abstinentia

ветер метёт кучу отцветших листьев к заходящему солнцу августа и забивает их за шиворот, в карманы и за пояс. пахнет уже сентябрём; пахнет отсыревшей землёй и — совсем немного — теплом. земля под ногами цветёт пышно, мелкая голубизна незабудок с фиалками опутывает сгнившие белые букеты. по ногам тянет тоже уже совсем по-осеннему, холодно, что хочется их подвернуть чересчур по-мальчишечьи, обнять себя, свернуться озлобленным ознобом под основанием старого дерева. но акутагава только сильнее вцепляется пальцами в серую неприметную плиту, ссаживаясь на её бок выше. острее. у него из памяти только чужой безынтересный и почти враждебный взгляд (он уверен, хоть и совсем не хочет в это верить, что это подводит память остервенелого ревнивого мальчишки, который привык скалить зубы и грызться на малейший отблеск света), колкая щетина и касания в грубой ошибке защитить. будто он и правда ребёнок, которому это нужно — и который этого стоит; но у оды был дадзай, самый преданный и проблемный из шестерых детей, который так и не смог отвернуться к небу от моря, а у дадзая ершащийся и злобный акутагава, каждый раз кусающий единственную ласкающую руку. если бы акутагава ещё раз смог увидеть оду, он бы, наверное, ему врезал. ещё и ещё, чтобы костяшки лопнули, а руки упали. чтобы тупая ноющая боль в желудке наконец отпустила, чтобы отпустило ёмкое и болезненное желание, ледяное, тонкое по-сентябрьски. если бы акутагава ещё раз — всего один раз — смог увидеть сакуноске оду, он бы не дал себе ни секунды слабости. только сейчас разбитая лихорадка совсем не унимается и, обнажённая, царапает могильный камень до тонких судорожных следов. сейчас у слабости есть время. разлиться отравленной кровью понимания, осознания, собраться единым гулким комом тошноты однотонных мыслей, подёрнутых рыжиной, и растечься пятном разбившейся ампулы яда под подстреленным ребром. у слабости четыре часа, подёрнутая временем могила и колкая блестящая щетина. у слабости цвет зашедшего лета и взгляд не выстреливших пуль. против таких у акутагавы ни шанса выстоять. он отчаянно сползает вниз и всё никак не утянется цепкой землёй. ниже только вода, вода и бесцветное мутное безумие по дадзаю, в котором внезапно удаётся продрать глаза — и сомкнуть их снова, уже не чувствуя бецветных белых нитей вокруг запястий. их обвивают оборванные водоросли сгивнувшего моря прошлого. в которое дадзай не разучился смотреть. в котором акутагава научился тонуть. и это так глупо. его горе неправильное и украденное. его горе никогда не прольётся и не выбьется из горловины белыми розами. он попросту не имеет на него права — мальчишка, которому ничего никогда не обещали; мальчишка-то всего, не ставший для оды никем, кроме как тощим и .чужим. ребёнком. от запоздалого сожаления горчит во рту. его горе надуманное и мелкое, только от этого не становится ни легче, ни теплей. он уходит с украденным белым несчастьем за минуту до открывшейся луны, прячет его за пазуху и топит себя во вчерашней тьме августа вместе с залетевшими за шиворот листьями. в полночь приходит дадзай.