у ног сатаны теплится любовь.

том слышит шипение тысячи змей, пробирающееся под кожу и вспарывающее её стальным клинком. ледяные взгляды направлены на него из самой преисподней, они цепляются за края его мантии и тащат костлявыми руками страха вниз, в бурлящие котлы грехов и человеческих страстей. тому страшнострашнострашно, безумно страшно; ужас ползет по лопаткам и сдавливает горло холодными пальцами. взгляд реддла падает на собственные руки — они в крови — в свете алой луны она белесая, сверкает жемчугом ада и словно обрисовывает чье-то лицо. николь. хрупкий образ ползет по дрожащим ладоням слизеринца, заставляя того упасть на колени в истошной агонии мученика — крик, вырывающийся из его груди, не его. слишком громкий, слишком болезненный, слишком настоящий. луна кричит вместе с ним, роняя на сырую землю кровавые слезы, чужие очертания на коже теряются в собственном плаче; том просыпается, жадно глотая холодный воздух аконитовой ночи. николь видит силуэт в конце полутемного коридора и стремится ухватить фантомный перламутр старого духа — ребенок, из плоти и крови, ускользает сквозь пальцы. вместе с этим кисть обжигает огнем тысячи солнц, плавя нежную кожу и заставляя демонов под ребрами биться в грудную клетку ранеными птицами. николь больнобольнобольно, чертовски больно; перед глазами все алое, собственные страдания затягиваются дымкой призрачного отчаяния. девушка сворачивается на холодном полу, пытаясь закрыться от ужаса, текущего по венам плавленой медью, царапающего тонкие запястья её же ногтями — маникюр превращается из жемчужного знамения в алеющее знамя поражения; смутно знакомый образ кружит над её фигурой на полу аспидным вороном — он кричит голосом реддла — и роняет на раны слезы феникса. они охлаждают страдания ведьмы, заставляя на месте ран цвести бледную белладонну и багровые маки; их корни вырывают николь из тягучего сна в прохладу темной спальни. том не может отдышаться, легкие забиты страхом и пеплом тартара — перед глазами все еще сотни гниющих заживо грешников, в ушах все еще чужой (или нет?) крик. наконец, он восстанавливает дыхание и выбирается из постели — воздух в подземельях слизерина слишком тяжел сейчас, ему нужно наверх, поближе к звездам и темным светилам. накинув мантию поверх свитера пижамы, он тихо затворяет дверь — тени по углам шепчут ему вслед. николь закрывает лицо трясущимися руками — отголоски кошмара текут по её побледневшим щекам хрустальными слезами. она выбирается из постели на подгибающихся ногах и спешит к зеркалу — слава мерлину у старост отдельные спальни и никто не увидит её такой уязвленной, слабой, пораженной. из серебристых недр зеркала на неё смотрит загнанный зверь — на лице вместо ожогов слезы сверкают осколками звезд, волосы спутаны сатиновой паутиной. ей срочно нужно поближе к заалевшему на востоке небу, вдохнуть его росистый воздух и выплеснуть матушке-солнцу свой страх. свитер поверх шелка пижамы не греет — духи башни когтеврана смотрят ей с жалостью вслед. приглушенные шаги звучат на узкой лестнице западной башни, но николь не слышит их из-за нарастающего шума в ушах. вцепляется в ограждение до побелевших костяшек, боли в пальцах и саднящей кожи — ей кажется, будто она опять падает в бесконечный колодец огненного кольца подземелий. глухой смешок разрушает вновь накатывающую панику — перед испуганной николь застывает усталое лицо тома марволо реддла. — тоже не спится, гольдман? — подходя к краю площадки спрашивает он. голос у него чудом не дрожит и не ломается на последнем слове — он измотан, безумно напуган и все еще передергивается от такого реалистичного сна. николь в ответ лишь дергает плечом и упирается взглядом в неподвижную гладь черного озера под ними. солнце лениво выскальзывает из-за острых горных вершин, но его они пока не видят, а наблюдают молча за смертью полной луны на западе. она кидает последние мертвенно-бледные отсветы (они даже не её, а огненного светила, возрождающегося из горного снега) на спящую природу. на вершине башни прохладно — морозный ветер раннего воскресного утра утягивает с собой мрачные лоскутки сновидений из-под кожи обоих — им становится легче здесь, рядом друг с другом. — почему ты не спишь? — нарушает серебристое молчание николь, поворачиваясь наконец в сторону тома, — утро воскресенья, твой последний шанс выспаться. том еле заметно улыбается и переводит взгляд с верхушек запретного леса на девушку рядом — мягкое сплетение линий, пастельное сновидение рук морфея, в крыжовенных глазах теплится что-то мягкое, светлое, почти что родное. — кошмар. — роняет парень, следя за кукольной реакцией напротив. смешение. страх. удивление. неверие. — и… у тебя тоже? — слова повисают тихим звоном в туманном воздухе. николь всматривается в идеальные черты тома — очерчен угольным карандашом, любимец мастера, линии растушеваны измождением и какой-то вселенской тоской по не своей упущенной жизни. он вздергивает темные брови и кивает, взъерошивая волосы и опять глядя на землю. вот бы птицей — туда, ангелом с эфемерными крыльями за спиной, подстреленной сойкой с вышин. чужая рука неуверенно ложится ему на плечо. — мне жаль. это тяжело, раз ты тоже не можешь находиться сейчас у себя, да? — николь пугает свой порыв, она лепечет что-то невнятно, выискивая в грустных глазах напротив что-то кроме замешательства и усталости. — да. да, так и есть. а тебе… ты плакала? — рука у николь теплая и легкая, тому становится не так тяжело дышать и отчего-то хочется обнять её. она не отвечает, лишь смазано кивая и поджимая искусанные губы — истерзанная, разбитая, выгоревшая муза сдерживает себя от того, чтобы вновь не разрыдаться. том все понимает и влечет к себе — опустошенный, измотанный, догорающий полудьявол прижимает её к себе крепче, словно боясь, будто луна вновь вернется кровавым проклятьем и вымоет образ из его рук. от тома пахнет мятными леденцами, тучами перед грозой и стремлением быть лучшей версией себя — изумрудное совершенство блещет в уголках его глаз. от николь пахнет корицей, лимонными рассветами и невероятной силой быть самой собой — уставшее светило целует её напутствием в лоб. ежевичный рассвет укутывает их в свои пуховые объятия, охраняя от скребущих по ребрам демонов обоих, отгоняя любопытные звезды и оставляя текучие поцелуи на их макушках. предрассветный час самый темный, но луна ушла на покой. под присмотром её дочерей — хранительниц агатовых сновидений — в ночь с субботы на воскресенья снятся вещие сны.