осколки.

      Вечером тридцать первого все собрались в огромном коттедже, арендованном на время. Он был украшен, всюду гирлянды, а в холле первого этажа огромная настоящая ёлка с пушистыми ветвями. В целом было все: море бухла, бассейн, джакузи, приставка, господи, да все, что хочешь. Но Голубин все равно не упустил возможности поныть, что никуда он идти не хочет.       Глеб и Тема подъезжают на такси к дому, сверяются с адресом, но видят Федю, высунувшегося по пояс на улицу, из окна второго этажа. Для того праздник уже явно давно начался и он радостно махал рукой парням, которых уже успел увидеть. А в свободной левой руке держал что-то типа петарды, которую, видимо, собирался взорвать. Но сзади него появился силуэт Ефима, который увёл Приходова подальше от окна. Шатохин усмехнулся и они вышли из машины.       Все были в сборе, дом, что ещё какие-то пару часов назад стоял пустым, сейчас буквально кипел жизнью. Большие часы, висящие на стене около лестницы, показывали без десяти двенадцать.       – Глуши музыку, врубай телек, сейчас Владимир Владимирович будет что-то базарить, - крикнул айсикс панку, отправляя себе в рот пару ломтиков колбаски, запивая чем-то спиртным из пластикового стаканчика.       Дальше произошло что-то непонятное, в итоге Федя и Даня устроили драку листьями салата. Федя ещё сказал, что это охуенная идея, написать песню, где в припеве будет тупо два слова: «листья и салат». Даниил тогда закатил глаза, сделав заключение, что друг ебнулся в край.       В итоге парни расселись на диване и включили телевизор. Саше было явно нечего делать и тот фотографировал изображение президента в снэпчате и скидывал в чат парням, дабы еще больше их повеселить.       И вот первый удар курантов. Настя, которая тоже присутствовала на этом празднике, очень вовремя сообразила, и во время речи Путина разлила всем шампанского. И вот все пятнадцать человек в голос считают: «девять, десять, одиннадцать, двенадца-а-а-ать!». Пятнадцать стаканчиков соединились воедино под радостные крики. Каждому хотелось, что бы две тысячи семнадцатый их не подвел.       – Бля-я-ять, - во время того, как все чекались, Давид оставил половину содержимого стаканчика у себя на джинсах.       – Ты лох, - сказал Максим.       – Если я лох, то джойнты сам себе крутить будешь! - на самом деле, это всех насмешило, каждый, присутствовавший тут, знал, что в этом деле Давид редкий бог.       Время давно перевалило за полночь и уже достаточно веселый Глеб, который даже нисколько не пожалел, что поехал сюда, полез к шкафу с целью снять с него пару бутылок спиртного, но на него упала коробка с твистером.       – Чуваки, давайте сыграем?       – Давай, хуле нет, - с Настей согласились и ребята.       После твистера играли в монополию, а потом устроили караоке, орав песни совершенно разного временного периода. Такие моменты очень ценятся, можно делать все что тебе хочется. Ведь рядом друзья, ты молод и безбашен. А как всем известно - молодость все прощает, но ничего не обещает.       Это был один из самых тёплых и атмосферных праздников, вряд ли у кого-то он оставил негативные эмоции. Кто-то остался там, но Тема, Глеб, Максим Многознал и Ефимчик часов в шесть утра поехали домой. Первые два аргументировали свой отъезд тем, что Панк там совсем один, Макс сказал, что нужно ещё и с семьёй посидеть, а третий просто не очень хорошо себя чувствовал.       Голубин предложил зайти в магазин, недалеко от дома, где продают что угодно и когда угодно, с целью купить вина и просто посидеть еще какое-то время вдвоем в собственной квартире. Тёма согласился, звучало заманчиво, но поправил того, что сидеть они будут не вдвоем, а с Панком, которому не мешало бы купить че-нить пожрать.       В квартире на седьмом этаже свет горел лишь в одном окне на кухне, да и тот как-то приглушенно. Неоновая подсветка, два кресла, стоящих у стола друг напротив друга, два бокала вина, голландский сыр, на полу миска с кормом Панка, и Глеб, сидящий на одном из этих кресел, укутанный в плед, одетый в какой-то Тёмин свитер, пахнувший его духами насквозь, сонный, уставший, но такой счастливый.       – Тём, ты меня любишь? - Глеб задает вопрос, отпивает немного вина из бокала, ставит его на пол и берет на колени кота.       – Бля, - Артём закатывает глаза и подливает себе спиртного, - ты же сам знаешь, что да.       – Я вот у тебя никогда не спрашивал, а как ты это понял?       – Что именно? То, что я - пидр? - тот смеется.       – Ну, фактически - да.       – Бля, это было году в пятнадцатом, - Шатохин накидывает на плечи плед и закуривает, чуть улыбаясь, - или даже зимой четырнадцатого. Просто вот это было невозможно принять, у меня даже какая-то девчонка тогда была. Нелепо так было, когда я вот смотрел на нее и пытался убедить себя, что да, люблю ее, хотя понимал, что это нихуя не так. Мы когда сидели на каких-нибудь тусах или после концерта, я прям старался переубедить себя, что что-то со мной не так. А ты, пидр такой, - он снова так тепло улыбается, - начал еще больше со мной общаться. Вечно звонил, писал, звал куда-то, я соглашался, но понимал, что долго так продолжаться не сможет. А потом, господи, до сих пор считаю это тупостью, мы пьяные, а я еще и угашенный, поцеловались у Бейсика на днюхе, в ноябре. Не, это был реально пиздец, еще эти твои пухлые губы и миллион татуировок. Знаешь, что самое смешное? Я тогда ту лалли попросил из блондинки во что-нибудь иное перекраситься, а потом и вообще ее бросил. В тот же вечер ты мне написал, бля, я тогда выпал вообще просто. Думал, ты прикалываешься, но когда в пять утра ты мне позвонил и сказал примерно то же самое, что и написал, я понял, что все, пиздец. Ну, теперь и мне интересно послушать вашу пидорскую исповедь, Глеб Геннадьевич, - Тёма подпирает подбородок руками и выражает полную готовность слушать.       – Ты так мило это все рассказывал, мне кажется, что я сейчас и двух слов нормально связать не смогу, мне до сих пор это как-то неловко говорить. Да, даже тебе, своему парню. Ладно, похуй, сам же эту тему начал. Я не знаю, на самом деле, когда это точно произошло, но я сначала думал, что пора завязывать с травой, хотя бля, какой травой, я тогда кое-что покрепче употреблял. И я вот смотрел на себя в зеркало, на эти губы, на патлы длинные и понимал, что во-первых, я реально похож на пидора, хотя, знаешь, думать такое о самом себе - одно дело, а вот слышать от людей - очень обидно и мерзко, ну ладно. А во-вторых, я понимал, что из-за внешности, в меня, к примеру, мог влюбиться парень, а потом я вот смотрел на тебя, и задавался вопросом: «что со мной не так, если мне нравится Артем Шатохин?». А потом, да, тот поцелуй, о нем же никто кроме нас не знал, хотя, скажу тебе честно, я бы хотел получить какой-то совет тогда, но понимал, что получу лишь нечто негативное и молчал. С конца ноября по начало апреля. В тот вечер решил, что ладно, похуй. Но был страх, что ты не просто перестанешь со мной общаться, а еще и пошлешь. Но, однако, я рад, что мы почти год вместе. Я тебя люблю.       Тёма садился к Глебу на это огромное кресло, залезает под плед, обнимает чуть холодными руками, целует того в нос и переплетает их пальцы.       – И я тебя. Прошу, давай ты не будешь страдать больше такой хуетой, как в туре. Не будешь тушить об себя бычки, а еще не будешь никогда сомневаться в моих словах.       – Обещаю.