Солнце на ладони

- Смотри… – произносит Гин, мягко направляя её движение. – Не нажимай сильно, а то промочишь бумагу. Веди легко, лишь чуть-чуть отмечая границы. Рукия послушно ослабляет нажим, и на тонкой, полупрозрачной поверхности появляется влажный след от кисти. Промокнув нужный участок эскиза, она замирает, вопросительно оглядываясь на Ичимару. - А теперь добавь цвета. Немного краски на кончике кисти – так, чтобы оттенить набросок. Потом, когда намочишь сильнее, можно добавить ещё, позволяя краскам расплыться. Его голос звучит тихо и серьёзно, не в пример обычным насмешкам. Его хочется слушать и слушать, до бесконечности – такому Гину, какой он сейчас, хочется верить, не опасаясь подвоха. И она верит, позволяя ему вести себя. Вслушиваясь в его ровное дыхание у неё за спиной, чувствуя его руки, бережно направляющие её, и позволяя ему учить себя, – кто бы мог подумать! – рисовать. Не так учил брат – жестко, без объяснений чеканя правила, не объясняя, как и почему. Нет, Гин действовал иначе – он предоставлял ей свободу действий, давая возможность пробовать самой, и подсказывал, если она запиналась. Задумавшись, Рукия не замечает, как краска падает с кисти на влажную бумагу, мгновенно расплываясь по рисунку. - Таак! Бери сухую кисточку и промокай, пока совсем не расплылось! – командует Гин. Девушка вздрагивает, торопливо исправляя свою оплошность, но небольшое количество синего уже перешло в другую часть наброска. - Немного не туда, но ладно. – С этими словами Ичимару на пару минут забирает у неё кисть, и быстрыми, уверенными мазками задаёт основу для последующего слоя. – А теперь ты. И возьми немного зелёного, раз у нас тут получилась вода. Пока она возится, смешивая цвета, Ичимару, склонив голову набок, негромко рассказывает ей об особенностях живописи акварелью. Оказывается, гуашью рисовать проще, потому что всегда можно замазать косяк, а тут сложнее – или отмывать кляксу, или, если уж совсем не исправить, то импровизировать прямо на ходу. Но самое трудное, – это, как говорит он, под силу только истинным художникам. А именно – позволение краскам расплываться, но не туда, куда придётся, а так, как это нужно мастеру. - Акварель игрива, – тихонько мурлычет он ей в ухо, – она не терпит серьезности. Она всегда яркая и лёгкая, и не любит смешивания с более тяжёлыми красками типа гуаши. Поэтому наша задача – предложить ей играть по тем правилам, которые могут быть ей приятны. Рукия удивлённо приподнимает брови. Чтобы краски – и «любили»? - Да-да, не удивляйся – акварель любит, когда ей рисуют с удовольствием. Просто расслабься и позволь ей вести себя. Послушавшись, рукия ослабляет контроль... и – о чудо! – у неё начинает что-то получаться. Пока что оно немного непонятно и расплывчато, зато краска течёт туда, куда ей хочется, лишь самую малость выходя за границы воды. - Воот… А ты боялась. Её рисунок ещё не подсох, а уже переливается всеми цветами радуги на зеленовато-синей поверхности реки, и Рукии кажется, что, добавь цвета – и он оживёт, и разлетятся в разные стороны нарисованные бабочки, а цветы распустят свои бутоны под лучами весеннего солнца. Её рука сама тянется к кисти – дополнить картину, но Гин перехватывает это движение. Тёплый выдох скользит по её ладони, когда он целует сладкие, испачканные в акварели кончики её пальцев. - Не стоит спешить, моя маленькая Рукия-чан. - Но ведь я ещё не закончила… - Дай краскам и себе отдохнуть. Потому что в следующий раз мы… – он не договаривает, заговорчески подмигивая. - Что? - Пойдём на поиски радуги.