино на глупый ужастик. А потом…       — Что-то ты замечтался, мой друг. Обеденный перерыв уже закончился, а ты даже не удосужился доесть и убрать посуду за собой, — Кун легко хлопает Сюйси по плечу, отходя от стойки, чтобы сдать поднос в место сбора грязной посуды. — Жду тебя в кабинете ровно через пять минут, время пошло.       Лукас разочарованно стонет и стукается головой о столешницу. Скоро с этими условиями он точно вздернется на шнуре где-нибудь в химлаборатории в подвале здания, привязав веревку к бюретке, что огромным небоскребом возвышалась к низенькому потолку. Весь отдел придет с ним попрощаться и проводить в последний путь. Кун, естественно, придет на его похороны в своем обыкновенном черном костюме. По-другому не бывает, он всегда в одном и том же, в незаметную серенькую полосочку. Потопчется на могилке, поругается на кладбищенскую грязь, прилипшую к недавно почищенным, лакированным ботинкам, прокашляется и произнесет:       — Лукас, мой самый любимый ученик, был умным человеком. Я сожалею, что наука потеряла такие кадры! — но, втайне ото всех, промокнет рукавом рубашки влажные от слез глаза… И это все обязательно под мелким моросящим «английским» дождем, чтобы как в кино.       А Чону наконец-то отлипнет от Джехена, подойдет к могилке, положит цветочки и тоже расплачется. И вообще, все будут плакать. Даже Джехен уродливо разревется (ключевое слово — уродливо), потому что поймет, что сердце Чону…       — Я не шучу, Сюйси, я вышвырну тебя из исследовательского бюро так же быстро, как ты сюда и попал, — пропел из дверного проема Кун, элегантно выставив ногу в облегающей точь-в-точь ткани костюма и держа ею дверь.       Лукас недовольно сморщился, словно сушеная слива, фыркнул в чашку и неохотно понес свой недоеденный обед в грязную посуду, чуть ли не уронив несчастный фикус, стоящий посередине залы. Растение печально пошатнулось, но вида не подало. Протискивающийся между столами Сюйси полностью с ним солидарен, и даже показал фикусу кулак типа «файтин, мы справимся, дружище». Кун закатывает глаза, надеясь, что никто кроме него это не увидел.

***

      — Итак, я надеюсь, что ты хоть что-то понял из теоретической части. Знаешь, я в химии не так уж и плох, но это не моя специальность. Я хотел было попросить Бэкхёна, он кафедру в университете ведет, но ему начальство на мозги капает. Из наших тоже все заняты. Поэтому, извини, мой милый друг, но сегодня твоим персональным репетитором по химическому анализу буду именно я, — Кун натягивает на себя пластиковые перчатки и хлопает резинкой так, что Лукас сам морщится. Старший, мало того, всегда был ходячим идеалом, «правильным мальчиком», так еще и обладал полностью атрофированным чувством боли.       Казалось, что ничто и никогда не могло возмутить его спокойного вида. Конечно, недостатки у Куна были. Например, в химии не идеал, по его же словам. И постоянно обращается к Лукасу как к «милому другу», хотя, наверняка, так не считает — и это младшего жутко раздражает. Сюйси вообще думал, что Цянь его ненавидит чистой ненавистью. Лукас бы сам себя ненавидел, будь он на его месте — какой-то шумный юноша, пытающийся в разработку статистической программы, носится вокруг тебя с документацией и канючит, если что не так.       — Кун, ты просил? — за спиной у Лукаса вырос какой-то шкет в частично чистом лабораторном халате, держащий пробирку сомнительного вида и запаха. Сюйси обернулся — источником звука, как он и догадывался, являлся Сычен, один из работников химической лаборатории. Вида он был весьма недоброжелательного. Хотя, впрочем, и в плохом расположении духа он был очень даже симпатичным. Его утонченные черты лица, которых могла удостоится разве что особа королевских кровей, портились лишь двумя «но»: чрезвычайно не выражающим никаких эмоций стилем жизни и огромными мешками под глазами, напоминающими своим цветом обозначение морских котловин на картах.       Кун кивает и улыбается. Забирает у Дуна темную пробирку, подносит ее ближе к лицу и машет ладонью у горлышка, дабы понюхать содержимое. Нос, как он сказал Лукасу, в пробирки сувать нельзя.       — Как и ожидалось от самого очаровательного работника нашего тусклого подземелья, шикарный раствор дитизона! — у Цяня улыбка расползается на все лицо; Сюйси готов авторитетно заявить новостным порталам, или даже позвонить в полицию, что в лесу что-то сдохло и надо искать труп. Потому что такое настроение у его научрука раз в сотню лет. Ей-богу, что-то произошло.       — Работаешь, значит, в вытяжном шкафу… А какие-то чертовы физматы разнюхались и пары пустили на всю лабораторию… Если вы траванетесь — я не виноват, вот так, — Сычен угрюмо смотрит исподлобья и засовывает руки в карманы. Топчется еще немного, с сомнением смотрит на пробирки, меняет местами конические колбы на соседнем столе с одному ему известными веществами. В конце концов, ему надоело смотреть на происходящие приготовления, и он решил отправиться обратно к себе в адское логово — там, по мнению Лукаса, самое место Дуну. — Вы это, главное, пробирки помойте, ага? А то эти практиканты такие неряхи, второй день после работы остаюсь, вас только не хватало, — шмыгает носом Сычен. Уже выходит из кабинета, как опять открывает рот: — Кун, конфету будешь?       — А? — Цянь не сразу понимает суть вопроса. Доходит до него, однако, не долго. — Да нет, спасибо. Я тут решил посидеть недельку на диете, а то в одежду не влезаю, — с этими словами он явно подтягивает брюки, маскируя это под якобы поправление лабораторного халата (но Лукас внимательный, от него ничего не скроешь).       — Вот и зря, отлично выглядишь.       Кун не успевает ответить, так как дверь спешно закрывается. Сюйси видит, что щеки у него все-таки немного поменяли цвет. Сегодня прямо-таки не день, а открытие за открытием.       Несмотря на то, что Цянь сегодня явно в хорошем расположении духа, его занудность никуда не делась. Он заставляет полоскать делительную воронку ровно пять раз и именно анализируемой водой, хотя чистота этой воронки была чуть ли не научно доказана вчерашними дежурными. Как только первый шаг был сделан, по методичке вторым — добавить пипеткой реактивы. Однако, на первый взгляд легкая задача обратилась в сложную, стоило лишь Лукасу набрать буферного раствора чуть больше, чем один миллилитр. Нет, он не был безнадежным глупцом, как могло бы показаться. Просто стоило ему спустить жидкость в пипетке до нужной отметки и чуть ослабить хватку пальцев, так она под действием давления взмывала вверх, образуя пустоты. На первый раз это было забавно. На второй — напрягало его сущность перфекциониста. На третий раз Кун тяжело вздохнул, выругался и дал другой измеритель — какую-то стеклянную палочку, название которой Лукас не знал.       — И как это работает? — заинтересованно поглядел на данное «чудо техники» Сюйси. Но вместо того чтобы объяснить, Цянь протягивает ему небольшую клизму позитивно-оранжевого цвета. Лукас сверлит ее напряженным взглядом. Переводит глаза на Куна. Лицо у старшего осталось типичным кирпичом. Со временем Сюйси набирается смелости, воздуха в грудь, и… — Куда ее сувать?       Многозначительная пауза. За окном на улице кто-то смачно ругнулся. Состояние окружающего мира шикарно описывало происходящее внутри нежной души Цяня.       — В задницу ее суй, в задницу! На кой-тебе на стадии гаструлы кишка образовалась, только для того, чтобы ты туда все сувал во имя великой химической науки! — Кун громогласно басит это на весь кабинет (стены в подвале тонкие, поэтому где-то в другом помещении одновременно хрюкает Сычен с коллегами) раздраженно хватает из рук Лукаса и «прибор», и клизму, и каким-то волшебным способом набирает ровно миллилитр нужной жидкости.       Сюйси тушуется пуще прежнего, уставившись в пол. Путем недолгого рассуждения он все-таки понял, что это оранжевое недоразумение надо было приложить к одному концу стеклянной трубочки и создать разницу в давлении, чтобы набрать так называемый «буферный раствор боратный» (судя по этикетке, кислотность — 8.0).       — Что, эта «великая химическая наука» не может придумать себе удобный способ измерения количества? — Лукас раздраженно фыркает, пока уже самостоятельно (и, впрочем, успешно) набирает миллилитры дитизона. Опять же, ему просто надо было приноровиться. — И вообще, можно было мне шприц дать, лучше с иголочкой — я брату уколы делал, с ними обращаться умею, тогда бы с первого раза набрал.       — Естественно, есть «удобные способы». Скажем так, автоматизированные. Но, во-первых, эти штуки лежат в кабинете у Сычена, и я тебе говорю, ты бы их ввек не получил бы. А во-вторых, — Кун ехидно хихикает, одобрительно гладя Сюйси по голове, когда тот полностью и по правилам выполняет второй пункт, — если бы ты хотел все быстро и с нанотехнологиями, то пошел бы к Джехену или Тэену. Вон, Минхен уже защитился и ушел в коммерцию, как крыса с корабля. Наша же задача — продвигать науку вперед! А с тобой, раз ты даже «буфер» набирать не умеешь, она только назад плетется…       Еще одна сверхспособность Куна — с небес на землю опускает он быстро, профессионально и с шишкой на мягком месте от падения. Но старший все равно гладит лохмы волос младшего и продолжает как ни в чем не бывало:       — Но ты не расстраивайся, это приходящее. Ты, к тому же, не химик. Я все-таки договорюсь с Бэкхёном, он тебе почитает материал на эту тематику, пару практических проведет… Я за то, чтобы ты разбирался в мелочах всех объектов твоих исследований, — Цянь снова разразился улыбкой, уже куда более теплой. Лукас смаргивает, не веря своим ушам. Нет, он не был «благодарно растроган», он скорее был неприятно удивлен, что из него вместо математика сделают химика-любителя, так еще и с благожелательного жеста руки своего же научного руководителя.       Картины ужасного будущего открывались перед глазами одна за одной, будто рассыпчатые страницы дешевой маньхвы из подземного перехода. Вот этот Бэкхён  — который на поверку обязательно окажется двухметровым бугаем в замызганном разнообразного типа кислотами костюмчике — приходит в их небольшую норку на третьем этаже. Кун с радостью выпихивает своего птенца из гнезда с щебетом, что «наконец-то, заживет, отчет сдаст, чертеж начальству нарисует и на свидание сходит». Тонкий писк младшего заглушается скрипом двери лаборатории. Перемена локации и композиции. Теперь Лукас в столпе яркого театрального света мешает под руководством огромного мужика раствор из таинственных кристаллов хлорида натрия. Должно быть, чтобы сотворить нечто великое. Его новый наставник лишь оценивающе кивает.       Через два года Сюйси обзаводится плешивой бородкой, заляпаным костюмом и прогрессирующим геморроем. Сидя в кабинете Куна, он листает ленту сообщества «Клуб любителей титрования» и вполне доволен жизнью. «Знаешь, Сюйси, — вдруг повышает голос со своего места Цянь, который теперь уже начальник отдела, — мы с Итуком подумали и решили, что тебе пора переквалифицироваться. К своей работе по дискретной математике ты не притрагивался уже год, поэтому, разреши мне представить — твой новый научный руководитель…» Дальше изображение покрывается мелкой рябью, в кадр с диким визгом о долгожданной прибавке за педагогическую деятельность к зарплате врывается Сычен. Конец фильма, воображение Лукаса лежит в глубоком нокауте.       — И что теперь?       — Ну, по методичке надо стоять и болтать это двадцать минут.       — Точно двадцать? Это не опечатка?       — Нашел у кого спросить. Я же сказал, я не химик. Болтай давай, ты мне что, не доверяешь?       Младший обреченно берет делительную воронку и активно делает из нее в своем воображении мексиканский маракас.       Лукас, несмотря на то что выглядел как типичный сорвиголова (и, отчасти, им и являлся), имел определенные успехи в области учебы. Поступив на математический факультет, он на протяжении нескольких лет правдами и неправдами работал над тем, чтобы получить красный диплом. В итоге, так и вышло, и пора было бы подумать и о магистратуре. В Китае оставаться не хотелось, поэтому методом научного тыка был выбран небольшой университет в Корее. Который с радостью принял иностранного студента, тем более — с такими успехами.       С научными руководителями все было куда хуже. В самом учебном заведении по выбранному Сюйси исследованию специалиста не нашлось, поэтому его и еще пару человек с легкой руки отправили в исследовательский центр, занимающийся химической аналитикой, на поиски нужного. В нем, естественно, занимались в основном скучной химией, но в аналитическом отделе сидели и «дискретники» — причем одни из лучших в стране.       И с первого взгляда он понял, что Кун — его идеальный научник, потому что он говорит на китайском. Нет, еще у него носок с милой красненькой полосочкой из туфли выглядывал.       (И ни в коем случае не из-за того, что Цянь сам его выбрал из-за темы диссертации)       Итак, теперь Лукас ходил по понедельникам и четвергам на практику к своему научному руководителю — тот, чтобы пускать своего подопечного в различного рода лаборатории, оформил ему производственную стажировку — и, в основном, надоедал Цяню со своим опусом, чем разбирался с бумажной волокитой, которой на работе было слишком много. Тот, конечно, ворчал, но на все вопросы очень занудно, и не очень занудно, отвечал. «Любит он своих подопечных, а тебя — особенно, просто так бы не возился с тобой, как с ребенком малым», — цокал языком Доен, который работал под началом Куна уже несколько лет. С ним Сюйси общаться побаивался: у него язык как иголка, даже острее. Всякий раз, когда он был в офисе, он считал какие-то углеводороды. Лукас приходит — Доен начинает считать углеводороды и строить графики, Лукас уходит — Доен все еще считает углеводороды, но графики уже сдал Цяню. Он на них посмотрит оценивающе, что-то начертит поверх карандашом и ткнет носом своего практиканта: «Смотри, вот так же делать будешь». А Сюйси про себя думает, что, вообще-то, занимается он применением теории графов в экологической сфере (в том числе, изучением и прогнозированием содержания в почве и атмосфере тяжелых металлов — тем самым, чем ему Кун голову морочил в лаборатории), а не в химической, и ни в коем случае не в нефтегазовой.       Но несмотря на его извечное «милый друг», на присланные в катоке размытые фотки страниц учебников по математической статистике, по которым не сразу разберешь — на корейском это или на китайском, — и даже на то, что он зовет его противным «Сюйси», Лукас понимал, что лучше научного руководителя ему нигде не найти. Не всякий будет с ним на китайском говорить в Корее. А говорить на китайском в Корее о теории графов — тем более.

***

      — Ну и как тебе Бэкхён?       Сюйси поеживается от холода, когда он выходит из теплого здания исследовательского центра. Кун, который ему сейчас придержал дверь, задавал этот вопрос, по-видимому, чисто формально — его мысли, как и взгляд, явно летали где-то в межпланетном пространстве, а не на земле. А самому Лукасу сказать даже нечего — профессор Мун не был ни занудным, ни очень интересным. Для китайца он был просто никакой — без всякого отрицательного смысла, просто серый. Сложно заставить любить химию человека, который имел с ней ограниченные «деловые» отношения, будь ты хоть самым лучшим специалистом на Земле.       — Да так, нормально, — Лукас прихлюпывает носом в качестве подтверждения своих слов и засовывает руки в карманы. Вроде бы не зима, а морозит как в суровые январские дни.       Кун незаметно косит глаза на профиль собеседника. До метро вместе они ходили нечасто, хотя им и было по пути: то Цянь на рабочем месте задержится, то Сюйси замешкается возле витрин продуктового магазина. Старший знал, что его подопечный живет один. В прошлом за ним был закреплен статус тусовщика всего факультета, но теперь Лукас ведет затворнический тип жизни, проводя все свободное время за компьютерными играми и почесыванием уха соседского кота, то и дело перелезавшего через балконную ограду. Приходя на работу, Сюйси обязательно пожалуется на это — но кота все равно исправно кормит каждый день. Однако, что же послужило причиной резко поменять свои активные привычки на пассивно-созерцательные — оставалось тайной. Просто-таки главная тайна — куда девает математический факультет социализацию студентов, стоит им лишь сдать первый зачет старому реликтовому деду (по совместительству — декану).       Лукас знал, что Кун закончил университет и защитился не так давно. По словам одного из преподавателей, он никогда не был гением — скорее, среднестатистической лошадкой-трудяжкой, что на любом факультете найти несложно. То, что он решил уйти в науку, а не в свободное плаванье, было, если честно, непредсказуемо. Зашуганный учебой, вечным высчитыванием странных коэффициентов и построением графиков Кун, кажется, добровольно ушел в монастырь науки. А Сюйси даже завидует ему. Непомерный романтизм математики, встречающийся в книжках, фильмах, глазах увлеченных семинаром людей — это все хотелось почувствовать внутри себя. Но даже принудительная самостоятельная самоизоляция от прежнего образа жизни, утренняя зарядка и вечерние посиделки с фильмами на различную научно-популярную тематику не могли сделать даже подобие этого ощущения. Да, это мотивировало, воодушевляло и далее по списку прочих полезностей — но было придумано самим собой. Наверное, круто жить так, как Кун. Он был строгим, дотошным до мелочей, периодически грозил уйти из наставнической деятельности за не тот стиль общения с ним… Но он был удивительным. По-своему удивительным.       — Кун-ге, — Лукас глубоко вздыхает и резко останавливается на месте, из-за чего старший спотыкается и с трудом восстанавливает равновесие. Пару мгновений они смотрят друг на друга с непониманием — причем это чувство исходило скорее не от Цяня, а от Сюйси.       — Что случилось?       — Мм, — в ответ Лукас может лишь промычать что-то нечленораздельное, смотрит на неподвижную точку возле правого ботинка и нервно закусывает губу. Мозг медленно перезагружается, словно старый прогорклый компьютер. — Я есть хочу.       У Куна рот округляется в беззвучную «о».       — И что мне сделать? Знаешь, у меня дома сейчас такой хлам, что даже пригласить не могу, я только переехал. Да и еда не приготовлена, — Цянь виновато смотрит, чуть приподнимая уголки губ. Лукас сейчас выглядел очень мило — заветренные щеки и блестящие, глубокие, почти черные глаза.       — Не, я не про это, — отрицательно качает головой Сюйси, поворачиваясь спиной к Куну на пятках и указывая на вывеску. — Это хорошая булочная. Может, сходим вместе? Я понимаю, что геге человек занятой, но мы же так редко общаемся вне работы, — Лукас тихо крякает себе под нос от того бреда, что пытался сейчас связать в адекватную реплику, и спешно добавляет: — Ну, ведь законы коллектива там всякие, мы работаем бок о бок уже почти год, а с тобой никуда и не ходили вместе…       Уголки рта Куна тянутся все выше и выше, разрастаясь в полноценную улыбку. Нет, лишнего времени у него не было, но от подобного отказаться — предать свои идеалы.       — Ну что, пойдем. Ну, что стоишь, замерзнешь же, булки в магазине кончатся, — он хватает его под руку, и, будто сам был инициатором, тащит Сюйси в небольшую кафешку. Лукас думает, что у старшего сегодня опять веселое настроение, когда его самые рутинные и неприятные качества отходят на задний план.       Эта кафешка была типичная, таких по всему городу разбросано столько, что различить их друг от друга невозможно. Одинаковый ассортимент, кофемашинки-сестры с одного завода и все такое. Лукас бы в такую никогда бы не зашел без повода, а тут то ли повод нашелся, то ли черт дернул это сделать. Конечно, официальной версией будет второй вариант, но официальным источникам никто и никогда не верит. Кун, не переставая держать в крепких руках инициативу, плюхается за какой-то наименее поэтичный столик. Такими «непоэтичными» Сюйси называл те места, что не у окна, но и не у стены — в серединке зала. Они будто были созданы для того, чтобы сидеть на них минуты две-три и никоим образом не больше — и, в основном, этим и были неприятны. Парни водружают на столешницу высокие стаканы с кофе — оба без сахара, но с двойной порцией корицы. Лукас, посредством очень долгих переговоров, все-таки уговорил старшего взять себе что-нибудь вкусное («Я заплачу за тебя!»), а не накромсанные овощи с гордым названием «салат». Поэтому сейчас Кун выглядел счастливым, держа через салфетку небольшую булочку с воздушным кремом. Данная декорация придавала ему особую милую ауру, но Лукас смотрел бы на него в любом случае. Почему — он сам не знает. Наверное, так графики строятся лучше.       — О чем говорить будем? — Кун аккуратно надламывает выпечку, наслаждаясь приятным запахом сливочного крема, который можно было унюхать даже с соседнего столика.       — О чем угодно, — пожимает плечами Сюйси, одной рукой помешивая кофе, а другой усиленно запихивая в рот кусок какого-то пирога по-французски; Кун снисходительно смотрит на него, но салфетку на стол все равно подложит, чтобы не мусорил. — Можем поговорить об исследовании…       — Нет-нет-нет, — прыскает в кулак Цянь, улыбаясь глазами. — Знаешь, последнее, что я хочу обсуждать, — это работу. Я тебе дал уже все рекомендации, материальную базу обеспечил — все, дальше сам, окей? Текст написать — не так уж и сложно, защита только через полгода, а конференция — через три, — Кун отпивает глоток кофе, но во рту оказывается лишь пенка, которая попадает ему не в то горло, и он прокашливается. — Точно говорить про это не будем, знак свыше. Давай обсудим котиков.       Котиков?

***

      Из пробирки активно дымило странным желто-оранжевым вонючим газом. Этот газ, наверное, должна была собирать торчащая из горлышка стеклянная трубка. Однако, что-то пошло не так. Поэтому, избегая ненужную преграду, вонючая струйка дыма оптимистично стремилась к потолку. Лукаса волновало лишь то, что благодаря этому благовонию его костюм мог обрести подобный запах, а он — его единственный парадный, в нем и похоронить должны, вообще-то. Но поправлять ситуацию он не спешил, наорут еще за какое-нибудь неправильное действие с оборудованием, а ему это совсем не нужно.       — Что зыришь глаза пузыришь? Видишь же, нарушение целостности. Поправить не можешь, руки отвалятся? — из лаборантской пулей вылетает недовольный Сычен и притирает к горлышку трубку. Лукас вздыхает с облегчением, отряхивает пылинки с плотного пиджака (разочаровывается в данном действии, ибо пыль плотно осела на нем) и смотрит на Дуна сложным взглядом. Тот ментальное давление не выдерживает, недовольно буркает, разворачивается спиной к столу и смотрит снизу вверх. — Ты что вообще тут забыл? Реактивы я тебе выдавать не буду, пусть Бэкхён сам…       — Нет, я не из-за Бэкхён-хена. У него сегодня выходной, — смущенно (что вполне ему не свойственно) перебивает начавшуюся тираду Лукас, подворачивая вылезшие из-под пиджака рукава рубашки. Лицо Сычена особо от сказанного не меняется. Может быть, даже наоборот — стало более равнодушным. Сюйси набирает воздух в грудь и продолжает. — Знаешь, мне на перерыве сказала Енха, что ты с Куном хорошо общаешься, а ее подруга добавила…       — Ложь, недостоверная информация и провокация, — тотчас отрезал Дун, положив руки на бока, — больше верь этим дурам. Мы не встречались, — и, немного поразмыслив, почесав нос и купидонов лук, добавил: — Ну, может быть, только недолго. И вообще, он бисексуал, а не то что ты подумал. И я тоже. И вообще, ученые доказали, что…       — …Что у тебя можно спросить, что ему подарить, — продолжает свою фразу Лукас, пока до него доходит то, что только что сказал Сычен. Глаза, которые и так были не маленькими по азиатским меркам, сейчас выросли в два раза. — Д-да, у меня просто научная конференция через неделю, я представлю материалы, над которыми мы работали вместе… Я бы хотел его как-нибудь, ну, знаешь, поблагодарить…       Сычен смотрит на него ничуть не утешающе, наоборот, становится еще страшнее, но пожимает плечами и достает из кармана его извечного халата телефон. Введя код, минуты две листает ленту какой-то социальной сети, явно в поисках чего-то. Наконец-то искомый объект был найден, Дун разворачивает телефон, показывая покоцанный экран Лукасу. Тот же щурится, пытаясь вглядеться.       — Он недавно писал на Фейсбуке, что ему нужна художественная литература на отпуск. Ты можешь ему подарить что-нибудь из этого списка. Читал что-то из этого списка, достойное есть?       — Ну, знакомые наименования есть, — Лукас торопливо пробегает глазами по списку, пытаясь выловить из сплошного строя иероглифов что-нибудь членораздельное и имеющее смысл. -Можешь мне перекинуть? Ты офигенный чувак, Сычен! — чуть ли не кричит Сюйси, не дожидаясь ответа и сразу выбегая из помещения в коридор (больше он не выдержит в этом зловонии); Дун лишь фыркает, натягивает ватномарлевую повязку, откладывает телефон и опирается руками на столешницу. Не то чтобы это было то, за что можно было благодарить.       Сычен прикрыл глаза, морща нос. Дым, немного гудя, устремлялся в нужную стеклянную посудину, из которой в рядом стоящую пробирку медленно накрапывала жидкость. Этот шум успокаивал, убаюкивал. Данная картина нарушалась лишь его запутанными, спонтанными мыслями.       Он любил Куна. Возможно, сейчас их тихо распавшиеся полгода назад отношения потеряли всякий смысл, срок годности истек, как у забытого у стенки холодильника йогурта. Но в сердце щемит, как и прежде. Ему действительно стоит признать, что счастье своего лучшего друга (а точно ли?) стоит куда выше, чем невыполненные амбиции, которые стоило бы засунуть куда подальше. Когда пришел день расходиться, они не ссорились, не повышали голос, не размахивали кулаками и не жаловались коллегам о случившемся. Два одиночества как-то раз встретились, но так же, совершенно случайно и безобидно, разошлись. По ним не написать книжку, да и даже на маленький рассказик еле-еле удастся наскребсти.       Сычен знал — Сюйси куда лучше, чем он. Он более активный, позитивный, интересный молодой человек. Он сможет говорить с Цянем не только о лабораторных работах, но и про любимые книги и фильмы, рисунки на стенах недостроенных домов. Он сможет заставить Куна, нет, просто даст ему повод улыбаться весь день — и ведь это он уже делает, судя по довольной морде Цяня всякий раз, когда у Лукаса рабочий день в бюро.       Сычен что-то мычит себе под нос и чешет двумя пальцами между бровей. В аппарат надо добавить еще реактивов. Витая в облаках, он что-то льет не то — вдруг что-то скрипит, шипит — режим в этой бес-машине сбился, отчего газ потемнел и приобрел сиреневатый, ирисовый отлив под электрическим светом. Сычен чертыхается и спешит это исправлять. С нежностью подкручивает все вентельки, пока весь процесс не вернется на круги своя. Пробирку придется поменять, но почему-то делать этого не хочется — лень. Он сделает это чуть позже.       Нет, однозначно, он должен любить Цяня как лучшего друга, но пока что это невозможно. Он разлюбит его чуть позже.

***

      — Ну как все прошло?       Кун встречает его прямо у двери на этаж, в домашней одежде и накинутом на плечи пальто. Всякий раз, когда его шерстяные полы докасались голых лодыжек, Цянь вздрагивал. Но виду старался не подавать. Хотя Лукас и так мог это заметить — нос у Куна забавно сморщивался. Они проходят в самый дальний конец коридора, и наконец-то старший заворачивает в свой блок. Он жил в общежитии такого типа, который никто не любит — не студенческое, но просто общежитие, где комнаты выделяют с щедрой руки работникам завода, бабушкам с внезапными богатыми сбережениями, но с уродами-внуками, которые квартиру на себя переписали, наркоманам и алкоголикам (по-другому их повышенную концентрацию не объяснить) и особо бедным деятелям науки, которым научные институты, жалея, дают комнатку в самом загаженном углу. Лукас сам жил в общежитии, правда, пока еще в миленьком студенческом, но отлично понимал, что вскоре придется повторить судьбу всех приезжих специалистов и идти с конфетами, пачкой денег и бутылкой соджу сначала к работодателю, а потом к коменданту.       — Обувь ставь под вешалку, на пакеты внимания не обращай. Сразу на кухню проходи, — Кун захлопывает дверь на щеколду и пытается нащупать в темноте кнопку включателя лампы в прихожей. Однако, она таинственно притаилась под его рукой, поэтому он быстро, отчаявшись, бросил поиски.       Сюйси в темноте пытался подсунуть ботинки под вешалку, но это не получалось — те самые пакеты агрессивно держали оборону, не собираясь мяться. Кун с кухни спрашивает, хочет ли он чаю, и Лукас басит согласное «ага». После второй попытки поставить обувь, он чертыхается и выкладывает на тумбу все, что было в руках. Небольшой букет печально кладет головы своих цветов на поверхность, чуть подминая тонкие лепестки.       — Я думал, ты там застрял, — смеется Кун, наконец дождавшись Сюйси на кухне. Чай уже пребывал в подостывшем состоянии, но пить можно. В миске поблескивали боками плоды фейхоа: зеленые, шершавые, с коричневыми пятнами. — Садись, рассказывай, как конференция.       И Лукас рассказывает — машет руками, жестикулирует и чуть ли не падает со стула. Кун смеется в кулак и берет из миски очередной фрукт. Ест он их странно — обычно фейхоа режут и едят ложкой, но старший прокусывает и выедает все изнутри, держа кожицу в руках. Сюйси кажется, что так неудобно — но вскоре сам приноравливается, почти завязав на языке узел от кислого вкуса, но не останавливается.       Шторы у Куна дурацкие, белые с цветочками. Такие шторы давно вышли из моды, но Цянь выглядит на их фоне волшебно, словно из сказки. Лукас не думает о том, о чем сейчас рассказывает — его мысли занял лишь человек, который сидит напротив. Противоречивые чувства заполнили его полностью.       Чону перестал ему нравится почти в тот же момент, когда он увидел его целующимся с Джехеном. Чонха, которая некстати оказалась тогда рядом, сказала, что их отношения не замечал только слепой. Он тогда пожал плечами и сказал, что зрение давно не проверял, да и вообще, языковой барьер — вещь сложная, — и «Я не понял, что ты сказала». Она тогда фыркнула и уцокала на своих острых и длинных шпильках, которыми, с каждым шагом казалось, она пол проломит.       Кун же смотрел на него так сожалеюще, когда Лукас ему рассказал об этом, и накормил его вкусным печеньем. А потом заставил считать по какому-то ужасному алгоритму зависимость концентрации углекислого газа и потребовал отчет к концу вечера. Но с каждым днем без мечты о Чону, Цянь нравился все больше. Его белые рубашки с твердым воротничком, запах дешевого, но гордого одеколона, таблицы с какими-то числами на рабочем месте. Сюйси не знал, что с ним происходит, почему он обращает внимание на эти вещи.       А потом ему — бац! — и в голову ударило осознание, что он снова влюбился. И теперь не в красавчика с длинными ногами, а в Куна. Влюбился в его щенячье лицо, в бурчание и его пальцы, которые держали черновики научной работы и делали пометки на полях. Лукас, вообще-то, невлюбчивый. день назад. [дебильный сын кун-и] 20:57: привет, сычен! ты не знаешь, какие цветы любит кун? [тролль из подземелья] 20:59: он из цветов любит только ирисы фишера*, даже не пытайся [дебильный сын кун-и] 21:01: значит, я подарю ему настоящие ирисы!       — Ты молодец, так держать! Так и я не успею состариться, как ты диссертацию защитишь, — смеется и хлопает его по плечу Цянь, пока Лукас натягивает пальто. Они посидели вместе около двух часов, обсуждая то прошедшую конференцию, на которой Кун не смог присутствовать из-за работы, то какие-то совсем отстраненные темы. Оторвать взгляд друг от друга у них тогда так и не получилось.       Лукас ударяет себя по лбу, когда вспомнил, что он забыл самое главное, что должен был сделать. Он шарится по тумбе в темноте, чуть ли не уронив Куна на пол (он непонимающе пятится к кухне, не понимая, что от младшего ожидать). Сюйси наконец-то находит то, что нес сюда как подарок. Он долго думал о том, какую именно подарить, и решил остановиться на Фейнмане. Никто не знал, как Кун относится к физике, но дарящий думал, что книга ему обязательно понравится — она не была сложной, вычурной или научной, но интересной. Цянь не может не любить подобную литературу.       — Это тебе, спасибо, — смущенно протягивает букет уже немного грустных цветов и книгу. Лукас немного мнется, ища слова, которые сейчас звучали бы к месту. Делает громкий, надрывистый вздох и продолжает: — Я не знаю, сколько мы будем еще общаться. Я надеюсь, что еще долго. Очень долго. И нет, не только по работе, — нервное подобие улыбки и сжатые в замок пальцы, — я люблю тебя, Цянь Кун.       Кун удивленно смотрит на букет. Ирисы, фиолетово-сиреневого цвета с розовыми прожилочками, бутоны чуть ли не падают ему на лицо. Маленькие, на тоненьких для ирисов стебельках, они были нежными и уставшими. Зелень, на которую падал холодный свет лампы из коридора, все равно казалась темной и инопланетной.       Кун любил цветы, но не знал, как реагировать на ирисы.       Сычен как-то раз давал ему почитать книгу о значениях цветов в мировой культуре. Книга была не слишком интересная, но в метро все равно делать было нечего. Они тогда ехали на край города, Дун задремал на плече старшего, прижимаясь к нему запредельно близко. Кун целовал его кончики отросших на макушке волос, косясь на текст. Та глава, которая была открыта, была про ирисы. Цяня эта глава заинтересовала именно потому, что на учебе они как раз начали проходить практическое использование классификации, и профессор рассказал про то, как при помощи этих цветов в математической статистике появилось нечто прекрасное.       — «Я очень дорожу твоей дружбой», — читал шепотом старший значение данного цветка, смакуя эту фразу. Он притянул Сычена еще ближе к себе, чуть ли не усаживая себе на колени. Тот недовольно забурчал — до этого его положение его больше устраивало — но сон все равно взял свое. — Чего бурчишь? Не беспокойся, Сычен-и, я дорожу не твоей дружбой, а любовью.       В тот день, когда они расставались, Кун подарил Сычену букет ирисов и печально улыбнулся.       — Ты любишь меня только как друга? — шепчет в ответ Кун, смаргивая. Лукас смотрит на него с недопониманием, но не успевает даже ответить.