рукописи не горят

Ночью холодно. Даже в Париже летней ночью холодно. Хо-лод-но. Особенно, когда стоишь с игрушкой в руках перед дверью и не решаешься открыть злосчастный кусок дерева с ручкой. А по ногам-то сквозьняком тянет. Поэтому, Мэттью наконец-то нажимает на позолоченную ручку никакого золота, обычная краска! и заглядывает в комнату. - Что-то случилось, Мэтьё? - Франциск отрывает взгляд от книжных страниц, которые он не читал уже как полчаса, будто чего-то ждал. И дождался. - Papá, можно мне поспать с тобой? - Канада сильнее прижимает к себе игрушечного мишку и смотрит куда-то в пол. Наступает неловкая пауза, в её время книга оказывается на прикроватной тумбочке. - Не стой столбом, Матьё. Замерзнешь - простудишься. - Театрально разозлился француз. ох Франция, театр по тебе не плачет - рыдает горючими слезами суровых русских женщин Устроившись по-удобнее под одеялом, Мэттью почти сразу начал клевать носом, ибо день сегодня был и правда насыщенный. Прижимаясь поближе к опекуну, Мэттью лишь тихо попросил. - Можешь мне спеть... - Парень замялся, пытаясь вспомнить французкий вариант этого слова. - ..о, berceuse, пожалуйста. - Колыбельную? Что-ж, ладно. - Просьба была довольно неожиданной, поэтому Франциск прытался вспомнить что-то хорошее. Немного погодя, по дому началось доноситься тихое пение. "Месяц ходит в звёздной зыби С колокольчиком простым. Всё звенит своё "хабиби" Над четвёртым и над седьмым. Мы с тобой одни, хабиби, В этом сумраке не спим." Может быть, завтра, когда канадец проснется, он спросит, почему эта песня была на русском или почему он слышал какую-то музыку в голове и вой сирен в конце песни. А может и нет. Но это завтра, а пока Мэттью спит на груди француза вместо подушки, мирно посапывая. Франция нежно гладит его по голове и тихо напевает что-то о колдуне, который меняет звёзды как лампочки, и такие же огоньки зажигаются на парижских минаретах. Хотя откуда им там взяться? Молчаливая загадка, которая завтра запылится в памяти и о неразгаданной бедняге никто не вспомнит. Может быть. "Эту заменит, а ту - оставляет звенеть "Хабиби", "хабиби"..." Франциск лишь надеется, что сирены больше никогда не завоют.