О тебе

Я знаю, чего они все хотят. Верят, глупые, что теперь, после Олимпийского, ты точно приедешь ко мне, мы поговорим, простим друг друга, и тотчас же перенесемся в жаркий августовский вечер 93-го, и история начнется сначала. Мне кажется, даже ты в это немножко веришь — ты написала мне уже несколько смс из Нью-Йорка, и в каждой сквозит неприкрытая радость. Нет, не от моего внезапного появления в твоей жизни. Ты счастлива от того, что я будто бы подтвердила твое существование, расписалась под твоим прошлым, что оно действительно было, а не приснилось тебе в хмельном угаре и не было выдумано идиотами-журналистами. Человек — сумма своего прошлого, и ты это знаешь, и когда я его вернула тебе, ты почувствовала облегчение. Пусть лучше такое, чем никакого. Неужели они думают, что я не вернула бы тебя, если хотела бы? У меня были десятки возможностей. Например, в тот день, когда ты приехала ко мне пьяная после расставания с Асет, и долго курила на кухне в форточку, и жаловалась мне, и тыкалась носом в плечо, и размазывала кулаком злые слезы, и говорила, что все бабы дрянь, кроме меня. Я кивала, подливала тебе водку и постоянно прогоняла с кухни Эллу — она маялась за дверью, бледная, испуганная, уверенная, что теперь я ее точно брошу. Или еще раньше, сразу после рождения детей, когда ты по десять раз в день звонила мне и выла в трубку, обещая то выкинуть их в окно, то повеситься самой. Я часами слушала твои рыдания и уговаривала потерпеть — "Дина, Динечка, это послеродовая депрессия, все пройдет, пройдет, пройдет". А ты кричала в ответ, что ненавидишь меня за то, что я сейчас не с тобой. И я тоже корила себя за это, но сделать шаг навстречу так и не решилась. Рассказать, почему? Потому что я п о м н ю. Помню, как ты разворачивалась и уходила — нипочему, Дина, просто так! — и я находила тебя спустя неделю в какой-то очередной дыре. Отбивала, уговаривала, выволакивала — пьяную, насквозь пропахшую сигаретами, спиртом и потом, тащила на себе домой, запихивала в почерневшую, облупленную по краям ванную, а ты цеплялась желтыми табачными пальцами за мою футболку и будто на автомате повторяла "простисветкапростисветкапростисветка"… А я рыдала до икоты — слава Богу, что жива, слава Богу, что со мной, слава Богу, что еще не конец. Помню, как ты уезжала к ней — тебя накрывал очередной приступ любви, и ты бросала все, и мчалась на всех парах в Москву, и жила там, и впитывала ее, и любовалась, и почти не звонила, и обязательно привозила из поездки какую-нибудь песню. А потом гордо приносила ее мне — "Светка, напиши скрипку". И я писала, но получалось долго — трудно играть, когда плачешь. Помню, как ты впервые меня ударила — кулаком, наотмашь, просто потому, что я оказалась не ко времени и не к месту, и у меня долго болела скула, и после этого я всегда стала давать сдачи. Помню, как ты выбросила моё обручальное кольцо в море — завалила на песок, грубо сдернула, ободрав кожу на пальце, размахнулась и швырнула со всей дури. И равнодушно смотрела, как я в насквозь мокрой одежде ползаю у берега, плачу и пытаюсь его отыскать — то самое, что ты надела мне на палец в палате, когда я умирала. Тогда мне казалось, что только оно помогло мне выжить, и если я не найду, это будет конец всему. Конечно, у меня не было шансов — слишком крутыми были волны. Ты даже не оправдывалась — "сама виновата, нечего было мне изменять". Но я не изменяла, Дин. И даже несмотря на все это ты всегда была центром моей Вселенной. Со мной такого не случалось ни до, ни после — чтобы от одного взгляда, от одного прищура, от одного хриплого "Света", от одной ухмылки, от одного движения бровей у меня становились ватными ноги, и сердце пропускало удар, и горели пальцы, и ныли губы. Я готова была простить тебе все — и синяки, и выброшенное кольцо, и недельные загулы, и московскую любовь — только возьми меня, пожалуйста, всю, без остатка. Я плавилась под твоими руками, и желание скручивало больной судорогой, и только трогай, пожалуйста, люби, пожалуйста, спаси, пожалуйста, иначе я умру прямо сейчас, пожалуйста, пожалуйста... ...Наверное, ты по-настоящему полюбила меня только после расставания. А может, и не полюбила — просто поняла, что без меня неудобно. Некому стало бережно записывать твои стихи, мыть за тобой кружки с присохшими чайными пакетиками, отбивать тебя у безымянных собутыльников, замазывать зеленкой ссадины, встречать с очередной попойки неизменным ужином, отстаивать тебя, поддерживать, уговаривать, выслушивать, запоминать, заучивать, сохранять в вечности. Наверное, тебе просто всегда не хватало мамы, и я неосознанно взяла на себя эту роль, а когда меня не стало, ты заскучала по моей заботе. Но точно не по мне. И вот я снова поддержала тебя. Расписалась под твоим прошлым, выбила на камне, заставила запомнить — всех и каждого, и ты чувствуешь благодарность, и снова пишешь мне, и почти готова вернуться. И они готовы к этому. Не готова одна я.