Перепривязанность

Дождь стучал крупными каплями в окно купе. Чужой пограничный город. Одиночество. И удивительная пустота, настигающая за пределами лаборатории. Вокруг был целый мир, а по радио обещали, что скоро все в нем станут товарищами друг другу. А я, сколько бы ни смотрел в весёлые глаза и на милые улыбки, все чувствовал себя одиноким. Что-то все-таки есть ненастоящее в том, чтобы дружить со всеми подряд. И потом, что такое дружба? Мне кажется, почему-то, что что бы я ни делал для человека, потому что ему нужна помощь, что бы ни отдавал, потому что он нуждается сильнее, я не почувствую, что дружу с ним. Для меня друг тот, с кем я мог бы говорить, забыв про все, может, даже про его лицо, каким бы оно ни было. Но найти такого человека очень трудно. Все они говорят: да, конечно, важным делом занимаешься! Но им нечего сказать… Нечего. Все слова с плакатов и агиток. Скучно. Да и сам я их не слушаю. Возможно, я сам виноват. Но мне вечно кажется, все разговоры скучные. И что так во всем мире, везде-везде-везде. Я подобрал ноги под себя. Колючий плед, твёрдая скамья, горячий чай. Пустое купе. Может, это и к лучшему. Мимо неслись леса, пасмурные и осенние. Я вздохнул. Здесь неудобно, но я как будто прикован к сиденью. Мне и домой не хочется. Никуда не хочется. Будто бы я готов остаться так навечно. Но все неминуемо кончится. Кончилось. Дверь открылась и в купе вскочил мужчина. Да нет, он был моего возраста. Молодой, но, на удивление, некрасивый. Чёрные волосы стояли торчком, точно так, как и огромные уши… Но во всех его быстрых, уверенных, гибких движениях, в умных чёрных глазах, в лихой улыбке было что-то располагающее куда больше, чем красота. Он уверенно сел, закинув ногу на ногу с почти смущающей дерзостью. И весело стрельнул глазами в мою сторону. — Чаевничаем? — голос у него оказался приятный, глубокий, но не медленный, даже в какой-то мере резкий. Может, потому, что говорил он отрывисто. — Угощайся, — легко ответил я. Знал, что сейчас считается страшно грубо такого не предлагать. Хотя угощать мне было почти нечем, это «почти ничего» для иных считалось сокровищем. Продолжая улыбаться, он мне кивнул и протянул руку. — Саша. Я улыбнулся только уголками губ и решительно пожал его ладонь. Вот так, запросто, без фамилии, и так коротко. Но мне почему-то это нравилось. И я назвался так же. — Витя. И понял, что это очень удобно. Очень необязательно. Даже легкомысленно. — Погодка за окном ещё та… — Да, ужасная, — согласился я, почему-то не ощущая обыкновенной скуки от разговоров ни о чем. Никакой тягостности. Может потому, что в этих словах чувствовалось нечто другое, что-то, что осталось «под водой». — И что, в такую погоду захотелось прокатиться на поезде? Странный вопрос. Как будто на поезд садятся так легко, особенно, в таком направлении. — Я по работе. На выставку, для обмена опытом. А ты? — Домой, — отмахнулся он. Затем стянул со стола несколько сушек и нанизал их на пальцы. Мне даже показалось, там этим сушкам самое место. — Надолго? — Три дня. — Жилье? — Рядом с выставкой специально подготовлен отель. — Значит, к себе звать нет смысла? Звать к себе. Вот так, едва зная. Меня это почти смешило. Впрочем, я видел подобное всюду. — У меня будет время только сегодня ночью, — зачем-то сказал я. И что-то во взгляде Саши показалось мне странным, но это странное было слишком интересно и ново. И я решил, что бы оно ни значило, мне нужно выяснить. И мне понравится выяснять. Понравится говорить с ним. Только долгим разговор не оказался. Саша скрылся при явлении контролёров, а я даже не удивился. Остался один в странном волнении. Что-то в нем было загадочного. И не только отсутствие билета.

***

Снова мы встретились уже на станции. И я снова не удивился. Все рядом с Сашей и вокруг него казалось таким легковесным. И когда он подхватил мой чемодан и кивнул, чтобы я шёл следом, я тоже не воспринял это как что-то странное или опасное. Казалось, только так Саша и мог поступить. Что иначе быть не могло. Я шёл за ним, глупо и весело, ни о чем не спрашивая. Погода была все ещё неприятная, и под дождём я не мог рассмотреть чужого города, и видел только Сашину резкую, спешную фигуру. Но все же, я знал, что это не дом. Что я под другим небом и на другой земле. И что я готов на этой земле ко всему, чего никогда не думал и не знал. Мы вошли в тёмный подъезд тёмного старого дома и долго, долго бежали по лестнице. Наконец, мы пришли в маленькую, тесную, тёмную комнату. Здесь был особенный запах, какой бывает только в старых зданиях. Саша повернулся ко мне. — Поужинаем вдвоём, раз сегодня ночью ты свободен. Должен же я отплатить за чай. Я фыркнул, дернув плечами. Мне было смешно. Я чувствовал, что он говорит не то, что нужно. Что я сам не могу сказать того, что нужно. Ничего говорить не нужно. Ужинали, не зажигая света. Если честно, я даже и не разобрал, что мы ели, потому что только ловил Сашин яркий, хитрый, словно что-то прятавший взгляд. И, кажется, мы говорили совершенно ни о чем. О глупостях. О том, как трудно жить с соседями, о том, что хотелось бы съесть на самом деле, о том, что трудно… Среди друзей найти своего друга. В тот миг, несомненно, Саша был тем, кого я искал. А я тем, кого искал он. И это, конечно, конечно, должно было найти путь, чтобы себя показать. Не слова. Такую неожиданную и полную близость нельзя называть словами. Да я и не знал таких слов. И когда Саша будто случайно опустил ладонь на моё колено, я вдруг все понял. Мне не нужно было слов. Я, кажется, никогда этого не знал, не знал даже от женщин, но понимал удивительно ясно. И меня не заботило ничего. Ни краткость знакомства, ни запретность таких отношений дома, ни возможные проблемы. Мне было неважно, откуда взялся он, непонятный, странный, наглый, безбилетный и беззаботный. Саша поцеловал меня, и я принял это легко, с удовольствием, и яркость этого чувства как будто взорвала и разукрасила все вокруг. Мы вжались друг в друга. И одна только общая, сладкая дрожь была нашей одеждой, когда мы упали на жёсткую, дубовую кровать. Жар и решительность. Ещё никогда мне не было так интересно чужое тело, ещё никогда не имели такого значения, такой притягательности чужие руки. Никогда не вызвали такой реакции поцелуи. Но теперь я стремился ко всему этому. Саша ни о чем не просил. Ни о чем не спрашивал. Он сам решился впустить меня, и это ощущение, и звук его голоса в тот миг, были невыносимо, обжигающе-хороши. Никогда ещё я не испытывал такого тепла и даже такой радости… И никогда не забывал о работе так легко и так прочно. Я смеялся с ним, целовал его, гладил его. Я учился у него, учился в каждом новом движении создавать ещё больше приятного и сладкого. Я не хотел выпускать его. Но и он не стремился к этому. Старая кровать, старая комната, старый дом, наверное, все пропитались этой спонтанной, жаркой, упрямой близостью. Может быть, это слышали соседи. Может быть, об этом могли узнать те, кто бы нас выдал. Но мы не могли остановиться. Всё было будто бы невзаправду, но так хорошо, что просыпаться никогда и ни за что не нужно. И мне было совершенно безразлично, что в этом есть что-то неправильное.

***

Мы не спали всю ночь, но утром я чувствовал себя удивительно свежим. Живым. Счастливым. Я ушёл и до нового вечера совсем позабыл о Саше. Но он был как будто со мной, наполняя грудь свободной радостью. А как только я стал вспоминать его самого, он появился снова… И потянул с собой куда-то в глубины города. Мне было с ним весело, не так, как со всеми другими, может быть, потому что я ощущал в нем энергию жизни. И полное безразличие к тому, как жить правильно. Он его присутствия я ощущал то, что можно ощутить, попав в воздушную яму. Что-то яркое в животе. Но… Три дня улетели так быстро, будто их и вовсе не было. В последнее утро я сказал: — Прощай, Саша. Я уезжаю. Он моймал меня за руку. — Тебе правда нужно ехать? — Конечно. Я там нужен, — сказал я. Но это была ложь. Я нигде не был нужен, как человек. А как учёный я был нужен где угодно. — Ясно, — сказал он и отвёл взгляд с резкостью. Все было правильно. Я уехал и все было правильно. Странно. Я не испытывал никаких сожалений. Ехал домой со спокойным сердцем. Вернулся и чувствовал себя хорошо. Ожившим и посвежевшим. И вовсе не хотел возвращаться. Не думал об этом. Забыл об этом. Но год спустя вдруг он появился. Ворвался в мой дом. — Витя! Я стоял с широко раскрытыми глазами, а он ловил мои руки и тянул их к губам. — Как мы долго, — поцелуй, нервная улыбка, — не виделись! — Как?.. — я понимал лишь, что совсем не рад. — А, ерунда, я знал твою фамилию, — отмахнулся Саша. Только я ему вовсе не называл фамилии. — Откуда? — Ну… Да что там? — Саша, — я сдвинул брови. Что-то жуткое видно мне было сквозь блеск его глаз. — Я… Я… Ну какая разница, Витя?! Хоть чаю в честь встречи выпьем, сначала, — его улыбка пугала меня все сильнее. — Как ты узнал мою фамилию, Саша? — повторил я снова, потому что так просто было бы дать простой, логичный ответ. Но он не хотел и попытаться. — Витя… — У меня нет сахара, — зачем-то сказал я. — А… Как же ты живёшь? — он пытался быть тем же лёгким, как в прошлом году, но был только неестественно весёлым. — Неважно. У меня есть конфеты. — Поздравляю. А мне нужен только ответ, где ты узнал мою фамилию. Как нашёл. Зачем приехал? — Вот так сразу? — Вот так сразу. — Витя, — он снова попытался поймать мою руку, но я не мог ему позволить. — Я понимаю, ты не хочешь бросать дом и… Все, что тут есть. Но я могу! Я останусь с тобой! Мне это ничего не стоит! — Ты врешь, Саша, — каким бы вольным и свободным ни был. — Ах… Ну пусть. Пусть, это неважно, Витя. Главное, что я готов. — Ради того, кого знаешь три дня, Саша? И вот тогда-то он дернулся. И не логикой, но чем-то иным, чего никогда не хотел знать, я почувствовал. Где-то здесь спрятался ответ. — Саша! Он дрожал, пытаясь улыбаться. — Ну… Не три дня, Витя… — Четыре, — поправился я. — И… Не четыре… Озноб прошёл по спине. — Сколько? — Цифры тут неважны! Ну… Ты ведь видел, я ехал домой… Я видел тебя ещё здесь. Случайно как-то заметил… — дрожь не отпускала его. И меня захватывала постепенно. — И ты мне очень понравился. Очень, правда! Вот все смотрел, искал, как бы найти… Не мог подойти… Я… Узнавал все больше, и все сильнее мне хотелось… А ты всегда казался мне очень далёким. И я-а… — Ты запрыгнул в поезд только поэтому? — догадался я. И голос мой звучал так холодно, что даже я сам не мог узнать его. Он кивнул беспомощно и виновато. Но я не находил в себе сил его простить. Все его слова казались мне пугающими. Человек, который кружил вокруг меня, оставаясь незамеченным все это время… — Я ведь… Все знаю, — он будто сам хотел сделать хуже. — Знаю, что никого здесь у тебя нет. Ни настоящих друзей, ни семьи. Ни… Других. Я знаю… — Уезжай, — оборвал я. — Почему?.. — в его наполненных весёлым безумием глазах стояло неверие. Он словно не допускал и мысли, что я его прогоню. Но я не мог допустить обратного. Ему было здесь не место. Здесь его живость казалась опасной и пугающей. Лишней. Я знал, что не могу принять его. Держать здесь. Я не мог сказать, моя ли вина, что я его впустил, успокоился бы он, если бы получил отказ тогда? Но все равно, сейчас ничего иного у меня для него не нашлось бы. — Потому что я не хочу, чтобы ты оставался. — Витя… — его голос ломался. — Я не люблю тебя. Он разбился. Разбился так видимо, так ощутимо. Он шагнул ко мне, что-то жуткое и безумное шагало за ним, словно прилипнув к спине. — А кого?! Кого любишь ты, Витя?! — Никого, — сухо сказал я. Никого. Я не любил никого в мире. И это было, может быть, даже страшнее, чем его безумие. Он упал на колени, в ужасе протянул ко мне руки. А я молчал. Молчал, и чувствовал себя фарфоровой куклой со стеклянными глазами. У меня больше не было слов. У него — тоже. Мы молчали вечность. Казалось, звук пропал из всего шумного мира за окнами. А потом Саша встал. Ушёл, шатаясь, словно вместо разговора меж нами была драка. Может быть, так было бы лучше и честнее. И только на душе у меня остался тяжёлый след от его тоскующих чёрных глаз.

***

Я сидел у окна, позабыв о чае и о холоде. Вот, спустя почти пятьдесят лет, мечта моя сбылась. Вернее, я сам её для себя исполнил, своими руками. И так долго я об этом мечтал, что, наконец, сумев, я не смог поверить. Бедный мой Элек был вынужден рисковать навлечь на себя ужасные неприятности, только чтобы доказать мне, открыть глаза. На то, что мечты сбываются и все ещё может быть хорошо. Правда я так и не могу отринуть своего пессимизма. Но, в самом деле, как это глупо: прожив половину, даже больше половины жизни, вместо покоя и взращивания детей, убегать от того, чья неожиданная привязанность оказалась сильнее разума. Как глупо заставлять своих детей бояться и платить за твою ошибку вечным бегством, вечным ожиданием. Как глупо не знать даже слов, чтобы объяснить им эту беду. Как нелепо для всех быть хорошим, уважаемым человеком, и при этом дрожать как мальчишка от единственной только мысли о том, чтобы снова увидеть глаза. Что ему во мне? Для чего столько лет гонится? Отчего не отпустит? Мы оба уже слишком стары для любви, и для мести — тоже. А все… Всё… И вот, тонкий лист с чётким почерком, с одним словом, зачем-то слишком легко дающим представить позу, наклон, силу, с какой он давил на стол, и суровое выражение, что застыло в чернильных глазах. «Приходи.» Приходи. Приходи. Одно только слово. И точка. Тяжёлая, расплывшаяся точка. Как камень, лежащий на наших душах. Камень случайности. Камень, который давно пора снять.

***

Я поцеловал Элека в лоб, проведя по мягким, вьющимся, отливающим золотом волосам. Я поцеловал Элечку в её мягкие, яркие щеки, чтобы рассмотреть тень растерянности в глубине её синих глаз. Может быть, было совершенно нечестно создавать для себя настолько прекрасных детей… Я надел рубашку, белую, с юношески-глупым кружевом. И мне не было страшно, может быть, впервые за много лет. Приходи. Приходи. Пускай эта точка станет мне обещанием. Что после этой встречи такая же встанет меж нами. Какая бы ни была, только точка. Навсегда.