Оставьте сообщение после сигнала

тебе лучше не знать, что такое любовь тебе лучше не знать, прилетит — ты умрешь…       — Приветствую тебя… Пхахаха… Это обязательно говорить? Хорошо! Приветствую тебя, мой юный падаван, и…иди нафиг. Они вместе записывали этот вариант ответа. Сашка тогда проиграл в карты, а Ерохин просто любил «Звездные войны».       — Привет! Вы позвонили Александру Головину. Мое сердце занято высоким, голубоглазым, брутальным мужиком. Извините, девочки, он очень ревнив. Сашка слишком часто проигрывал. Ерохин не помнит в какой момент его мир замкнулся на одном человеке. Саше. Александре Головине. Восходящей звезде футбола. Его личной звезде. Просто однажды Сашка появился рядом, протянул тонкую руку в знак приветствия, и весь мир Ерохина канул в лету. Холодные пальцы, взъерошенные волосы, карие с болотным отливом глаза, тонкие губы вкуса клубники (Сашка очень любил клубнику) и такой родной запах. Поражение по всем фронтам. Полная и безоговорочная капитуляция.       — Сэр Александр, если ты еще раз назовешь меня малышом, будешь ночевать в лифте. Я не шучу.       — Хорошо, малыш… Однажды Ерохин после тяжёлого матча ЦСКА-Зенит прижал Головина к себе, поцеловал и сказал, что больше не отпустит, а Сашка и рад стараться. Между ними 4 часа на поезде. 240 минут, 14400 секунд, ещё плюс-минус час до Сашиной квартиры. И вот оно. Неподдельное счастье. Искренняя улыбка и радость в любимых глазах.       — Если вы не сэр Александр, оставьте сообщение после сигнала. А если это ты, Ерохин — пошёл нахер, не хочу тебя ни видеть, ни слышать.       — Привет, Саш. Это снова я. Снова пьяный. Знаешь, Сань, а я все еще виню себя за тот случай… Прости, малыш… Я люблю тебя. Однажды они поругались из-за мелочи, просто не решили какой фильм будут смотреть. Слово за слово, и вот Ерохин уже сидит в баре, глушит боль очередным бокалом виски, подцепляет какую-то куклу и тащит ее в Сашину квартиру. Зачем? Он и сам не знает. Головин открывает дверь, видит сие явление Христа народу. Внутри боль ломает ребра и останавливает сердце. Хочется плакать, но мужики не плачут, и он не станет. Бросает холодное «Пошел вон» и закрывает дверь. Следующую неделю Ерохин выпрашивает прощение, стоя на коленях под дверью квартиры.        — Ерохин, перестань присылать мне эти дурацкие ромашки. Я давно простил тебя.        — Я знаю, Саш, знаю. Они ведь так тебе нравились. Ты так их любил, а я любил тебя… Вернись! Прошу тебя, Саш. Не оставляй меня! Сашка — пьяная ромашка. ЦСКА выиграл кубок России. Домой пришел пьяный в дрова, но довольный собой. Пытался не разбудить Ерохина, ночующего у него. Но Головин не был бы Головиным, если бы не уронил связку ключей, которая слишком громко ударилась о пол. «Чщщ, не шуми» — кидает Сашка, спотыкаясь о свои ноги: он еле удерживается на них и тихо матерится, когда противные шнурки не хотят развязываться. Утром Саше плохо, а Ерохин рядом. Приносит воду и таблетку, готовит завтрак и посильнее кутает его в одеяло. Александр любит заботиться о своем мальчике. А еще он очень любит этого мальчика, поэтому прощает его пьянку в единственный выходной полузащитника.        — Ероша, у нас выездной матч, не скучай. И скажи «Бонжур» полуфабрикатам. Они жили на два города. На два клуба. На две квартиры. На две жизни. Сашка любил звезды. Какао и зефир. А Ерохин любил Сашку и ненавидел противное какао, но каждое их совместное утро исправно готовил его. Александр воровал Сашу у всего мира ровно на их (его) общие выходные, а после скрепя сердце возвращал обратно. Ревновал своего мальчика ко всей стране, до искусанных в кровь губ и сорванного голоса. Раньше так было проще переносить боль. Сейчас не помогает. Он знал, что смерть не обманешь, умершие не возвращаются.        — Ерохин, ты мой чемпион.Люблю тебя.        — И я тебя, Сашка. И я. Александр так и не пришел в себя после…его смерти. Даже не так — он не захотел. Так бывает. Нужно искать смысл жить дальше. А если этого смысла больше нет? Ведь чем обычно занимаются люди? Ищут смысл. Но Ерохину то ли не хочется, то ли не можется. Для чего? И для кого теперь стараться? Для кого быть чемпионом? К кому возвращаться? Больше не к кому. Отросшие волосы, синева под глазами, трясущиеся руки и бессонные ночи — вот что теперь Александр Ерохин. Пустая оболочка. Человек без смысла. Он так и не смог перенести смерть своего любимого мальчика. Прошло полгода, а он все сидит в квартире Головина. Кутается в его толстовки, спит в его (их) кровати, делает по утрам Сашин любимый какао, который так и стоит нетронутым, смотрит их (его) любимые фильмы, читает книги полузащитника. Ждет его звонка, ждет когда вернется. А он все не идет и не идет. Он больше вообще не придет. Но кому от этого легче? Набирает его номер. Долгие гудки…        — Ерохин, хватит названивать, знаешь же, что я на тренировке… Хм… Не переживай, я скоро буду… Люблю.        — И я тебя. И вроде бы пора удалить номер, хозяин которого уже не ответит, как бы не хотел того звонящий. Но как удалить то, что помнишь, что чувствуешь? Как удалить из памяти голос, смех и улыбку, если его образ под коркой, на обратной стороне век? Если Саша Головин у тебя в крови. Плотно впечатался в ДНК. Засел в мозгу. А номер? Зачем его удалять, если можно позвонить и услышать Сашин голос, звучащий то с укором, то с нотками радости, а еще — это режущие по живому «люблю». Если позвонить, можно услышать Сашу Головина и сказать «люблю» в ответ… Он покупает сигареты — нет, не курит, Сашка был бы против — просто тушит их об тазовые… Моральная боль сильнее физической, ее просто так не заглушить. Алкоголь? Недолго. А Сашка смог бы. Но его нет. И это гребаная константа, которую придется, хочешь того или нет, принять. За что? Вопрос без ответа. Теорема, не имеющая решений. Пусть весь мир будет против, пусть кто-то скажет: «Очнись, дурак! Он мертв! Его не вернешь! Смирись!» — Ерохин пропишет тому пару раз по роже и с улыбкой на лице скажет: «Мой мальчик жив». Он ведь и правда жив, в его сердце и памяти. Все такой же красивый, немного замкнутый, а главное — живой. Мертвые не уходят из жизни тех, кто их любил. Они остаются в памяти такими, какими ушли.        — Привет! Это Саша Головин. Оставьте…        — Привет, Саш. Ты мертв. Знаю, что ты не ответишь, но продолжаю звонить. Знаешь, Саш, мне не хватает твоего голоса, твоих глаз. Мне, черт, не хватает тебя, Сашенька. Это болезнь, Сань. Не смертельная — посмертная. И вроде бы — взрослый мужик, а влюбился в тебя, как мальчишка. Я бы все отдал, чтобы увидеть тебя, обнять, сказать самые важные слова и отпустить, раз этого хочет эта гребаная Вселенная. Она хочет забрать тебя. Забрала. Уже забрала. Я обещаю помнить все, что между нами было. Я обещаю помнить тебя, малыш. До сих пор не верю, что тебя нет. И больше не будет. Знаешь, приходил Игорь. Этот чертяга все знал, представляешь? Единственный, кто поддержал. У них с Артёмом какая-то запара. Мне кажется, они будут счастливы. Мы тоже могли бы… Ты мне снишься, Саш, каждую ночь. Хватит. Не надо больнее. Чувствую себя сопливой девчонкой (мужики не плачут, помните, да?). Глупо. А ещё я слышу твой голос. Это безумие. Я болен тобой, малыш, болен. Видел его. Он извинялся, просил прощения за то, что вылетел на встречную. Никогда не прощу его. Он забрал тебя. Самое дорогое, что было. Лучше бы это был я. Дышать без тебя не могу. Полюбил какао, перечитал сотню раз «Автостопом по Галактике» — твою любимую. А еще, Сань, погасла звезда. Та сама. Наша. В тот самый день. Просто исчезла. За сотни тысяч километров от меня перестала светить. Ушла. Как и ты. Я сумасшедший. Знаешь, позвонив, становится легче, будто поговорил с тобой. Живым тобой, а не голосом из автоответчика. Записал уже, наверное, сотню голосовых сообщений. Саш, обещай, что дождешься меня. Сашенька, любимый, мальчик мой, малыш, я так скучаю…и снова плачу…не могу иначе. Жить без тебя тяжело, знаешь ли. Завтра позвоню ещё, если, конечно, ночью не сорвусь и снова не наберу… Люблю тебя. Если бы я мог сберечь время в бутылке Первое, что я сделал бы — Сохранил каждый день до конца времен Для того, чтобы провести их с тобой