У Чимина все, что угодно-2

      У Чимина все, что угодно, только не самобичевание. Хотя, поначалу, конечно, он собирался. Сразу же после того, как предательские связки сжались и выдали вообще не то, что он планировал, его накрыла волна стыда, мук совести и позывов к длительному, последовательному и обстоятельному самобичеванию.       Но, во-первых, его отвлекает Тэ.       Этот странный субъект не успевает сесть в VIP-сектор, как начинает шипеть как кобра. Чимин сначала не понимает, о чем это он, потому что банально пугается: шипение стоит такое, будто все змеи из сеульского зоопарка пригласили своих соплеменников сюда, в Инчхон, на тусовку.       Когда же из потока агрессивно выдуваемого ноздрями Тэхёна воздуха становится возможным вычленять отдельные фразы, Чимини понимает, что кое-кто крайне зол.       Спрашивать о причине бессмысленно хотя бы потому, что причина светится у Тэ на лбу большой неоновой вывеской. — С-с-су-у-ука! — Тэхён сидит неподвижно, как изваяние, но исходящее от его фигуры раздражение можно намазывать на хлеб толстым слоем. — Ну ла-а-адно… — Ты чего? — Чимин начинает серьезно волноваться и забывает о своих проблемах. — Я в порядке, — улыбка у Тэхёна вспарывает воздух яркими, доброжелательными, почти счастливыми остро заточенными лезвиями. — Заметно, — кивает Чимин.       Чонгука вся эта тэхённая энергетика тоже, понятно, цепляет, потому что он, несмотря на близкое присутствие кумира, сидит, вытянувшись стрункой и уставившись в одну точку.       Сзади его плечи осторожно сжимает сильно мрачный и подозрительно задумчивый Джин.       Чонгук ерзает пару минут, потом наклоняется, хватает Тэхена за воротник и начинает вещать ему в ухо таким выразительным шепотом, что, в принципе, мог бы и не шептать — и так все, кому надо, слышат: — Только не вздумай беситься и ревновать, хён! Потому что у тебя нет для этого ни одной, даже самой маленькой причины! Просто признай, что твой макнэ был невероятно хорош сегодня и молодечик! — Самодовольный пиздюк! — хмыкает Тэ, но заметно расслабляется.       Чимин немного не понимает, что вообще происходит, оборачивается в сторону Юнги и встречается глазами с его теплой улыбкой. Ну, хоть тут все стабильно. — BTS! — доносится из колонок, и пацаны в который раз вскакивают и несутся на сцену за наградой. — Я так свои сапоги никогда в жизни не зашнурую, — ноет Чимину в ухо Хосок.  — Лузер, блять, — ржет Юнги. — Модно зато!       Улыбка Хосока орошает Юнги всеми вкусами лимонной кислоты.       Во-вторых, за кулисами на Чимина налетает Чонгук, который все время до выступления вызывал такую же жалость, как молоденькие трепетные сосенки на парковке вокруг этого блядского инчхонского стадиона. Ребенок расстроен в слёзы, хотя, по идее, должен бы быть счастлив. — Хён, он… — и Чимин напрягается уже хотя бы потому, что макнэ вдруг называет его хёном. — Что случилось, Гукки? — Этот пидар яйца подкатывает… — взволнованным шепотом сообщает ему макнэ. — Ой, — хихикает Чимин. Не то, чтобы он сильно удивляется — собственно, все к этому шло, но Чонгукки явно оскорблен в своих лучших чувствах, и… — К Хосоку! — добивает Чимина информацией Чонгук. — Что? — и вот тут проблем у Чимина с высокими нотами не возникает — они как-то сами взвизгиваются. — Он подкатывает яйца к Хосоку? А я думал, к Намджуну... — Что? — звучит не менее фальцетный возглас за спиной у Чонгука. Макнэ отодвигается в сторону, и Юнги за его спиной, кажется, переливается всеми оттенками румянца. — Кто лезет к Хосоку? — Пиздец, — заключает за спиной Тэхён, который как раз входит в дверь. Входит вместе с Намджуном.       Из гримерки выходит Хосок, красный и злой, примерно, как тысяча морковок, попавших в винегрет. У него разгорается подлая простуда, у него температура херачит, чихая вместе с самим Хосоком на все жаропонижающие, и пацану откровенно хуево, и нежданный поклонник оптимизма не добавляет так-то... — Пятиминутная готовность! — бросает он на ходу и вылетает на лестничный пролет, ведущий в шахты под сценой.       Все насупленно устремляются следом.       Чонгук хватает Тэ за руку, но тот яростно вырывает ее и уходит широкими шагами за Хосоком.       Чимин обнимает макнэ за плечи и подталкивает следом, бормоча ему на ухо что-то успокаивающее.       В итоге на I'm fine выходят злые, как бобики, почти все. Только Джин держит марку, хотя его обкусанные ногти можно демонстрировать на выставках — такой художественный обгрыз не каждый день в жизни встретишь. — Намджун слышал? — спрашивает осторожно Хосок, когда они с Юнги стоят за сценой в ожидании выхода. — Намджун слышал, — понимает он ответ по шугиным глазам. — Он — адекватный парень. Он продержится, — похлопывает его по плечу Юнги. — Я бы не стал ему ничего говорить, ты же понимаешь? — Хосок немного виновато заглядывает в глаза Юнги. — Это все Гукки с его обостренным чувством справедливости.       Юнги кивает. — Ты ни в чем не виноват, — сжимает он пальцы Хосока. — Пошли.       И сцена вспыхивает бантаньими улыбками.       В-третьих, Чимину приходится очень нелегко удержать Джина от кардинального пропиздона, которым он старается удержать лидера.       Потому что лидер уже который раз растерянно теребит полы своей халабуды, пытаясь хоть как-то ее пристроить на коленках так, чтобы она как минимум не мешала ему жить. Халабуда не поддается, и Намджун очень старается не нервничать. Хотя бы потому, что поводов нервничать у него более, чем достаточно. — Успокойся, — шепчет ему на ухо Джин и незаметно для камер бьет по рукам. — Оставь в покое одежду, она у тебя уже и так как из задницы вся.       Чимин мелко хихикает.       Намджун смотрит на Чимина долгим взглядом, и Чим понимает, насколько лидеру не до смеха. — Успокойся, — еще раз шепчет Намджуну Джин, когда тот начинает намеренно глубоко дышать на фоне того, что главная причина его раздражения пытается что-то объяснить на ухо Хосоку.       Хосок снова косплеит винегретную морковку, сдержанно кивает и настолько вежливо улыбается, что мороз по шкуре у всех присутствующих. — Он ему сказал, что не понимает по-английски, и добавил «иди на хуй» по-корейски, — гладит Намджуна по ладони Чимин. — Правда? — улыбается Намджун. — Да, а еще он дал ему по яйцам, и у нас теперь будут неприятности, — заверяет его Джин в другое ухо. — Правда? — у Намджуна уже улыбка на полрожи и новогодняя гирлянда во взгляде. — Конечно, нет, — хрипло ржет Юнги. — Хосок — адекватный. Он не будет делать таких глупостей. Просто сказал, что «мы с вами обязательно это обсудим, но после церемонии».       У Хосока липнут волосы ко лбу, и Намджун сухо сглатывает, глядя на него. — А после церемонии у нас обязательно будут неприятности, — заверяет его жизнерадостно Джин.       Намджун мрачнеет. Чимин вспоминает свой косяк на сцене и мрачнеет тоже.       В-четвертых, добивает Сонун. Он запускает пусковой механизм, сам того не понимая, и бомба взрывается буквально за пару минут до выхода на сцену. — Сонун, да? — руки Юнги горячие, задирают белую рубашку, мнут ее. — Что ты делаешь, хён? — смеется Чимин и пытается расправить одежду.       Но в этом оконном проеме никто их не увидит, выступ стены скрывает все по максимуму, а лестничным пролетом за спиной никто не пользуется, если работают лифты. — Он так любит тебя, Чимини, — ласково шепчет Юнги. — что я ревную.       Чимин аккуратно целует Юнги в висок и прижимается возбужденно к его паху. — Мы должны вернуться, — говорит он низко и сочно, сам поражаясь своему неожиданному тембру. — Обязательно, — кивает Юнги, а сам спускается поцелуями ниже по обнаженной коже живота младшего, который трепещет под его губами. — Прекрати, я прошу тебя, — уже почти стонет Чимин, взъерошивая пальцами залакированные волосы Юнги, но тут же, опомнившись, поправляя их в прическу. — Я не смогу танцевать. И петь не смогу, хён…       Юнги улыбается и прислушивается.       На сцене все еще что-то говорят, аплодируют. — BTS, готовность — три с половиной минуты, — кричат где-то в конце коридора.       А Чимина выгибает под горячими губами Юнги, который захватил его в плен и не выпускает — Чимин весь пульсирует под его языком, температурит, волосы мокнут от пота и липнут к вискам. — Давай, малыш, — просит его Юнги и хитро улыбается, глядя из-под челки снизу вверх.       И Чимин откликается на его просьбу с готовностью, проливая на красивый розовый язык Юнги свое возбуждение вперемешку с напряжением и волнениями сегодняшнего дня. — BTS, пока отбой, трансляция ушла на перерыв, какая-то байда со следующей номинацией, — раздается совсем близко голос Намджуна. — Юнги не видели? А Чимина? — Вот видишь, малыш, — стирает Юнги большими пальцами сладкие слезы в уголках глаз Чимина. — У тебя есть время прийти в себя.       Чимин без сил сползает по стене и смотрит на Юнги, не мигая. — Ты сумасшедший, Юнги, ты знал? — спрашивает он.       Шуга кивает и садится рядом. — Я просто очень люблю тебя, — улыбается он.       Выступление проносится вихрем. — Просто заткнись! — комментирует Тэхён очередной вздох Чимина. — Да я молчу, молчу же… — грустно соглашается Чимин. — Косяков, друзья, было до хуя! — констатирует Намджун в гримерке.       Все соглашаются, кивают. — Можно придумать кучу оправданий, но с хера ли бы мы их придумывали? — качает головой Юнги.       В гримерке повисает тишина. — А я не согласен! — вдруг взрывается Джин.       Все оборачиваются, и Юнги поднимает тяжёлый взгляд. — Я, знаешь ли, в баттлах не участвовал и все такое, всех ваших вот этих фристайлов не умею, и мне петь наощупь, вообще-то, тяжело. Как и ему — он тычет пальцем в Чимина. — И ему!       Кривоватый палец старшего хёна по очереди обводит всех вокалистов и останавливается на Чонгуке. — И когда одна знаменитая задница начинает самозабвенно выебываться на своем корге, а другие хуевы креативщики неожиданно для всех — да, Чимини? Чего ты молчишь? — решают вырубить нахер аранжировку, я лично считаю, что можно как-то и оправдаться. Хотя бы перед самим собой.       Сокджин злой настолько, что даже Намджун затаивает дыхание. У старшего хёна приступы злости бывают крайне редко. Почти никогда. Но, если бывают… — Мне, например, обидно за Чимина, — продолжает он. — Потому что ребенок имел полное право растеряться в такой ситуации. Любая импровизация должна быть хорошо отрепетирована, и ты это прекрасно знаешь, Юнги! А бросать нас вот так на амбразуру ради коллаба — извини, мелкий, это не тебе в упрек — это, как минимум, нечестно! Господи, да мы даже не вполне отображаем, что конкретно налажали! Мы ж не слышали себя нихера! Как в том анекдоте - потом, по телевизору, блять, посмотрим!       Юнги медленно подходит к Джину и кладет руку на его грудь, которая будто закаменела, застыла на вдохе. — Здесь нет ни одного человека, который этого бы не понимал и не был бы согласен с тобой, хён, — тихо произносит он. — И, поскольку, выбора-то у нас особого не было, мы сделали все, что смогли, и даже больше. Но всегда обидно сознавать, что мы все-таки не всемогущие, да?       Чонгук краснеет и впивается пальцами в рукав Тэхёна. Тэ фыркает, но руку макнэ не отцепляет. — Но придумывать себе оправдания — значит, жалеть себя, — продолжает Юнги. — А жалеть себя мы не будем. Никогда не жалели — и сейчас не станем. Просто потому что тогда у нас точно ничего не получится. Чимин?       Чимин поднимает голову и улыбается: — Юнги-хён, я так налажал сегодня! — говорит он, виновато улыбаясь. — И я! — поднимает руку Тэхён. — Один раз за себя, а второй раз, когда хотел Чимчима поддержать. — И я! — поднимает руку Чонгук. — Я еще с Путом накосячил… — Рисануться хотел? — смеется Чимин. — Рисануться хотел, — кивает Чонгук. — С моей стороны тоже пара косяков была, — смеется Юнги. — Я в ритме потерялся в какой-то момент, думал, не выгребу, — улыбается Намджун.       Сокджин обводит всех все еще насупленным взглядом, а потом его губы разъезжаются в улыбке. — А я просто испугался, ребят, — признается он. — Просто в какой-то момент потерял музыку и испугался. — И поэтому вместо твоей партии мы услышали колыбельную, спетую почти шепотом… — Юнги смеется. — Как, собственно, и должна петься колыбельная… Пошли? — Намджун обводит всех взглядом. — А где Хоби?       Все замолкают и оглядывают комнату. — С нами шел, точно! — хрипит Чонгук взволнованно и оборачивается к Тэ.       Намджун разворачивается и выскакивает из комнаты.       Чимин выскакивает следом, и тут же напарывается на Хоби, плечи которого сжимает Намджун, прижимая самого Хосока к стенке.       Сцена, конечно, не для посторонних, а посторонние, как назло, преобладают. — Скажи мне! — требует Намджун. — Говори! — Ребят, может, вы зайдете в гримерку, — просит их Чимин.       Но Намджун в бешенстве, он сейчас Хосока просто к стенке припечатывает и закипает. — Успокойся, — улыбается как-то очень зло и больно Хосок. — Все по сценарию. — В смысле? — повышает голос за спиной лидера Юнги. — «Я не понимаю по-английски», «иди на хуй!» по-корейски, а потом по яйцам, и у нас теперь будут неприятности, — выдает Хосок, отпихивает Намджуна и входит в гримерку.       На пороге оборачивается и бросает лидеру: — И не вздумай грызть себя за то, что тебя не было рядом и ты не вступился за мою честь.       Во-первых, я не девочка, во-вторых, могу и сам за себя по яйцам дать. Кстати, я тоже имел сомнительное удовольствие лицезреть его к тебе подкаты... Как ты-то его охладил?       Намджун расплывается в хитрой улыбке: - Я сказал, что женат. И у меня очень красивая, сексуальная и любящая жена, которая метко бьет по яйцам.       Когда бантаны дружной уставшей толпой заполняют минивэн, наличие в салоне Банпиди, уютно притаившегося на заднем сидении, становится сюрпризом. — Опаньки, Пиди-ним! — приветствует его Джин. — Мы, значит, за вас статуэтки таскаем из последних сил, а вы все это время тут отсиживались?       Ребята рассаживаются и замирают.       Замолкают.       Ждут, что скажет шеф.       Бан Шихёк вздыхает, теребит отросшую челку. — Урожайный выдался вечерок, да?       На лицах бантанят расплываются улыбки. — Пак Чимин, я говорил, что я люблю тебя? — оборачивается Хитмэн к притихшему, спрятавшемуся за челкой Чиму.       Тот кивает и краснеет от смущения.       Юнги пожимает его плечо через куртку. — Ебал я весь это цирк, ребят! — вдруг тихо говорит БанПиди. — Поехали, напьемся?       Так что, у Чимина все, что угодно, только не самобичевание.       Хотя, поначалу, конечно, он собирался. Он и потом пару раз пытался. Но его отвлек Ёнтан. Вредная собака не потерпела наличие макнэ в постели хозяина в эту ночь и принеслась с громким лаем к Чимину, залезла под одеяло и недвусмысленно намекнула подвинуться, а лучше поискать себе другую лежанку. В итоге пришлось потесниться, так что засыпал Чимин с улыбкой, обнимая нахальный комок шерсти, сопящий ему в ключицу мокрым носом.