Кости брошены

      Неон режет глаза. Много-много людей, голова идёт кругом и есть сомнения в собственной адекватности. Во-первых, как в присутствии её вообще, остальное — потом. Тут бы на ногах устоять. Голова трещит.       Музыка трещит.       Весь мир — трещит.       Сотый вечер уже в проведении себя, своего долбоебизма и абсолютного алкогольного опьянения. Такого, что на ногах не устоять, что блевать хочется, что набить бы кому лицо...       Какое там, тут бы самому себе лицо не разбить о стол. О бармена. О сиськи той телки. Последнее было бы неплохо, но Ларину так не до всего. Кипит кровь, кипит голова, чешутся кулаки. Этот мир расходится по швам. Этот мир изворачивается, и от скорости его изменения начинает кружиться голова.       Я не на это подписывался, Иисус.       Я ни на что не подписывался, Иисус.       Ларин, конечно, может быть и ебнутый, но подписываться на сделку с Иисусом последние дело для совсем пропащих и тем, кому терять уже нечего.       В конце концов, Иисуса даже и нет вовсе. Вот в чём проблема.       А так, вполне возможно, что Ларин бы подписался. Один из первых.       Его шатает. Его трясет.       Какой-то парень затирает бармену про там любовь, ну, там работу, ну, типа друзей... чем ещё занимаются адекватные люди? Ларин не знал. Не то чтобы он ненормальный, но сейчас трудно сказать, чем вообще люди занимаются, когда ты пялишь уже второй час в барную стойку и гадаешь: блеванешь       или       нет.       да       или       нет.       Кости брошены, а он всё пялится, боясь голову поднять — мир пляшет, мир изворачивается, мир отвратителен.       Парень продолжает заливать ну, там про любовь. Про девку там какую-то. Он говорит: «а какие у неё сиськи»       Он говорит: а какая пизда.       Он говорит: а какая жопа.       Ларин думает: «а какой ты долбоёб».       Но у него по-прежнему нет сил встать, поэтому он сидит и слушает, какая там была у неё пизда. Ты почти стэндапер, чувак: вещаешь на пол блядского клуба, перекрикивая музыку. Волей не волей, тебя приходится слушать. А ещё у тебя сальные противные шуточки. Никому не интересно слушать про её пизду. Даже тебе это должно быть противно.       Что с тобой не так, мразь?       Находит в себе силы оторвать взгляд от отдраенной барной стойки. Глядит вправо. Лучше бы не смотрел.       Какой-то чувак закидывается шотом. От вида алкоголя Ларину становится ещё хуевей, и весь мир растягивается в окровавленном оскале. Размазанные кишки. Рука внутри желудка. Выпотрошенная толстая кишка. Примерно так Ларин видел эту стопку.       Чувак жмурится, чуть головой трясет и просит повторить.       Ларин смотрит на него. Отворачивается       прикольно.       Он пытается встать.       Ноги ватные. Коленные чашечки будто пропадают. Он хватается за барную стойку. Его под талию хватает чужая рука.       Ларин молится, чтобы это был не тот парень с рассказами про пизду. Тогда он не выдержит его рук, перепачканных в жире его шуточек, и точно блеванет.       — Взрослый мужик, а меры не знаешь. Ох уж эти начинающие алкаши.       Чужой рукой его встряхивают за плечо так, что у Ларина внезапно весь мир встаёт на ноги. Потом переворачивается. Он моргает. Во все глаза смотрит в ответ. У чувака, который только что опрокинул в себя шот, мутный взгляд, пьяная улыбка и внятная речь.       Ларина пошатывает.       — Чувак, тебе лет тридцать, а ведёшь себя как подросток. Что это вообще за хуйня у тебя на лбу?       Этот мужик указывает пальцем на тату венка прямо под линией роста волос, щурится, опирается щекой о кулак.       — Или ты уже пять лет марафонишь, поэтому выглядишь на тридцать, а так тебе двадцать?       Он слишком много говорит. Для Ларина он слишком много говорит. От его голоса начинает болеть голова. Он готов блевануть ему прямо на ширинку его штанов. Но его опять начинает пошатывать, и мужик хватает его за руку так, что Ларин ловит внезапно для себя равновесие.       — Куда ты такой, посиди, подожди, пока отпустит немного.       Толчок. Ладонь по барной стойке. Он усаживает его так, что сам находится ровно напротив него.       Смотрят друг на друга, у Ларина ничего не понимающий расфокусированный взгляд. Эта вечеринка заведомо полный отстой, и все на ней — полный отстой. Ну, кроме, разумеется, Дмитрия. Он всегда самый лучший, а другие хуесосы. Синдром белого пальто.       Кстати, он реально купил себе пальто.       потому что оно прикольное.       Но, на деле, ничего прикольного в этом нет. У Ларина вообще ничего прикольного нет. Он сплошь аутоагрессия, саморазрушение, самобичевание.       Он — сплошное сжирание самого себя изнутри, и это тоже — не прикольно. Но он считает наоборот.       Синдром еблана — максимально близкое слово к Димочке.       Дима-Димочка,       как же ты до этого докатился, а?       Чувак напротив него хитро щурится. На нём рубашка, и его лицо выглядит так, будто жизнь периодически становится на него ботинком. Но, если он до сих пор живой, значит, выносливее многих. Ларин сканирует это всё за несколько секунд, и ему всё становится слишком понятно и очевидно.       Но этот чувак, по крайней мере, не рассказывает ему про чью-то пизду. Уже хорошо.       Его лицо расплываются, черты смазываются.       Как же Ларину хуёво. Как же ему адски хуёво.       Он наблюдает, как этот чувак закидывает в себя шот.       Ларин думает, что это красиво.       Он говорит, что его зовут Юра. Он говорит, что это ужасный клуб. И что виски здесь разбавленный. И что все нахуй разбавленное и тут и впрямь сдохнуть захочется.       Ларин не отрывая взгляда, смотрит на него.       Смотрит и смотрит.       Зависает на его лице.       Юра либо не замечает, либо делает вид, что не замечает.       Всё это время Юра держит его за рукав чёрной рубашки двумя пальцами. Отчего-то для Ларина это является веским аргументом, чтобы не вставать. Да ему, вообще-то, и не хотелось вставать. Юра прикольный, он много шутит и Ларина даже не тошнит уже от вида алкоголя.       Синий неон выплясывает на чужом лице. Синий неон слепит глаза.       Выпей шот       Ещё один шот       И ещё один.       Десятый       Пятнадцатый.       Схвати меня за руки...       эй, нет, стой, подожди, ты что творишь.       Жар чужих ладоней обжигает руки Ларина, и он вмиг трезвеет. На какую-то долю секунды ему отлегает его въебанное состояние и мысли начинают проявляться в его голове чернильными кляксами.       — Что ты?..       — О! — восклицает Юра, не убирая рук с тыльной стороны ладоней. — Оно разговаривает.       — Мы выглядим как педики.       — Я выгляжу как мне похуй.       — Ты выглядишь как алкаш.       — От наркомана это слышать не так обидно.       Ларин фыркает. Он резко поворачивает руки ладонями к верху. Касается кончиками пальцев чужих ладоней, поглаживая.       — Это игра «кто более спидорасится»? Прости, чувак, но ты явно в ней выиграл.       — Я Дмитрий.       — Ты, — он подается лицом вперед так близко, что его коньячное дыхание бьёт по рецепторам. — Наркоман. А ещё, — короткая пауза. Чужие пальцы выводят на ладонях карту отступления. Или наступления. — Ты красивый.       — А ты нет.       Юрий расплывается в хитрой усмешке. Он щурится.       Неон пляшет в диком танго на их лицах. Ларин облизывает пересохшие губы.       Синева неона окрашивает все стены в этой вырвиглазный синий. Всё такое горячее, всё такое обжигающее, что дышать получается едва. Что чужое алкогольное дыхание кажется хоть чем-то среди сотни абсолютно пьяных людей. Среди сотни этих въебанных людей.       — Посмотрим, что ты скажешь ещё через один шот, — он выпрямляется, убирая руки. — Повторите!       — О, нет, чувак, я...       — Да чо ты как тёлка.       Хлопок по плечу. Дмитрий сглатывает. Он уже видит, как блюёт на барную стоику. На пол. На Юру. Себе на штаны. Себе на руки.       Его передёргивает. Слишком живая фантазия.       Алкоголь жжет пищевод. Ларин жмурится, опирается локтем о барную стойку, садясь вполоборота. Он смотрит краем глаза на этого Юру. Он кажется лучшим среди всех них. Он кажется самым интересным, что мог породить этот вшивый клуб с этими вшивыми напитками по два доллара. Этот Юра...       он был лучшим.       — Тебе надо подвигаться.       Он тянет его за руку, сам спрыгивая со стула. Его ладонь на его коже. Касание. Тёплое. Нужное. Родное.       Он смотрит на Юру       да       или       нет       или       да       Кости давно брошены, ты помнишь, Ларин?       Сейчас он не помнит ничего. Сейчас его выталкивают на танцпол, где неон слепит глаза, где прожекторы светят прямо в лицо, где музыка насилует уши в два раза сильнее.       Юра прижимается со спины так, будто он случайно. Кладет руки на его талию так, будто случайно. Дышит на ухо так, будто случайно.       Здесь так тесно, что каждый, кто сейчас задевает Ларина — случайно. Но именно блядские ладони Юры на его талии — не случайно.       Здесь ничего не разобрать. Неон мигает с такой дикой скоростью, что не разобрать лица рядом танцуещего. Не разобрать ничего. Только чужие огромные ладони на талии. Только чужое дыхание.       — Иди ты, блять, хули встал, мне тебя толкнуть надо? Да я б с удовольствием, да только ты ёбнешься об кого-нибудь.       Юра злостно шипит на ухо. И только спустя секунду до Ларина доходит, что тот просто хотел протолкнуть его вперед. Он не хотел его облапать. И в этом не было романтики. В этом не было ничего, кроме блядского желания пропихнуть задницу Ларина ближе к выходу.       И Дима пытается идти.       Только у самой стены он опирается о неё плечом, пытаясь сфокусировать взгляд и хоть немного успокоить нереально быстрый пульс. Юра рядом с ним опирается о стену локтем так, что фактически нависает над ним.       — Ты красивый, да-да, — его прищур залазит под кожу. Отвратительно. — Но таких, как ты, тут дохуя.       Ларина передергивает.       Ноги подкашиваются. А этот Юра — один на весь клуб — хватает, плотным кольцом сжимая запястье. Ларин видит только его спину. Ларин не видит почвы под ногами. Его голова кружится и не получается сделать ни одного блядского ровного шага вперёд.       Ларин пытается зарубиться на каждом втором шаге, но Юра его хватает под руку. Его сильная хватка въедается запахом уксуса. Отвратительно.       Юра — один на весь мир — проводит невзначай пальцами по запястью.       Ларин едва ли не подпрыгивает. Касания у Юры выворачивающие, режущие... притягивающие.       Добро пожаловать в клуб мазохистов, Димочка.       У самого выхода без всякой там охраны, потому что клуб дешманский и полностью он забит только потому, что паспорт не смотрят — совсем — куча подростков сбиваются в кучу. И у этого самого выхода Ларин сам цепляется за чужую руку, жмется плечом и смотрит на асфальт.       нихуя не видно       стоять не возможно.       — Еб твою мать, парень, не сдохни, а? — Юра хватает двумя пальцами за подбородок, заставляя посмотреть на себя.       — Не в первой.       — Умирать?       — Оживать.       ебанный Иисус.       «Ну и пиздуй пешком по речке домой, раз умный такой», — хочет сказать Юра. Но молчит. Потом молчит опять. И опять. Кидает у обочины к стене. Вызывает такси. На вопрос «до куда довести» отвечает краткое: «на месте разберетесь».       Ему приходит смс о красном бмв.       Блядский цвет.       Он поднимает взгляд на Ларина       Блядский Дмитрий — думает Хованский.       — Обещаешь быть хорошим мальчиком и не заблевать такси?       — Нахуя ты это делаешь?       — Мне скучно, а так хоть с тобой попиздел. Ну, как попиздел, — он оглядывает его с ног до головы. — Нашёл слушателя.       Ларина хватает только на благородный кивок, а когда Юра подходит тоже к этой стене, он смотрит на его профиль. Смотрит выжидающе и вцепившись.       Смотрит не отрываясь.       — Что ты свои глаза заплывшие вылепил?       — Нет, ты до сих пор некрасивый.       — Видишь, бутылка лежит? — он кивает в сторону угла. — Сейчас допиздшисься, и я тебя на неё усажу.       — Нет, постой, — он хватается за его запястье, чтобы не упасть, когда отдаляется от точки опоры.       Смотрит прямо ему в глаза.        — Ты это... как... Бенеди... Бен... Блять, этот, давай, ты же умный, должен понять, о ком я.       Юра пораженно поднимает брови, в душе не ебя, с чего он решил, что он:       а) умный       б) понял, о ком он, с трех невнятных букв.       — Я, может, и умный, но твой пиздеж нихуя не понимаю, Димка.       — Короче, ты это, — он прижимается тесно-тесно. Потому что устоять по-другому не получается. — Ха-ри-зма-ти-ч-ны-й.       Он произносит это слово по слогам, то ли смакуя, то ли потому что по-другому просто бы не выговорил его.       Юру пробирает. Его дыхание. Его взгляд. Его жар. Его слова.       — Хорошо тебя так мазануло. Хватит тереться об меня, как течная сука.       Ларин бухущий и он внезапно усмехается. Юра впервые видит, как тот ну-почти-что-улыбается. И это его движение мышц лица заставляет вздрогнуть. Мурашки бегают по спине табунами. Жар его тела проходит сквозь эпидермис.       — А я хочу, — он резко хватает его за лицо, заставляя чуть приблизиться к себе. От Юры несет алкоголем так, что можно было бы поморщится. Но Ларин не хочет морщиться. — Поц...       — Ты бухущий. Тебе нельзя бухать.       Юра перебивает. Ларин молчит.       А потом всё равно целует. Резко, внезапно и совершенно сухо. Он целует, а потом — ещё. Юра прижимается спиной к холоднющей стене. А руки обжигает о Диму — обнимает так спокойно и обыденно, будто они целовались уже сто тысяч раз.       Чужие ладони на талии. Спине.       Собственные на чужих щеках. Проводит по скуловой кости.       Целует.       И ещё.       И ещё.       Их губы пропитаны алкоголем так, что вкус ощущается отчетливо. Так, что Ларину кажется, что он опрокидывает в себя шот.       Ещё один шот       Второй шот       Третий.       На седьмом целоваться уже не хочется.       Он отдаляется, но Юра рук на спине не отцепляет. Держит в замке.       У Ларина тоже — в замке.       — Бухаешь как подросток, — въедливо кидает Юра. — Но целуешься как взрослый.       Этот Юра — исключительный на весь клуб Юра — выглядит таким спокойным. Этот Юра покрывается корой равнодушия, а Ларин ощущает чужой бешеный ритм сердца.       — Но таких, как я, дохуя, да?       — Ну, нет. Ты первый на моей памяти долбаёб, набивший себе тату на лбу. На ебаном, блять, лбу. Пиздец.       Ларин внезапно смеётся. Руки Юра, всё же, расцепляет.       Дима пытается выпрямиться. Ноги не держат. Ничего не держало       (кроме Юры)       да       или       нет       Кости брошены.       На телефон Юры приходит смс о том, что такси приедет через несколько минут.       — Надеюсь, — говорит Дима, — от тебя мне придёт такое же сообщение.       Он смотрит себе под ноги. Поднимает мелок, и пишет набор цифр на кирпичах. На удивление, они и вправду похожи на номер.       — Не обязываю, но... — мелок падает на асфальт. — В любом другом случае, я найду тебя сам, — он смотрит с самой блядской усмешкой на памяти Юры. — Ю-ро-чка.       Когда Дима уезжает, Юра остается наедине со стеной с чужим номером. Он растерянно чешет затылок.       Если бы курил — то точно бы сейчас закурил.       Алкоголь с чужих губ вкуснее.       Эти странные взрослые дети.       Эти странные       классно целующиеся       Димочки.       Номер он всё-таки записывает.       Ну, так...       прозапас       да       или       нет.       Кости брошены.