Королевна

      Он берет в руки лютню и ставит пальцы в привычную позу на третьем ладу. Он любит играть переборами, играть так, чтобы струны звучали как голос той певички из Кёльна, поразившей публику пару лет назад, — переливчато, складываясь в тонкую мелодию. Жан имел честь аккомпанировать ее ариям на непонятном языке, а потом представлять ее гостям — опять же, на непонятном языке. Фамилия у нее была немецкая, но имя, кажется, японское. Или китайское? Жан хрен этих узкоглазых различал. Он и видел всего пятерых азиатов, наверное, за всю свою жизнь.       Певичку звали азиатским именем Микаса, и у нее были черные-черные, как сын сапожника, подрабатывающий в угольной шахте, волосы и серые глаза. Глаз, кстати, Жан боялся почему-то больше всего в ней. Не то чтобы она была страшной — наоборот, вроде миленькой, но в глазах у нее была ледяная холодность стали, и вне сцены она ходила с лицом, не выражающим эмоций, так что Жан ее пугался.       Жан пугался, но был очарован. Она пела очень красиво, звуча как журчащий ручеек посреди сада весной. Кирштайну однажды удалось попасть к какому-то чиновнику на празднество вместе с лютней. Лютня была старая, а в доме того чиновника случился пожар — загорелся подол юбки у женщины, взявшей лютню посмотреть — и пиши пропало. Слава богу, Жан успел выскочить через окно, прихватив с собой несколько апельсинов за пазухой и Микасу в руках.       Аккерман была благодарна за спасение своей жизни, и презентовала ему на следующей неделе новую лютню взамен старушки Сюзанны. Кирштайн дар принял, даже поклонился, и предложил выбрать имя инструменту. Он считал, что инструменты без имени — люди без души. Нельзя играть и не знать, на чем играешь, нельзя не знать, с кем ты занимаешься любовью. Микаса предложила свое китайское (или же японское?) Мэнэми, пробормотав что-то про любовь и красоту.       Они спали вместе, не раз, не два, и даже не три. Они считались партнерами на протяжении четырех месяцев, когда певица гастролировала по Германии. Жан был удивлен, что Микаса не просилась замуж, и вообще инициативу проявляла сама. На вопрос «почему?» она ответила: «здесь мне некого любить». Просидев секунд тридцать в неловком молчании, она добавила: «я тут задыхаюсь, в Германии». И заплакала.       А потом она уехала, дав прощальный концерт в Кёльне и оставив у Жана в душе легкую грусть вперемешку с мягкой радостью за Аккерман — после концерта она, торопливо снимая танцевальные башмачки, достала из декольте письмо, сильно пахнущее ее парфюмом, и, поцеловав напоследок Кирштайна в щеку, упорхнула к своему жениху. Письмо было написано четким шрифтом, но Жан из всего письма понял только благодарность и имя «Эрен Йегер». Имя Эрена Йегера не внушало доверия, но Кирштайн решил, что это все — проблемы Микасы, не его, и отпустил.       Он уехал из Германии на родину матери, во Францию, и начал там гастроли. Игралось немного хуже чем раньше, может, от уехавшей Аккерман, может, от осени и внезапно накатившей хандры, может, от осознания своего одиночества. Микаса разбередила старые мечты о семье и любящем человеке, о миловидной невесте и, может быть, еще собаке. Или кошке? Жану было все равно, кого, главное чтобы теплого, приятного и мягкого.       Жан прибыл во Францию в середине сентября с новой лютней и непонятной тоской, разъедающей зияющую дыру с дождем и холодами внутри. Он зачем-то приобрел себе сокола с ранее сломанным и ныне кривым крылом, который часто издавал громкие звуки по ночам из своей клетки и вообще был чертовым засранцем. Кирштайн много раз порывался куда-нибудь его выкинуть, но вспоминал, что хозяин просил этого не делать — он и отдал-то птицу задаром, просто потому, что жалко животное, с таким пороком в дикой природе нечего делать.       С приезда Кирштайна в Париж прошло два месяца. Это была середина ноября, промозглая и сопливая. Снег падал уже пятый день, наметая не сугробы, а смешиваясь с водой и образуя серо-коричневую жижу, по которой было так противно хлюпать ногами в дешевой обуви. Жану было неуютно ни в родительском доме, ни в гостиницах, ни в кабаках, где он выступал около трех раз в неделю со своей птицей.       Ему было тоскливо.       Тоска разъедала внутренности, ложилась темной печатью на лицо, заставляя самого Жана выглядеть хмурым и больным. Тянущая, непрекращающаяся боль где-то в районе сердца держала за внутренности и не отпускала ни днем, ни во сне.

я пел о богах и пел о героях, о звоне клинков и кровавых битвах

      Хотя во сне ее немного притупляли видения. Жану изо дня в день снилась милая белокурая голова, издалека напоминавшая девичью, лицо с огромными синими глазами и еле ощутимый запах любимого чая Микасы — он забыл, как тот назывался, но это и неважно — важно, что вкусный запах. В его снах она (он? маловероятно, но почему не в юбке?..) сидела с большой книгой на коленях, опершись спиной на большой дуб и листала огромную книгу с картинками. Жан, подходя, интересовался, о чем книга, и девушка смущенно краснела, пугалась и, с громким хлопком закрывая книгу, убегала с холма.

подойди ко мне поближе

      Каждую. Чертову. Ночь.       Каждую чертову ночь Кирштайн просыпался от своего крика: «Постой! Подожди, милая!» и, осознавая, что он один в своей комнате, а за окном не весна, а чертов ноябрь, а рядом хлопает своим кривым крылом сокол, не понимающий, что с этим всегда хмурым и серьезным парнем не так.

дай коснуться оперенья

      Каждую чертову ночь Кирштайн рыдал, как тогда, на могиле матери; рыдал как маленькая девочка, потерявшаяся в лесу; рыдал, захлебываясь слезами — от осознания горького темного одиночества, накрывавшего его с головой.       Каждое утро он терял частичку себя, каждую ночь он ее обретал.

каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зрение

      Он играет с Мэнэми чувственные баллады, редко — эпические, еще реже — прославляющие богов.       Сокол, спасибо бушевавшей на прошлой неделе вьюге, улетел (унесся на крыльях ветра, раз своих нет). С Жана будто бы камень упал, но что-то, точащее нутро, добавилось к уже разорванной зияющей ране в груди.

покуда сокол мой был со мною, мне клекот его заменял молитвы

      Жан выходит в домашней одежде на мороз и непонятно почему плачет — может, от холода, может, от тоски. Ему как-то плевать на болезни, потому что Жан запутался в своих мыслях и потерялся между сном и реальностью. В белой пелене метели за окном ему мерещатся глаза той девушки: кажется, он сходит с ума (Кирштайн не задумывается об этом — он слишком занят другими мыслями).

я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя ты платишь за песню полной луною как иные платят звонкой монетой в дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны... и пьянее лета

      Так проходит зима. В медленном, долго тянущемся темпе проходит весна, принося с собой новые сновидения со старым сценарием. Лето вместе с жарой прилетело на крыльях мелких насекомцев, грея воду и обдувая лицо теплым бризом. Кирштайн продолжает разъезжать по стране вместе с Мэнэми и мучиться снами. Вернулась осень. Жан хмуро отмечает в голове, что уже годовщина отъезда Микасы, и нежно гладит гриф инструмента, с легкой печалью вспоминая былые деньки.

но вот уже год, как он улетел - его унесла колдовская метель

      Зима.

милого друга похитила вьюга, пришедшая из далеких земель

      Жан не может терпеть, все его нутро, вымотанное бесконечным недосыпом, противится снам и противится бодрствованию, и он не может понять, что делать. В отчаянии он выходит на улицу — как был, в одной пижаме, — и кричит, срывая певчий голос, моля о помощи.       И помощь приходит.

стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья каждую ночь полет мне снится: холодные фьорды, миля за милей

      Сначала она не выглядит таковой. Мальчишка-почтальон немного испуганно стучится в дверь Кирштайна и робко отдает письмо, затем убегает, не прося денег. Жана боятся в округе, здесь ходят слухи, что он с ума сошел. Слухи ли?..       Жан дрожащими руками открывает письмо, еле уловимо пахнущее теми самыми духами — духами Микасы. Взгляд пьяно бегает по строчкам, не понимая ни слова — слишком волнительно. Неожиданно глаза Кирштайна вытаскивают из кучи фигурно-витых строчек слова «счастлива», «прекрасно» и адрес. Адрес, черт его дери!       Жан, спотыкаясь, собирается, кидая в сумку смену белья и криво, наспех одеваясь. Берет Мэнэми в руку, и, забыв закрыть дверь, бежит за мимо проезжающей телегой, и — о, чудо! — прыгает на нее, узнав, что она как раз через Бельгию к Кёльну, а там «уже своим ходом доберешься». Жан рассыпается в благодарностях и не может дождаться Германии.       Радостно, с двухнедельной щетиной, он влетает в дворик с садом (с садом!..) по указанному адресу. Снег хрустел под ногами во время бега, но дорожка к дому расчищена — и Жан счастливо выдыхает с осознанием того, что дом не заброшен.       Он стучит, еле сдерживая руки от желания вынести дверь. Дверь с легким скрипом открывается, открывая взору миловидное личико азиатской наружности, и Микаса бросается Кирштайну на шею с радостным коротким писком. Позади нее стоит парень европейской наружности с зеленющими глазами и нежно улыбается, глядя на Микасу.       Жан наконец-то дома.       Микаса проводит его по домику, много болтая, бережно забирает лютню, просит мужа помочь гостю устроиться и убегает на кухню. Эрен вполне доброжелательно относится к Кирштайну, рассказывая, как работает маленькая печурка в углу. Микаса зовет их ужинать, и Жан, сидя в уютной гостиной, чувствует себя как никогда хорошо.       Сначала он не обратил внимания на стук, мало ли что, но Эрен подскочил и побежал к двери, а Микаса встала из-за стола, чтобы встретить гостя. Жан немного смущенно встал за ней, подходя к коридору и видя…       …ее.       Ну, ладно, это был все-таки он. Микаса представила блондинистую красавицу как Армина Арлерта, но Кирштайн продолжал во все глаза шокированно смотреть на гостя. Арлерт, кажется, стал зеркалом, правда, с красным лицом и такими прекрасными глазами…       «Прекрасная девушка», конечно, очнулся от ступора, и, благо, не раздевался, вылетел за дверь, оставив хозяев в доме и заставив Жана выбежать за ним, как был, без верхней одежды (это уже вошло в привычку).       Армин в необьяснимом даже самому себе страхе бежит с холма, на котором стоит дом Йегеров, а Жан, спотыкаясь и проваливаясь в снег, хрипло кричит:       — Постой! Подожди, милый!..