врунишка

если бы только чону мог сказать, когда это всё началось.

он оттягивает рукава, практически не видя ничего перед глазами. щекам холодно от слёз, на запястьях, которыми он только что тёр красные глаза, неприятно ощущается влага. и внутри всё очень больно жмётся только от одного ощущения канцелярского ножа в руке. чону не хочет. у него будет много проблем, много напоминаний, много лишних мыслей. но он думает, что если не сделает это сейчас, то точно сойдёт с ума. все мысли давят тяжёлым грузом на голову, шум в ушах становится настолько невыносимым, что в горле сам собой застревает сдавленный крик, лёгкие сжимаются. и так сильно не хватает воздуха. хотя бы глоточка. из груди вырывается то-ли судорожный вздох, то-ли всхлип, слёзы снова катятся по щекам, подбородку, противно сползают вниз по шее.

омерзительные ощущения.

чону обещает себе, что это всё мелочи. пустяки, пустые загоны, и всё на ровном месте. но врач только недовольно качает головой, выписывает аккуратно какие-то буквы на справке, назначает таблетки, которые в горло уже и не лезут. чону страшно. он уверен, с ним всё хорошо, всё в порядке, а то, что происходило прошлой ночью — просто недоразумение. и как жаль, что это недоразумение приходится перекрывать пластырями на утро, а для большей достоверности надеть хоть что-то с длинным рукавом. безопасности нет для чону нигде. ни дома, ни в университете, ни тем более на улице. в университете он только видит учёбу, которая почему-то идёт не очень. и он совсем не думает, что это из-за того, что он не хочет выполнять задания, не хочет конспектировать никакие лекции.

леденящее осознание прошибает его тогда, когда он понимает, что он ничего не хочет.

и хоть бы что-нибудь заставляло чону почувствовать настоящий интерес. хоть одна книга, видеоигра, фильм, предмет, даже хоть какое-нибудь общение. нет. всё бестолку. он твёрдо уверен, что ему не интересно ничего, и тем более ему не интересен его одногруппник, который почти безжизненной тушей валяется на столе. однако тот в свою очередь, почему-то заинтересовался тихим парнем в бордовой толстовке, сидящим следом за ним. чону проклинает себя, когда пересекается с ним скучающим взглядом. ему только неловкой беседы с утра пораньше не хватало. — скажи, тягомотина, да? — уж слишком эмоционально для чону произносит парень, морща нос. чону в ответ только мямлит тихое «угу» и трясущимися руками хватает телефон, так, чтобы одногруппник не видел, и садится полу-боком, нервно листая новостную ленту. думает, что социальное взаимодействие — жутчайшее напряжение для его организма. — эй, — парень снова подаёт голос, заставляя чону дёрнуться. — избегаешь меня? у чону внутри всё немеет от страха. в голове мелькают только бесчисленные «нетнетнет», прежде чем он желает провалиться под землю от следующей колющей фразы: — что там у тебя? — ничего… — чону краем глаза смотрит на парня, на лице которого вырисовано искреннее недовольство. тот фыркает, резко подсаживается к чону, тянет руку к телефону и бесцеремонно вырывает его из ладони, и он даже сообразить ничего не успевает, может только вцепиться пальцами в украденный телефон и встретиться взглядом с тем, чьего имени даже не знает, а уже колени дрожат от выразительности его тёмных глаз. — врунишка. юкхей всегда такой весёлый и полный жизни, думает чону. успешный, общительный, с громким смехом, да и девчонки от него без ума. а ещё юкхей, кажется, любит лезть не в своё дело, и чону в этот список попадает по чистой случайности.

и чону даже не думает, что человек, привязавшийся к нему однажды, может так плотно засесть где-то на периферии сознания.

сначала юкхей подкалывает его, чону не нравится. пытается сблизиться, начинает что-то бездумно болтать, про какие-то хобби, увлечения, музыку, а чону чуждо всё это. говорит только про свою любимую группу, а на лице юкхея тут же радостная улыбка появляется, он восклицает «правда? они такие классные!» и заставляет чону горько улыбнуться в ответ. от этой фальшивой улыбки губы болят неимоверно, а в груди жжётся не пойми что, просто потому, что чону терпеть не может улыбаться.

и такое мимолётное общение ему очень-очень неприятно.

правда, чону сам не замечает, как со временем он не боится отвечать юкхею, привыкает к нему и к его действиям, чуть меньше шарахается от него и почти не вздрагивает, когда он ни с того ни с сего начинает смеяться. он мало верил до этого, что может свыкнуться хоть с чем-то, но теперь понимает, что следующая стадия — проявить интерес. чону почти не страшно. но кажется, что всё повторяется вновь, когда не может сомкнуть глаза ночью, видя перед собой улыбку юкхея. он понимает, как он плох. какой он странный, тихий, неинтересный. позже на ум приходит ещё «ужасный, отвратительный, мерзкий», а когда всё внутри бьёт мелкой дрожью и запястье от новых и новых ошибок ноет, чону как в бреду задыхается, а в черепной коробке эхом бьёт одна мысль:

«никогда и ни с кем больше не говорить. а ещё лучше просто исчезнуть.»

— эй, — юкхей поднимает взгляд от задравшегося рукава чону к его лицу, всматриваясь в сонные глаза. — откуда пластыри? чону боязливо одёргивает рукав рубашки, уже открывая рот для оправданий, но юкхей жгучими прикосновениями перехватывает запястье, задирает ткань, и чону думает, что тут же к зданию универа приедет скорая и зашвырнёт его в психбольницу. — ты поранился? — юкхей, словно ребёнок, хмурит брови, а чону судорожно продолжает держаться холодными пальцами за его. он только выдыхает, кратко кивает и искренне благодарит юкхея за то, что он так легкомысленен. — да, — он кривит нервную усмешку, от которой, вроде, губы почти не болят, но руку продолжает тянуть на себя. юкхей ослабляет хватку немного, и чону тут же дёргает руку к себе, одёргивая рукав и сминая его в пальцах. — как так вышло? чону снова становится страшно, и страх удваивает то, что он не понимает, что сейчас ответить. — я… — в горле встревает ком. — упал. задел рукой… острый угол. напоролся. юкхей либо очень искусно имитирует эмоции, либо он действительно огорчён. он поджимает губы, не отрывает взгляда от скрытых под светлой рубашкой пластырей, и сдержанно кивает. — осторожнее, хён. и чону просто хочется умереть прямо здесь и сейчас, потому что он чувствует огромную вину. вину за свою ложь, за то, что он расстроил важного ему человека, что он вообще пришёл сегодня в универ, и за то-

стоп. важного?..

чону торопится в мужской туалет. у него подкашиваются ноги, дыхание встревает поперёк горла, перед глазами всё мутнеет, и ни о чём думать он не хочет, кроме как о том, чтоб сбежать. и сбежать он хочет в первую очередь от снова и снова кружащих над ним, как стервятники, мыслей. мыслей о том, что он слишком много доверил тому, кто не значит для него ничего. казалось, пустяки, но сидя в тесной кабинке на холодном полу, чону кажется, что он сейчас совершил самую жуткую ошибку в своей жизни. он сдирает широкие пластыри, безраздумно бросая их на кафель, сжимает до боли зубы, чувствует, как слёзы скапливаются в уголках глаз. проводит пальцем по изуродованной коже, и каждая полоса для него — минус к самообладанию. чону страшно. на этот раз по-настоящему. и удивительно, что когда он понимает своим затуманенным сознанием, что юкхей нашёл его по гулким всхлипам, плачущим в университетском туалете, ему становится хоть немного спокойнее. и ему уже абсолютно плевать, что парень разворачивает к себе его тыльную сторону руки, и сдавленно, с такой ощутимой горечью на языке, говорит тихое и знакомое: — врунишка. на следующий день пластырей становится ещё больше, и юкхей косится на чону с печалью. между ними виснет неловкое молчание на паре по физике, и, казалось, уже ничто не может её исправить. к сожалению, или к счастью, юкхей хоть как-то пытается разрядить обстановку, нелепо криво улыбаясь и хватая в руку цветной маркер. — чону-я, — чону шарахается, как и прежде. как и было несколько недель назад. и юкхей уже думает, что это плохая идея. но останавливаться не хочет. — можно?.. — он осторожно и очень медленно кладёт ладонь поверх предплечья кима, заставляя того испуганно поднять взгляд. — я не буду ничего делать! просто… можно? чону справляется с титаническим сомнением, когда позволяет юкхею самому засучить его рукав и провести пальцами по пластырям. он не знает, к чему всё это приведёт, но когда видит синие звёздочки и планеты, которые так старательно вырисовывает юкхей, то тут же отворачивается, не понимая, что у него на душе так странно тянет. — ты же не против? — у юкхея на губах улыбка такая тёплая, сколько тепла чону в жизни не ощущал. он быстро качает головой и дальше смотрит, как его однокурсник искусно рисует инопланетян на его запястьях, и сам не замечает, как начинает улыбаться.

и губы от улыбки совсем не болят.

чону не страшно. и дома он даже в руку нож брать не собирается. вместо этого он ложится в кровать, медленно задирая рукав рубашки, смотрит на звёзды, месяц, дурацких синих человечков, а когда опускает глаза пониже, то на физическом уровне чувствует совсем не боль. что-то похожее на неё, но совсем невесомое. и это слово, выведенное синим маркером, становится для него подобием утешения. точнее, пара слов.

«мой врунишка.»