Мальчик, влюбившийся в море

Я образ твоих мерклых глаз запечатлел отчасти — Размытую картину благородных, хладных слёз. Но синева… та синева запомнилась в контрасте С гранитным небом и пучком твоих волос. О мама, я ведь проронить не смел ни звука, Увидевши средь моря столь родимые черты. В глазах, в которых рассыпалась тяготеющая мука, Я, как фрегат, тонул, пока в волнах топилась ты. А море боронилось кротко, словно птица, Вздымалось мокрой тенью кверху, в небеса, Торжествовало пылко сущностью убийцы, От чьего взора отвратиться мне уже нельзя. И поднималось что-то с дальних закоулков, Бессильной злостью путалось вокруг души. Сопротивляться тому чувству было столь же глупо, Как верить в дружбу стран, что без единой лжи. Я никогда не верил — оставлял до лучшей жизни, Когда-нибудь потом, на следующий раз. Чтоб моя вера снова не глядела с укоризной На вереницу — нужных? — неправдивых фраз. Я приходил на море восполнять пробелы: Я искренность видал лишь в сокрушеньях волн, Когда с вкраплением мажора мрачные напевы Звучали громогласней, чем любой линкор. О мама, снизошедши, брал я воспоминанья: Там небо было синим — тот цвет его жесток. Теперь я это понял, но дрожь от осознания Покладистою грустью в каждый била закуток; Игрались тихо волны, сокрушались даже мирно, Там, знаешь, места для ненастья просто не нашлось. По тем дням, мам, не плакал я, хоть и хотелось сильно, Ведь обособленная совесть не терпела слёз. Я поднимал наверх глаза — те, что повыцветали, — И всё глядел на гущу, с виду лёгких, облаков, Которые скитались годом не одним гонимые ветрами И каждый раз сплывались монолитом у брегов. Рассвирепевши, небо эти тучи хмурило, как брови, И расползалось надо мною теменью веков, А не найдя в себе ни капли сил, рыдало так от горя, Что ливень виделся снарядом, пущенным в полёт. Хлестало твердь оно земную всполохами молний В попытке безуспешной отогнать от бездны прочь И от досады горькой завывало трепетно, неровно — Задержать человека ему оказалось невмочь. А знаешь, мама, это небо даже жалость вызывало, Единственное, впрочем, чувство, что я мог отдать. Все остальные, целиком, как будто их и небывало, Тысячекрылой птицей разбивались о морскую гладь. О воды, что прельщали меня трепетным порывом Эмоций, расплескавшихся за гранью мысленных оков, Которые я сам же возводил вокруг по кругу непрерывно, Чтоб после в сожалении печальном не сжигать мостов. Я видел в глубине, окутанной той непроглядной тьмою, Изгибы аккуратных и изящных, исхудалых рук твоих. Я шёл на волны кораблём с пробитою кормою И был уверен, что, уйдя на дно, навечно кану в них. Спасли, в итоге, опасения в стране напротив — В единственном, кто расплескавшуюся бурю увидал во мне. Отсрочил действо, поддержал, смолчал, что я юродив, Ведь, по уму, доверия выслуживал в делах не о войне. Я, клятвенно зарёкшись, не искал с тобою встречи, Считал всё до победы — так ли нужной? — дни. Но за то время громкий град непрекращающей картечи Поспешно перетёк в резкие тени от взрывной волны. И правда: всё казалось она выжгла во мне что-то. Не столько вечные теперь обломки ядерной души, Сколь веру в благосклонность нового исхода, Летевшего с такой неотвратимостью, что хоть кричи. Серебряные волны на плечах затягивались лентой В напоминанье панихидно чёрной, гробовой. Сражённый горем люда, сдавшийся одномоментно, Я клал цветы у вечного огня под плачущий конвой. А после, удалялся, не нашедший внутри духа, Чтоб взгляд поднять на безутешную толпу пред мной. Прощенья даже не просил — ну разве что лишь глухо Шептал в снедающей печали за грехи их и покой. Я точно чувствовал, как море постоянно торопило, Звало развеять тучи, все дела окончить в срок. Напоминало: до сих пор опасный, благородный синий Превыше ядерного цвета в выборе дорог. И вырвавшись однажды к мрачному простору, Я рокот сердца, словно натиск бури, усмирить не мог, Пока в немилости погоды, проигравшей вздору, Держал на берегу меня за обувь вымокший песок. Однако после грозового, полыхающего неба Робеть от тверди под ногами было бы смешно, Поэтому нога ступила в пену гривистую заворожено и смело, Хоть взбеленившиеся воды усложняли, укрывая дно. И здесь уж в волнах зверских, выглядевших мутно, Всё дальше зазывали очи, порожденья пустоты, Туда, куда без ропота поверженными уходили судна — Я, как фрегат, тонул там, где топилась, мама, ты.