Голова

Анагуаке сравнялось двадцать зим, и он слыл лучшим охотником, воином и ёбарем среди молодых Койотов в прериях за Вазиньюте Вакпа, Бурлящей Рекой. Сверстники завидовали ему, старики над ним посмеивались, но незлобиво и даже уважительно. И не нашлось бы такой женщины, которая бы ему отказала. Впрочем, Анагуака брал их, не спрашивая, когда хотел утолить плотский голод. Его крепкое тело, будто отлитое из бронзы, украшало ожерелье из когтей и клыков убитого им гризли. А ещё — отметины от пуль бледнолицых и ритуального ножа старого шамана Йамни. Старик нанёс ему эти раны во время Пляски Солнца в день летнего солнцестояния. Анагуака носил свои шрамы с гордостью. Ему доводилось висеть и на пыточном столбе — тогда он открыто смеялся в лицо своим врагам. Главным из них был Ойасин, ровесник Анагуаки, из племени Воронов. Койоты издревле враждовали с Воронами, щедро орошая прерии кровью, своей и чужой. Даже когда из-за Вазиньюте Вакпа, Бурлящей Реки, появились люди с белой, будто брюхо снулой рыбы, кожей и принялись селиться на землях Койотов и Воронов, те и не подумали объединяться в войне против чужаков. Они с прежним пылом стреляли друг в друга — уже из гром-винтовок бледнолицых, — крали друг у друга женщин и скот, временами попадая в плен и на жертвенный костёр. Но они знали: принять пытку от руки настоящего врага — честь для воина. Бледнолицые так не считали. Они были слишком слабы и изнежены, а их женщины — слезливы, холодны и худосочны. Хотя их бог, к которому они вечно взывали, умер на пыточном столбе, как воин. Бледнолицых было много. Очень много, и становилось всё больше. Гораздо больше, чем Койотов и Воронов, вместе взятых, и одолеть их было невозможно — так же, как налетевшую на прерию тучу саранчи. Но пока Анагуака стоял во главе молодых Койотов, пока его руки крепко сжимали ружьё и натягивали тетиву лука, пока его ноздри щекотал запах свежей крови и дыма от горящих домов бледнолицых, жить ему было весело, дышалось свободно, а с губ сами рвались слова победной песни. — Хей-о, хей-о, Мой копьё воздето к облакам, Хей-о, хей-о, Мой конь мчится, как ветер, Хей-о, хей-о, Моё сердце твёрже, чем камень утёса, Хей-о, хей-о… Эту песню он пел у столба пыток, когда Ойасин с ухмылкой заносил над ним раскалённое на огне лезвие своего ножа. И голос Анагуаки ни разу не дрогнул под этим лезвием, взрезавшим его живую плоть до самых костей. И усмешка вдруг сбежала с лица Ойасина, побледневшего, будто пеплом присыпанного. Тогда Анагуаку спасли молодые Койоты, с боевым кличем налетевшие на лагерь Воронов. Почему-то Ойасин не убил беспомощного пленника, хотя сам Анагуака так и поступил бы на его месте. Но предводитель молодых Воронов только глянул в потускневшие от боли глаза своего врага, развернулся и ринулся туда, где кипел бой. — А, так ты это тоже помнишь? — Не хочу помнить, но помню, да. Заткнись. — Если я заткнусь, тебя прикончат. Сзади! Обернись! Барсук ты неповоротливый… Вот так. И ещё вон того добей, у него револьвер под рукой. Что? — Так ты не хочешь, чтобы меня прикончили? — Нет. Сейчас всё куда забавнее. Едва оправившись от пыток, Анагуака стал охотиться за Ойасином, как рысь охотится за волком, оказавшимся на её тропе. Слишком рискованным было приближаться к палаткам Воронов, поэтому Анагуака не брал с собой никого из Койотов, хотя те наперебой вызывались помогать ему. Но это была его месть. В одиночку, крадучись, он пробирался туда, где паслись табуны коней, принадлежащих Воронам. Ждал, не придёт ли за своим конём Ойасин. Однако тот не появлялся. Осторожничал. Анагуаке было не занимать терпения. Он, точь-в-точь как рысь, таился в ветвях деревьев над звериными тропами, где Ойасин расставлял силки, или, подобно гремучей змее, заползал в расщелины скал. Сидел там часами, без возможности поесть, попить или облегчиться. Проклинал упрямого врага распоследними словами. Но тот всё не шёл. — За такую громадную шкуру бледнолицые дадут не одну, а две винтовки. Целься в глаз. — Просил ведь заткнуться и не трещать под руку. — Ты идёшь с луком на гризли, значит, пустоголов, как сойка, и без моих советов тебе не обойтись. Шкура у такого старика дублёная. Целься в глаз. — Тихо ты! — Гляди-ка, не промахнулся! Наконец Ойасин допустил оплошность. Он завёл себе бабу. Красивую — Анагуака не мог этого не оценить — с торчащими под замшевой рубахой сиськами и стройными бёдрами. Но она жила в палатке одного из военных вождей Воронов и тайком встречалась с Ойасином у ручья, после того, как всходила кроваво-красная охотничья луна. Анагуака не мог нарадоваться своей удаче. Он снисходительно слушал, как стонут и что-то невнятно бормочут любовники, сливаясь в объятиях под тенью приречной скалы. Потом баба убежала в лагерь первой, а Ойасин, поправив леггинсы, сладко потянулся и лениво побрёл к своему мустангу, напевая себе под нос: — Я танцую для тебя на рассвете На нашем ложе вечернего света, Оседлав тёмное облако, Хей-о, хей-о. И ты в своих мокасинах Танцуешь, идя ко мне, И вслух напеваешь: «Хей-о, хей-о…» Тут-то Анагуака бесшумно спрыгнул со скалы и встал перед ним. Он даже успел поймать удивлённый взгляд Ойасина, прежде чем вогнал острие ножа ему в сердце. Страха в глазах Ойасина не было. — Скажешь хоть слово – я тебя выброшу. Клянусь Ваканом. — Не выбросишь. Я приношу тебе удачу… Не спеши так, ты же не мустанга объезжаешь, а девушку. Приласкай её, она же сладкая. — Убью. — Убил уже. Не рычи, ты её напугаешь. Всему учить надо. Когда Анагуака одним взмахом томагавка отсёк Ойасину голову, принёс её шаману Йамни, а старик, под ритуальные песнопения очистив череп Ойасина от волос и плоти, отдал его Анагуаке, тот не знал, чем всё обернётся. Отныне все в прериях за Вазиньюте Вакпа, Бурлящей Рекой, считали, что череп в переметной сумке Анагуаки приносит ему удачу. Наверное, так оно и было. Но от насмешливого голоса Ойасина, постоянно звучавшего в его собственной голове, он никуда не мог теперь деться. Или не хотел? — Мы могли бы смешать кровь и стать побратимами, ты, трещотка. Мы бы вместе охотились, убивали бледнолицых и брали женщин, каких захотим. — Но ведь мы так и делаем. — А ты никуда не денешься? — Дурак, куда? С тобой весело. Веселее, чем вечно сидеть у Бесконечного Огня в ожидании милостей Вакан Танки. — То, что ты тут, и есть его милость, разве нет? А если меня убьют? — Вот когда убьют, тогда и подумаем. * * * Стрела летит, поёт, впивается в горло, дробя хрупкие хрящи, заставляя захлёбываться кровью, хвататься за тонкое древко в тщетной попытке выдернуть его из зияющей раны. Нож честнее стрелы. На его острие бьётся сердце поверженного тобой врага, пока ты смотришь ему в лицо, искажённое ненавистью, смотришь, торжествуя и дрожа от радости, наблюдая, как гаснут его глаза, пока по твоим рукам стекает его тёплая кровь. Нож, копьё и томагавк — оружие настоящего воина. Не то что гром-винтовка бледнолицых, несущая смерть непонятно откуда, за сотни шагов. Бледнолицые трусливы, они убивают исподтишка, боясь схватиться с противником лицом к лицу, чтобы тот так и не узнал, кто же его убийца, не встретился с ним взглядом, полным предсмертной тоски. Так погиб и Анагуака, предводитель молодых Койотов. Треск винчестера бледнолицых разорвал тишину, и он грянулся оземь, так и не поняв, кто его убил, и даже не ощутив боли. Шунка Скан, Небесный Пёс, чёрный как смоль, встретил его на смертной тропе среди священных Холмов, ткнулся влажным носом в колено, вильнул хвостом, готовый проводить воина к Бесконечному Огню, вокруг которого извечно сидят в круге смерти погибшие воины прерий. — Но я не хочу! — протестующе прохрипел Анагуака, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Что ему круг смерти, что ему Бесконечный Огонь! Он искал взглядом своего врага Ойасина. Тот должен был ждать его тут. Он же обещал, а слово воина нерушимо! Анагуака даже в мыслях своих не знал, назвать Ойасина врагом или побратимом. С тех пор, как Анагуака положил череп Ойасина в свою переметную сумку, в его голове стал неумолчно звучать весёлый голос этого негодяя. И на земле, и на небе не стало для Анагуаки человека ближе, чем Ойасин. Но куда же он подевался теперь?! Шершавая тёплая ладонь вдруг легла на голое плечо Анагуаки, и тот едва не подскочил, дёрнувшись всем телом. Лукавые тёмные глаза Ойасина по-прежнему смеялись. Воистину, второго такого смешливого поганца не рождалось больше за Вазиньюте Вакпа, Бурлящей Рекой! Отпрянув, Анагуака привычно схватился за пояс леггинсов, но ни ножа, ни томагавка там не нашёл. Он стоял, тяжело дыша, в полном замешательстве глядя в лицо предводителя Воронов, испещрённое чёрными и белыми полосами посмертной раскраски. Вокруг не было ни души, даже Шунка Скан не касался его колена своим лохматым тёплым боком. — Ты уже мёртв, что ты шарахаешься, как необъезженный жеребёнок? — преспокойно осведомился Ойасин своим глубоким голосом, который так долго звучал в голове Анагуаки, а теперь он слышал его, как любой другой голос — извне. И видел, как шевелятся обветренные губы Ойасина. Странно, но он не почувствовал облегчения, осознав это. Он так привык, что Ойасин теперь… всегда в нём? Да. Крепкие пальцы слегка сжали его плечо. — Успокойся, ты мёртв, — уже серьёзно повторил Ойасин. Ветер шевелил пожухшую бурую траву и голые ветки кусов, ерошил волосы Анагуаки. — Ты… — начал тот хрипло и почти умоляюще, злясь на себя за это. — Ненавидишь меня? — С чего бы? — с любопытством осведомился Ойасин. Анагуака разозлился ещё сильнее. — Я тебе голову отрубил, или ты не заметил? — вызывающе огрызнулся он. — Таскал за собой в мешке! — А, вот ты о чём. Это было занятно, — протянул Ойасин почти мечтательно. Глаза его опять смеялись и были совершенно живыми. Яркими. Анагуака вдруг понял, что всё-таки рад этому. Такой взгляд был куда лучше, чем взгляд тёмных пустых глазниц черепа. — Я же тебя учил всему, — весело объяснил Ойасин, — ты, шакалёнок облезлый. Такого оскорбления Анагуака, лучший охотник, воин и ёбарь в прериях за Вазиньюте Вакпа, Бурлящей Рекой, стерпеть уже не мог. Взвыв от ярости, он молниеносным броском кинулся на Ойасина, сбив его с ног, и они покатились по мёрзлой траве. Ойасин прыскал со смеху, его глаза и зубы блестели в лунном свете, и он был совсем, совсем живой! — Ты, падаль… — задыхаясь, вымолвил Анагуака, тоже начиная смеяться. — Сам-то ты кто? — отозвался Ойасин, ловко усевшись на него сверху и упершись ладонями в его плечи. И вдруг впился своими обветренными, шелушащимися губами в его смеющийся рот. Анагуака захлебнулся и дёрнулся, пытаясь скинуть его с себя, вырваться, но тщетно. Проклятый Ворон оказался очень сильным, даром что столько дней пробыл покойником! Грубая ладонь со странной нежностью сжала налившееся естество Анагуаки, тот свирепо зарычал или застонал. Он и сам не знал, что чувствует, не понимал, что делает с ним Ойасин. Знал только, что они снова должны стать единым целым. Пропуская Ойасина внутрь себя, Анагуака только длинно выдохнул. Тот гладил и гладил его, словно испуганную дрожащую лошадь. А потом Анагуака едва слышно выдохнул: — Давай же, спой мне. И Ойасин тихонько запел, подняв голову с его плеча: — Я иду к тебе по этой земле, Помня Великого Духа, Создавшего нас. Ты идёшь ко мне, напевая: «Хей-о, хей-о, хей-о …» И взгляд мой прикован К закату пурпурно-алому За твоей спиной и в твоих глазах. Я иду, напевая: «Хей-о, хей-о, хей-о …»