Забота

— Яген-доно, вы ранены? — Тонбокири склоняется, нависая громоздкой тенью, и протягивает руку, чтобы помочь подняться с земли. Во взгляде у него неприкрытое искреннее волнение, крупная мозолистая ладонь кажется слишком надёжной, чтобы не взяться за неё, и от этого Ягену неловко и стыдно. Он не привык к вниманию — обязанности полевого врача и старшего брата приучили его не думать о себе, всецело отдаваясь другим. Какая разница, что у него болит, если у Изуминоками рассечено плечо, а Хорикава умудрился поймать вражескую стрелу? Себя он забинтует потом, после того, как поможет другим, и поймёт, что их жизнь в безопасности, однако Тонбокири этого не понимает и упрямо зовёт его, навязывая свою помощь. — Это ерунда и не стоит вашего беспокойства, — с трудом улыбается Яген и поднимается сам, держа лицо, несмотря на то, что ногу тут же простреливает резкой болью. Просто воин ретроградной армии хорошенько протащил его по земле, и теперь от бедра до лодыжки вся кожа стёсана напрочь. Как назло, Тонбокири смотрит именно на окровавленную ногу, и от этого мягкого сострадательного взгляда так неловко, что хочется прикрыться. — Любой ране необходимо лечение, — качает головой Тонбокири. Яген хочет возразить и сказать, что это всё совершенная глупость, как вдруг его подхватывают на руки, и все его слова разом теряют свой смысл. Тонбокири несёт его к лесному ручью, вода в котором прозрачна и чиста, как слеза, и осторожно садится на землю, устраивая Ягена у себя на коленях. От ледяного прикосновения к коже Яген вздрагивает и невольно сжимается, шипя сквозь зубы, но Тонбокири ни единым жестом не выказывает неудобства и раз за разом зачерпывает ледяную воду ладонью, чтобы смыть с раны грязь и кровь. После этого он берёт чудом уцелевшую на поясе Ягена аптечку и молчаливо просит достать необходимые лекарства. — Я могу сам, — неуверенно отвечает Яген, на что Тонбокири лишь печально качает головой и откладывает аптечку в сторону. — Вы взваливаете на свои плечи неподъёмный груз, Яген-доно. Яген хмурится: ему совсем не нравится тема, которую поднимает Тонбокири, к тому же по сравнению с ним он выглядит и чувствует себя совсем крошечным и слабым. — Вы считаете меня недостойным? — Вовсе нет, — машет рукой Тонбокири и улыбается смущённо и виновато, будто извиняясь за то, что Яген неправильно понял его. — Напротив, я поражён вашей смелостью и стойкостью. Вы прекрасный воин и надёжный товарищ, но мне... Мне немного страшно за вас. — За то, что я не уделяю достаточное внимание себе? — смягчившись, вздыхает Яген, и тянется к аптечке, чтобы поставить её себе на колени. — У меня ещё не было таких ран, которые нуждались бы в серьёзном лечении. К тому же наш господин может собрать нас чуть ли не по кускам, поэтому я... — Я не за это боюсь, Яген-доно, — перебивает его Тонбокири и вдруг прикасается к щеке, прося посмотреть на себя. Прикосновение пальцев всё ещё холодное после ключевой воды, но почему-то всё равно удивительно приятное — настолько, что Яген сам касается ладони, задерживая робкую ласку. — Я боюсь, однажды вы сломаетесь так, что даже наш господин не сможет вас починить. Яген замирает и закрывает глаза, не в силах выносить волнение и нежность в чужом взгляде. Нога уже почти не болит, зато в груди саднит невыносимо. Он столько лет приучал себя быть самодостаточным, скрывать и подавлять свои чувства, чтобы не напугать, не потревожить, не позволить другим усомниться в себе. Как же теперь раскрыться и податься навстречу нежным рукам? — Яген-доно, прошу вас, если не на весь наш отряд, то по крайней мере на меня вы всегда можете положиться. Ягену нечего больше сказать, и он стискивает запястье до судорог в пальцах, лишь через долгие мгновения тяжело выдыхая: — Я постараюсь, Тонбокири. *** Когда Тонбокири пронзает клинок, свет меркнет в глазах Ягена. Все слова сливаются в шум, взгляд выхватывает лишь капли льющейся на землю крови, а потом его ослепляет портал переноса домой — в Цитадель. Там Тонбокири кладут на носилки и везут в закрытые покои санивы, но даже после того, как захлопываются тяжёлые двери, Яген ещё долго стоит и смотрит на них, будто одно его присутствие здесь может что-то изменить. Слёзы не идут, напротив, глаза сухие до боли, а голова такая тяжёлая, что кажется, сознание вот-вот покинет его. — Стоять здесь нет смысла, — выдирает из мыслей громкий голос, а лёгшая на плечо рука кажется такой тяжёлой, что ноги подгибаются от одного прикосновения. — Пойдём, тебе тоже отдохнуть надо. Муцуноками пытается казаться по-прежнему беззаботным, Яген подыгрывает ему, коротко вымученно улыбаясь в ответ, и плетётся следом на их, мечей, половину. Шаги даются тяжело, но не только от навалившейся слабости, на идеально разровненном песке внутреннего двора остаётся несколько тёмных капель, скатившихся с бедра. — Нужно обработать, — вникуда говорит Яген и опирается спиной о фонарь, доставая бинты из аптечки. Он прекрасно помнит слова Тонбокири и вытирает кровь с особенной тщательностью, после туго накладывая бинты и завязывая так, чтобы ни при каких обстоятельствах повязка не сбилась. От обследования он отказывается и сразу идёт в свои покои, где падает без сил прямо на татами и засыпает тяжёлым поверхностным сном. В себя он приходит уже глубокой ночью, измученным и совершенно разбитым. Вновь уснуть не получается, и потому он встаёт и выходит на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха, но и приятная ночная прохлада не приносит ему облегчения. Сердце рвётся за тяжёлые закрытые двери, воспоминания о ласковых больших руках не идут из головы, и Яген чувствует себя потерявшимся ребёнком, которому никто не приходит на помощь. В сущности, он ничем не лучше своих младших братьев, что боятся темноты и просят почитать сказку на ночь, только ему приходится притворяться взрослым и прятать все свои страхи в самый дальний угол души. — Яген, ты тоже не спишь? — Конноске выскальзывает будто из ниоткуда и садится напротив, грустно опустив голову. Вид у него совершенно убитый, и Ягену очень хочется взять его на руки и прижать к груди — он знает, что лис привязан к Тонбокири так же сильно, а может и сильнее, чем он сам, и переживает происходящее крайне болезненно. — Как он? — с трудом заставляет спросить себя Яген, хоть и услышать ответ до невыносимого страшно. — Хозяин сделал, что мог, но Тонбокири всё ещё не пришёл в себя. Всё зависит только от его силы воли... Он ведь справится, правда? Яген пожимает плечами, а Конноске замолкает и с надеждой вглядывается в его лицо. Рыжий хвост мечется туда-сюда, и Яген со вздохом улыбается: — Конечно, это ведь наш Тонбокири. Конноске улыбается тоже, подходит ближе и благодарно тыкается мокрым носом в подставленную ладонь. Яген неловко треплет пушистый загривок, гладит всё ещё опущенные уши, а потом Конноске внезапно отпрыгивает и смотрит жалобно, снова помахивая хвостом: — Пожалуйста, пойдём к нему. Яген вздрагивает и прижимает руку к груди, сдерживая горячечный трепет: ему волнительно и страшно, он не знает, как поведёт себя, увидев Тонбокири таким, но Конноске скулит и опирается лапами о ногу, умоляя пойти вместе с ним, и Яген не может ему отказать. В покоях оказывается слишком темно, чтобы можно было что-либо рассмотреть, но Конноске это не смущает — он пролезает первым, едва Яген приоткрывает сёдзи, и ныряет в темноту, безошибочно находя футон. Яген ориентируется лишь по белому кончику хвоста и движется почти наугад, пару раз спотыкаясь на ровном месте. Если бы Тонбокири спал, давно бы отреагировал на грубое вторжение посреди ночи, но он по-прежнему молчит и не шевелится, от чего Ягену с каждым шагом становится всё более жутко. Когда лис включает неяркий фонарь, луч света выхватывает большую фигуру, почти полностью накрытую одеялом. В белом искусственном свете лицо Тонбокири бледнее луны, разметавшиеся волосы лежат вокруг багряной короной, и Ягену до невозможного страшно склониться к бескровным губам и не почувствовать живого человеческого дыхания. — Яген, — плачуще зовёт Конноске, опираясь передними лапами о грудь Тонбокири, и Яген, стянув перчатку и сделав глубокий вдох, как перед погружением в воду, ныряет под одеяло, чтобы нащупать руку. Мозолистые пальцы всё такие же тёплые, Яген осторожно, будто лаская, ведёт к запястью и замирает над веной, улавливая слабый пульс. — Всё хорошо, — судорожно выдыхает Яген и сжимает руку Тонбокири так крепко, будто это поможет ему вернуться, найти дорогу обратно в человеческий мир. — Поспи, Конноске, я никуда не уйду. Конноске кивает, убирает лапы и выключает свет, Яген слышит тихое шуршание и поскрипывание, когда лис устраивается с другой стороны футона, а потом всё затихает, и время тянется немыслимо медленно и тягуче. Яген не знает, сколько прошло часов и минут, но не может даже пошевелиться, в страхе отпустить чужую руку. "Вернись, прошу тебя, вернись", — зовёт он мысленно снова и снова, но рука остаётся всё так же недвижима. За окном уже занимается рассвет, и в сером сумраке Яген снова видит бледное бескровное лицо Тонбокири. Пульса под пальцами становится слишком мало для доказательства жизни, теплящейся в этом теле, и Яген тянется к губам, с дрожью ловя тихое слабое дыхание. — Не оставляй меня, — шепчет Яген почти беззвучно и целует из последних сил, будто это хоть как-то поможет, а потом опадает на плечо, когда сон и усталость берут над ним верх. *** Первое, что видит Яген, когда просыпается, ласковую улыбку, первое, что чувствует — тепло мягкого одеяла, которым накрыли его утром заботливые руки. А потом слышит голос — до боли нежный и родной, голос, от которого хочется постыдно разрыдаться: — Яген-доно, вы простудитесь, если будете спать на полу, — Тонбокири смотрит с искренней нежностью, заботится даже сейчас, когда у самого почти нет сил, и Яген тянется к нему, гладит кончиками пальцев небритую щёку, а потом и вовсе обнимает, приникая всем телом. Поцелуи выходят неумелыми и неловкими, то слишком порывистыми, то слишком осторожными, оба задыхаются от захлёстывающей нежности друг к другу и не знают, как выразить всё то, что томит и мучает сердце. Яген дрожит, желая Тонбокири всей душой и всем телом, а тот только улыбается виновато и просит прощения за то, что заставил так переживать за себя. В какой-то момент поцелуев становится мучительно мало, Яген касается ладонями всюду, куда дотянется, обвивается вокруг так тесно, будто боится замёрзнуть без чужого тепла, но даже этого не хватает. — Яген-доно, — тихо и неловко зовёт Тонбокири, смотрит нежно и виновато, не в силах ответить на пылкую ласку, и всё, на что его хватает — осторожное прикосновение пальцев к щеке и несколько робких поцелуев. Когда рука Тонбокири немощно опадает на футон, Яген тихонько замирает, свернувшись под боком. Тонбокири нужно больше спать, чтобы скорее восстановиться — Яген понимает это, как никто другой, но просто уйти и оставить его в покое не может. Впрочем, Тонбокири и не требует этого, напротив — поворачивается с трудом, чтобы упереться подбородком в макушку, и только после этого вновь проваливается в сон. Когда Тонбокири просыпается, весь отряд собирается в его покоях. Конноске плачет, лёжа на нём передними лапами, Изуминоками хмуро смотрит в пол, продолжая корить себя в случившихся бедах, а Яген сидит в самом дальнем углу, боясь, что кто-нибудь заметит помятый наряд и растрёпанную причёску. И после, когда все расходятся по своим делам, он лишь бросает тихо и немного стыдливо: — Если что-нибудь понадобится, зовите меня. — Всенепременно, Яген-доно, — отвечает Тонбокири с улыбкой. — Я полностью вверяю себя в ваши заботливые руки. *** В Цитадели у Ягена всегда много дел: помимо обычного набора дежурств ему нужно осмотреть лошадей, пролечить страждущих и позаниматься с братьями, которые требуют внимания едва ли не двадцать четыре часа в сутки. Порой Яген не успевает даже сходить на обед, а под конец дня чувствует себя таким вымотанным, что остаётся только упасть на футон и выключиться до следующего, ещё более продуктивного дня. Без Ичиго тяжело: Ягену самому нужны тёплые объятия и колыбельная перед сном, но он всё равно приходит к братьям и укладывает каждую ночь. Без братца Ягена никто ложиться не хочет, и когда он вместо привычного гомона слышит из их спальни тихую размеренную речь, не верит своим ушам. От обычно шумных танто не слышно ни звука, и заглянув в щель приоткрытых сёдзи, Яген убеждается в том, что они дремлют, аккуратно уложенные по футонам. Тонбокири возвышается над ними, как скала, но с детской книжкой в руках выглядит ещё более трогательно и надёжно, чем обычно. Яген и сам бы не прочь прилечь к нему на колени и уснуть под размеренное чтение, но Тонбокири заканчивает сказку и, обернувшись, прижимает палец к губам. Потом он осторожно поднимается и тихо, не позволяя ни одной половице скрипнуть под его весом, выскальзывает из комнаты. — Тонбокири, что вы... — вскидывается Яген, но Тонбокири шикает и толкает его прочь от неслышно прикрытых сёдзи, не давая сказать и слова. — Сегодня они были особенно игривы и никак не хотели укладываться вовремя. Вы же не хотите, чтобы мои усилия прошли даром? Яген замолкает и затихает, кивая в знак согласия, а потом и сам тянет Тонбокири к энгаве. На улице приятно прохладно, где-то неподалёку стрекочут цикады, и звёзды, обильно усыпавшие небо, подмигивают сверху — слишком лукаво, будто знают все человеческие тайны. Яген любит ночи, но нечасто ему удаётся постоять вот так, вдыхая запах летнего разнотравья, и ни о чём не думать. — Я очень благодарен вам, — улыбается Яген, глядя на острый серп молодой луны, — но всё же волнуюсь. Не стоило утруждать себя. Тонбокири улыбается в ответ и подходит вплотную, рукавом задевая плечо, и смотрит с такой упоительной нежностью, что Яген невольно сжимается, пряча до судорог сцепленные пальцы в карманах халата. К счастью, в сумраке легко спрятать проступившую на щеках краску, и общее волнение больше никак не отражается на его лице. Вот только Тонбокири не сводит с него внимательного взгляда, молчит так тягостно, что Яген готов сказать любую ерунду, лишь бы нарушить ставшую неловкой тишину. — Не нужно так сильно беспокоиться обо мне, — наконец, произносит Тонбокири и протягивает руку, чтобы осторожно коснуться тыльной стороной ладони щеки. Прикосновение кажется настолько тёплым, что Яген тянется навстречу и обхватывает ладонью запястье, только бы Тонбокири не отстранялся. — Вы же обещали мне позаботиться о себе, но не держите слово. Яген кивает, стыдливо отводя взгляд, будто действительно в чём-то перед ним провинился, но вдруг Тонбокири цыкает и подхватывает на руки, крепко прижимая к груди. Яген не успевает и охнуть и только цепляется за шею, в первые мгновения даже не понимая, что происходит. — Позвольте, я провожу вас в спальню, — шепчет Тонбокири, щекоча дыханием ухо, — хочу убедиться, что вы действительно ляжете и как следует выспитесь. Яген молча утыкается носом в шею и затихает, закрывая глаза. В руках Тонбокири тепло и уютно, широкая грудь кажется самым надёжным укрытием во всём мире, и Яген прячется, приникая теснее в попытке сбежать от всего, что давит ответственностью на плечи день ото дня. В ласковых объятиях он не храбрый воин и не заботливый старший брат — напротив, это о нём заботятся, им дорожат и защищают его. Вот только это совсем ненадолго, скоро Тонбокири отведёт его к братьям, и он снова станет прежним собой. — Пожалуйста, не надо, — сдавленно хнычет Яген, вцепляясь в ворот до дрожи в пальцах, но на немой вопрос Тонбокири только отрицательно качает головой и буквально вжимается в крепкое тело. Да и что ему ещё говорить: признаться в своей слабости? Сказать, как сильно нуждается в нём и умолять побыть с ним ещё? Яген не знает, ему слишком трудно проявлять свои чувства, но Тонбокири вновь приходит на помощь и, приподняв за подбородок, целует его — осторожно, несмело, просто сухо касаясь губами губ, однако и этого хватает сполна. — Останьтесь со мной, — Яген выдыхает в поцелуй, сжимая пальцами волосы Тонбокири у корней, и тот, улыбнувшись смущённо, несёт его к своим покоям. Едва оказавшись за закрытыми сёдзи и даже не включив свет, Яген целует Тонбокири сам, на этот раз глубоко и жадно, отбросив всякое стеснение и стыд и наслаждаясь податливыми губами со стоном. Тонбокири на ощупь находит футон, опускается осторожно и немного неловко, боясь уронить драгоценную ношу, а Яген в тот же миг седлает его бёдра, не давая ни секунды на раздумья. Он так голоден, что сразу же забирается ладонями под одежду, гладит жадно, и ощущение горячей даже сквозь перчатки кожи кружит голову, рассеивая последние сомнения. Тонбокири нужен ему, необходим, как воздух. Его нежность, заботу, ласковые объятия Яген хочет выкрасть и присвоить себе хотя бы на одну ночь, и потому льнёт, отираясь всем телом в желании стать ещё ближе. Тонбокири мелко дрожит и подаётся под руки, и когда Яген пальцами оттягивает его сосок, сдавленно стонет, выгибаясь навстречу. Он настолько чувствителен, что реагирует на каждое прикосновение, и сама мысль о том, что это восхитительное сильное тело в полной его, Ягена, власти, одуряет и пьянит. Остановиться теперь уже невозможно, Яген с жадностью целует шею и плечи, развязывает негнущимися пальцами узел на поясе и только потом снимает с себя халат и перчатки, отбрасывая их ненужным комком. В какой-то момент туго завязанный галстук превращается в удавку, рубашка слишком сжимает и облепляет, заставляя сбросить её себя, но когда Яген доходит до молнии на шортах, руки прекращают слушаться и замирают на середине движения. В полумраке слишком трудно прочесть чувства на лице Тонбокири: кажется, он всё ещё смущён и в сомнениях, не смеет — или не хочет — коснуться, хотя Яген открыт перед ним — только бери. — Я неприятен вам? — срывается с губ тихо и словно бы жалобно, и Тонбокири вдруг улыбается и мягко толкает на спину, нависая массивной тенью, закрывающей собой лунный свет. Когда Тонбокири целует его, Яген не сдерживает протяжного сладкого стона и вскидывает бёдра, едва их освобождают от шорт, чтобы потереться бесстыдно стоящим членом о рельефный живот, пачкая кожу обильно выступившей смазкой. Под Тонбокири он чувствует себя хрупким и беззащитным, но зная, насколько надёжны и ласковы держащие его руки, весь отдаётся им, шальной от горячечного возбуждения. Тонбокири целует его снова и снова, прочерчивает губами дорожки по груди к животу, постепенно спуская всё ниже, и когда налитой головки касается мягкий влажный язык, Ягена будто прошивает электрическим током. Пальцы сами тянутся вниз, путают тёмные в сумраке пряди, и хотя где-то на задворках сознания мелькает мысль остановить Тонбокири, Яген не собирается этого делать. Напротив, он лишь вскидывается и забрасывает согнутые в коленях ноги на плечи, а Тонбокири задирает их выше, раскрывая до бесстыдного откровенно. Это похоже на сладостный сон — слишком нереальным кажется происходящее, — и Яген закрывает глаза, до боли вцепляясь в чужие волосы в страхе, что через мгновение всё растает. В темноте ощущения влажных губ становятся ещё острее, и когда Тонбокири мягко вбирает головку в рот, Яген приподнимается и притягивает сильнее к себе, желая толкнуться глубже. Тонбокири не противится, наоборот, он покорен и ласков, гладит, обнимая бёдра, и подразнивает пальцами чувствительные яички. Этого становится слишком много, и когда пальцы Тонбокири скользят по промежности, Яген кончает, содрогаясь всем телом и обнимая крепкие плечи ногами. — Яген-доно, — тихо и хрипловато зовёт Тонбокири, мягко выпутываясь из цепких объятий и поднимаясь к лицу. Выглядит он совершенно пьяным, дышит тяжело, будто после сражения, и всё, чего хочется Ягену — отдаться ему по-настоящему, позволив сжимать свои бёдра, вдавливая всем телом в футон, но когда он вскидывается и пытается потереться о его член, Тонбокири мгновенно трезвеет и шарахается в сторону, стирая с губ остатки чужого семени. Яген не понимает, что сделал не так, вскакивает следом за ним, но коснуться больше не рискует, лишь комкая простынь дрожащими пальцами. — Я сделал что-то не так? Тонбокири хмуро молчит, тёмная налитая головка, открытая благодаря распахнутым полам юкаты, манит коснуться её, Ягену до одури хочется льнуть и ласкать, но теперь ему страшно сделать даже лишнее движение. — Прошу вас, ответьте. — Нет, что вы, — качает головой Тонбокири, и черты его лица сразу же разглаживаются и становятся мягче. — Просто я... Испугался. Что могу причинить боль вам своей неосторожностью. Яген выдыхает, а после тихо, немного нервно смеётся: да как могут эти нежные любящие руки причинить ему боль? Это бессмыслица, полнейшая глупость, но Яген всё равно чувствует себя виноватым и корит себя за излишнюю пылкость. Тонбокири всегда осторожничает, осознаёт и соизмеряет свою силу, но сейчас это кажется ненужным и лишним, и Яген не знает, как переубедить его. — Я всего лишь хочу приласкать вас в ответ. Вам ведь тоже это необходимо, — Яген чуть-чуть придвигается и протягивает руку, кончиками пальцев касаясь головки. Пальцы мгновенно пачкаются тягучей смазкой, а Тонбокири вздрагивает и сдавленно стонет сквозь зубы. Эта чувствительность сводит с ума, и не прекращая осторожных прикосновений, Яген придвигается всё ближе и ближе, пока не оказывается вплотную. Тонбокири в который раз поражает его: даже полный желания, он сдерживает себя и почти не шевелится, хотя всё его тело трепещет, и член удивительно твёрдый и такой влажный, что, кажется, больше не нужно никакой смазки. — Тонбокири, — тихо, умоляюще зовёт Яген, седлая крепкие бёдра, и целует, не дожидаясь ответа, властно и горячо. Его собственный член твердеет тоже, он трётся им, прижимается к крупному стволу и дрожит, одурманенный близостью. — Возьмите, я ваш. Глаза Тонбокири становятся тёмными, как бездонные омуты, и взгляд кажется хмельным и мутным после произнесённых слов. Яген отдал бы многое за то, чтобы он выпустил эти чувства на волю, повалил на футон и выплеснул всю свою похоть, но Тонбокири медлит, поглаживает прогнутую спину, будто из последних сил пытается держать себя в руках. Ягену хочется кричать, толкнуть на постель и насадиться без подготовки, как вдруг Тонбокири сам опрокидывает его на лопатки, сводит бёдра, заставляя поднять ноги вверх, и толкается, скользя членом по члену и прижимаясь яичками к яичкам. В первое мгновение Яген задыхается — ему кажется, что Тонбокири действительно входит в него, и от этого становится так хорошо, что бёдра сами вскидываются выше, желая принять до конца. Крупный горячий член скользит по коже, пачкает тягучей влагой, дразнит головку и чувствительную кожу внутренней стороны бедра. Движения Тонбокири из осторожных и мягких быстро становятся сильными и размашистыми, это всё так похоже на настоящее соитие, что Яген уже почти не видит разницы и стонет бесстыдно каждый раз, когда головка проходится по его животу, оставляя на коже влажную дорожку. Рука сама тянется вниз, обхватывает плотным кольцом оба члена, усиливая контакт, но позволяя Тонбокири так же сильно размашисто двигаться, и когда на пальцы выплёскивается чужая сперма, Ягена накрывает второй яркий оргазм. Испачканный, в своей-чужой смазке и семени и полностью обессиленный, Яген чувствует странную иррациональную радость и удовлетворение. *** Санива собирает отряд слишком поспешно, и хотя внешне всё выглядит совершенно обычно, Яген не может прекратить волноваться. Его мысли занимает моральное состояние Изуминоками и физическое — Тонбокири. — Вы точно сможете сражаться? — спрашивает он, уже подходя к порталу перемещения. — Ещё есть возможность остаться. Тонбокири мягко улыбается в ответ и отрицательно качает головой: конечно, он никогда не признается в своей слабости, и Ягена это тревожит больше всего. Если бы он мог, запер бы его в комнате и не выпускал до тех пор, пока не будет уверенным в том, что он полностью восстановился. — Яген-доно, — будто чувствуя чужие переживания, ласково зовёт Тонбокири, и когда их накрывает голубоватое сияние, исходящее от включённой машины, ладонь нежно сжимают сильные пальцы. — Обещаю, что всё будет хорошо.