Этюд греха и жертвенности

Хорошо, ладно. Больше не будем это отрицать. У Бакуго Катсуки есть проблемы с общением. Он чуть быстрее, чем его сверстники, впадает в ярость, чуть хуже умеет держать себя в руках. Хорошо, давайте признаем. Бакуго Катсуки действительно первым бросился на того половинчатого придурка. Но это совсем не значит (значит), что те ранения - простые царапины, вообще-то - действительно от совершенно случайно оказавшегося у Бакуго под рукой складного ножа, а не от неудачного (удачного, на взгляд Катсуки) стечения обстоятельств. Да, Бакуго Катсуки вспыльчив и действительно мог приложить кое-кого неприятного пару раз о подвернувшуюся в подворотне колючую сетку, но это совсем не повод приговаривать его к полутора лет исправительных работ! Бакуго Катсуки еще и восемнадцати нет, о чем тут говорить - в этом возрасте все ввязываются в драки! У самого Бакуго тоже припрятана под одеждой парочка неприятных шрамов, но он-то лично выбил потом из виновников все извинения. Кто же знал, что этот чертов Тодороки попрется к своему влиятельному папочке, и тот через суд обязует самого Катсуки угробить вечера своей бурной юности в психиатрической клинике для душевнобольных преступлеников на альтруистских началах? Мать не терпела никаких возражений Бакуго, который лучше бы получил росчерк о случившемся в своем личном деле и отработал в два раза меньше в другом месте. Видимо, Тодороки-старший решил лично проследить за тем, как зарвавшийся ублюдок, избивший его сына, хорошенько пачкается в принудительном перевоспитании трудом в подвластной ему клинике, и сделал все для этого возможное. Мать не могла позволить репутации сына, на удивление, одного из лучших учеников школы, испортиться. Больше всего Бакуго было противно от того, что его вечный подельник Киришима отделался строгим выговором и месячными отработками в школе за нарушение устава. А ведь парочка увечий точно досталась младшему Тодороки от его рук. Бакуго фыркнул. Наверняка во всем виноват этот половинчатый придурок Шото, который давно уже делал все возможное, чтобы выжить Катсуки из школы (а лучше вообще из города). Клиника не понравилась Бакуго с первого взгляда. Стерильная, до тошноты белая, с противным запахом хлорки в воздухе, она явно должна была иметь в подвалах парочку лабораторий с запрещенными исследованиями и препаратами и столько же пыточных. Что делать, он понятия не имел, а потому тупо расхаживал взад-вперед по коридору, засунув руки в карманы. Так его и застала какая-то медсестричка, представившаяся Урарака Очако и всунувшая ему стремные бахилы и не менее противный медицинский халат, по всем признакам новый и специально подготовленный Тодороки-старшим к появлению долгожданного сотрудника. Затем начались пытки самого Бакуго. Его потащили на кухню, тут же заставили снять халат (и зачем вообще давали?) и всунули в руки ножик и ведро картошки. Бакуго с большим наслаждением срезал вместе с кожурой неплохой кусок овоща и выбрасывал в отходы. (В результате ему пришлось почистить еще одно ведро, но семейка Тодороки только что обеднела на пару десятков центов, и Бакуго не может быть недоволен) Через пару часов, когда на полтора ведра ошметков приходилось одно неполное картошки, вернулась Очако. Она сахарно улыбнулась, поблагодарила за работу и предложила отужинать вместе с персоналом и пациентами в общей столовой. Конечно, сразу же после того, как Бакуго любезно раздаст всем порции с едой. Отказаться нельзя было ни от первого, ни от второго (потому что это означало бы проиграть всей гребаной семейке Тодороки), и Катсуки, скрепя зубы, начал раскладывать (скорее, накидывать на подносы подходящим) размятую до состояния пюре картошку и непонятную жижу, в которой смутно угадывалось тушеное мясо из консервов. Чем занимались сегодня повара, помимо того, что разливали по чанам странную бурду под названием чай, было весьма интересно. Еду раскладывали прямо по выемкам в небольших железных подносах, которые каждый пациент притаскивал к стойке сам. Заполнялись они не полностью, даже при том, что в добавок шел стакан с чаем, но никого, похоже, это не волновало. Персонал ел из таких же. Все они были хмурыми и уставшими. Пациенты, мелькавшие перед глазами, не вызывали и малейшего желания взглянуть на них. Не поднимая глаз Бакуго уже точно знал, что стоящий перед ним рыдает или пританцовывает, истерически смеется, издает нечленораздельные звуки или замер в оцепенении. Все эти люди, не сумевшие удержать в узде свой собственный разум, вызывали у Катсуки только отвращение и усмешку. Неудивительно, что Шото вырос таким ублюдком, если он хоть пару раз в неделю ужинает у папочки на работе. - Спасибо, - вдруг произносит улыбающийся голос, и Бакуго даже невольно поднимает взгляд, ожидая увидеть кого-то из сотрудников. Вместо этого перед ним странный тип в больничной рубашке, который с благодарностью принимает из рук Катсуки свой поднос и легкой походкой направляется к столикам. "Этот точно чокнутый, " - думает Бакуго, набрасывая следующую порцию, и все же позволяет себе скосить взгляд на ушедшего. * * * Ближайшие два дня Бакуго продолжает чистить картошку (все больше и больше отрезая вместе с кожурой), но предусмотрительно увиливает с раздачи, умудряясь закончить раньше, чем появляется Очако. Поварам совершенно безразлично, что он уходит раньше срока - работа выполнена, им остается открыть очередные консервы, заварить чай и, под хорошее настроение, сыпануть ко всему этому зеленого горошка. О разнообразном правильном питании тут уже давно никто не слышал. На третий день Катсуки уже привычным ходом собирается переть на кухню, когда его ловит по пути Очако и жизнерадостным тоном сообщает, что большинство сотрудников сегодня разъехались по отпускам, а ей нужен помощник по дежурствам. - Ничего сложного, - говорит она, - Просто постоишь рядом, подержишь необходимые лекарства, и все. Все оказывается несколько сложнее, потому что пациентов приходится удерживать, уговаривать, заставлять пить таблетки и терпеть уколы. У Очако это выходит пока не очень хорошо - по ее собственным словам, она работает чуть больше двух месяцев и пока не совсем освоилась, - и страдать вновь приходится Катсуки, который не очень разборчив в выборе методов. Под конец Урарака готова ему чуть ли не на шею бросаться, но сдержанно просит быть терпеливее. Под конец она совсем вымотана, и кидает косые, не предвещающие ничего хорошего взгляды на самого Бакуго. - Извини, - наконец говорит она, - А ты не мог бы один сходить к последнему пациенту? Он мирный, ему разрешают даже гулять по территории и временами просят помочь на кухне, честно! Просто... Сходи к нему сам, пожалуйста? Сто двадцать седьмая палата! Она оставляет Бакуго одного, даже не дождавшись ответа, и он невольно думает, что все не так просто с этим пациентом. Почему эта Урарака боится его сильнее, чем всех остальных буйных, если того даже гулять отпускают? Катсуки впервые задумывается о том, что на работы попал не просто в дом психов, а в дом психов, которые совершили в свое время неплохое такое преступление. Найти сто двадцать седьмую палату не так-то просто: Катсуки предпочитал просто следовать за Очако, не вглядываясь в таблички и не не думая об этажах. К счастью, все Тодороки были дотошными до мелочей и порядка, и комнаты пациентов, начиная с третьего этажа, разделялись по пятьдесят. Таким образом, необходимую палату Бакуго смог найти на последнем - шестом - этаже за первым же поворотом по левую сторону. Палата была крайней, и Катсуки подумал, что обязательно засадил бы сюда кого-то опасного. Того, кто обязательно попытается сбежать. Дверь оказалась тяжелой и, только ступив в комнату, Бакуго понял, почему. Вся палата оказалась оббита мягким материалом, включая потолок, пол и мебель. Оббиты были даже решетки с внутренней стороны окна (Катсуки впервые видел даже двойную решетку, не то, что обернутую в мягкую ткань). - Они боятся больше не то, что я что-то сделаю с собой, а того, что я что-то сделаю с ними, - раздается вблизи смутно знакомый голос. Бакуго оборачивается, замечая рядом с собой того самого чокнутого улыбающегося парня из столовой. Стоит сказать, что улыбка не покидала его бледных щек и сейчас. Несмотря на общую худобу и какую-то блеклость, глаза у пациента были удивительно живые. Они с интересом разглядывали Катсуки, выхватывали каждую деталь его образа и словно бы оценивали. - На самом деле, это ненадолго, - вдруг продолжает он, - Скоро поймают одного моего хорошего знакомого, и тогда эта палата понадобится ему. Я здесь меньше полугода, но уже спокойно хожу там, где хочу и получаю новости из внешнего мира. Все, что ты видишь - чистая формальность. Реверанс тому, что я творил за стенами этого заведения, как говорится. - Меня не интересует, - Бакуго почти обрывает чужие слова и только сейчас понимает, что не знает, какие таблетки должен достать. - Не имеет значения, что ты сейчас мне дашь, - словно прочитав его мысли говорит пациент, - Я все равно обменяю эти таблетки. Знаешь, некоторые из них имеют весьма специфическое воздействие на организм. Благодаря этому у меня есть связи даже кое-с-кем из персонала. - Тебя совсем не пугает, что я могу обо всем рассказать той круглолицей медсестре? - Очако? - тот смеется, - Она ни за что тебе не поверит. Она даже согласилась отправить тебя ко мне одного, даже повлияла на Ииду так, что он отправился чистить картошку вместо дежурного обхода. Но даже в том случае, если они придут с проверкой, они не смогут найти, где я их все прячу, так что твои старания окажутся напрасными. - Ясно. Неожиданно наступила тишина. Бакуго сам удивлялся тому, насколько был спокоен. Возможно, так сказывалась усталость, но Катсуки нравилось думать, что этот чокнутый просто не заслуживал его внимания. Последний же не отрывал от него взгляда, продолжая неподвижно сидеть на кровати. - И тебе не интересно, - спрашивает вдруг он, - Почему я хотел тебя увидеть? - Без разницы, - отвечает Бакуго, вытаскивая из пачки первые попавшиеся таблетки (вроде бы это Урарака давала всем, да?). - Ладно, - слишком просто соглашается больной, - Тогда, если тебе так будет проще, загляни в верхний кармашек аптечки. Там расписаны все препараты по дням недели и палатам. - Сразу бы сказал, - Бакуго почти раздражен и принципиально не лезет в кармашек, довольствуясь новой гениальной идеей, пришедшей ему в голову. - Эти препараты же довольно дорогие, да? - По-другому и быть не может. Это клиника Тодороки, тут все упорядоченно и дорого. - Прекрасно, - Бакуго открывает абсолютно все пачки и из каждой достает по паре таблеток, сгребая их в кучу перед пациентом. - Надеюсь, ты действительно хорошо их прячешь. - Надо же, я не ошибся в тебе, - чуть ли не присвистнул пациент, - Так я выберусь отсюда на пару месяцев раньше. Спасибо, Каччан! Катсуки только кивает, прежде чем до него доходит услышанное. Он терпеть не может, когда его имя сокращают, особенно подобным образом. Из горла вырывается что-то, схожее с рычанием: Бакуго действительно плохо сдерживает гнев. Больного это совсем не заботит. Он лишь смеется, глядя на чужое лицо, а затем встает, подходя совсем близко, так, что его дыхание опаляло чужие губы. - Мы еще не раз встретимся, Каччан, - шепчет он, - И здесь, и за пределами этой клиники. Смешок. Еще пара секунд, и их точно придется разнимать. Ярость удается сдержать только чудом - должно быть, все-таки сказывалась усталость - но это совсем не мешает обматерить точно-чокнутого пациента всеми известными словами. А потом Бакуго резко захлопывает дверь с противоположной стороны под заливистый хохот. * * * Они действительно встречаются снова. Не проходит и пары дней, как Очако вновь тянет его за собой на дежурство. Видимо, с кем-то поменялась, потому что один и тот же человек не может выходить так часто. Бакуго это совсем не волнует. Он почти не беспокоится и о том, кто, скорее всего, позаботился о появлении такой возможности. Снова череда беспокойных больных и сто двадцать седьмая палата, которую он открывает в одиночестве. - На что ты их хоть меняешь? - неожиданно для самого себя спрашивает Катсуки, щедро отсыпая уже даже не по две, а по три таблетки. - На репутацию, - смеется больной. - Я подкупаю с их помощью языки некоторых крыс и карандаши парочки нечестивых докторов. Они довольны, я тоже. Такими темпами я довольно скоро должен буду выйти под испытательный срок, и, поверь, он будет минимальным. Рад, что тебе небезразлично хоть что-то. - Для меня это без разницы, - отрезает Бакуго. - Как скажешь, - снова слишком податливо. - Кстати... Меня зовут Мидория Изуку, Каччан. - Все еще без разницы, - и он захлопывает дверь. Сегодня сдержался. Через пару недель Очако вдруг идет в сто двадцать седьмую палату вместе с Бакуго. Отчего-то в груди что-то екает, но Катсуки быстро справляется с этим чувством. В сто двадцать седьмой палате лежит кто-то другой - кто-то прикованный ремнями к койке и постоянно пытающийся вырваться из них. - Он вел себя намного спокойнее, когда его связали, - отчего-то говорит Урарака, и Бакуго прекрасно понимает, о ком она, - Поэтому его так быстро отпустили. Тебе в шестнадцатую. В шестнадцатой палате настежь открыто огромное окно. Мидория сидит на подоконнике с кружкой горячего чая и, кажется, полностью наслаждается сложившейся ситуацией. На прикроватной тумбочке лежит потрепанная книга с закладкой и стоит букетик цветов. Стены все еще белые, но в них намного комфортнее, чем в стенах сто двадцать седьмой. - Доброго вечера, Каччан, - не оборачиваясь. Катсуки молча выкладывает на столик горку таблеток. - Скажи, - так же неожиданно спрашивает Бакуго в другой раз, - Урарака тоже берет у тебя... таблетки? - Нет, - смеются ему в ответ. - Ей достаточно моего очарования. Как и тебе. - Я не очарован тобой. Хватит нести чушь. - Как скажешь, Каччан. А что насчет моего имени? - Не помню. - Я Мидория Изуку, - смеясь. - Ты это помнишь. - Мне все равно. Но Катсуки не все равно. Катсуки напрашивается работать в архивах и больше времени тратит на поиски чужого дела, чем на реальную сортировку библиотеки. Урарака застает его как раз вовремя, чтобы молча достать и протянуть нужную папку. Никаких вопросов. "Мидория Изуку, Деку. Девятнадцать лет. Идентификативное расстройство личности. Осужден за убийство двенадцати человек, является подозреваемым в убийстве еще двадцати трех. Одиннадцать тел было изуродовано. Один из организаторов противозаконной группировки ЮЭЙ. Совершал преступления под влиянием главы названной группировки по прозвищу Всемогущий, после смерти последнего стал идефицировать себя его именем и личностью. Пациент быстро идет на поправку, вероятно, сознание продолжало сопротивляться больному разуму все это время. Возможно полное излечение." - Это ведь неправда. Ты всегда прекрасно осознавал, кто ты есть, - говорит Катсуки в один день. - Я настолько тебе безразличен, что ты прочел мое дело? - Изуку вновь смеется. - Отвечай на вопрос! - И, чуть задумавшись, - Деку. - Все-таки читал, - скорее себе шепчет Мидория, - Ты прав. Я прекрасно осознавал все это время, кем являюсь. Но между клиникой и электрическим стулом... Думаю, тут все понятно. Когда выберусь отсюда, перережу горло крысе, что меня сдала. - Слишком очевидно, - бросает Бакуго. - Только ты вышел, и сразу же умер тот, из-за кого ты сел. - Поверь мне, это заметят лишь те, кто должен заметить. Не беспокойся за меня. - Я не беспокоюсь! - Но ты даже специально задерживаешься после работ. Ты должен был уйти полчаса назад, и все же ты здесь. - Не имеет значения. Ты понятия не имеешь, что творится у меня в семье. - А что творится? - с легким любопытством переспрашивает Изуку, неожиданно слезая с излюбленного места на подоконнике и подходя совсем близко. - Ты не любишь там появляться? - Не твое дело, - огрызается Бакуго и вновь удивляется собственному внутреннему спокойствию. - Правда? - почти мурлычет Мидория и неожиданно опрокидывает сидящего Катсуки спиной на койку, - Я в этом все же не уверен. Деку садится сверху, насмешливо смотрит и неожиданно резко наклоняется, касаясь чужих губ. Катсуки отчего-то совсем безразлично, что сейчас к матрасу его прижимает известный убийца - он лишь до ноющей боли кусает раскрасневшиеся губы и позволяет своим рукам залезть под больничную рубашку. Изуку с легкостью отдает Бакуго инициативу, позволяя перетянуть себя и зажать. Бакуго Катсуки слишком груб, чтобы оказаться снизу. - Вот видишь - разгоряченно шепчет Изуку, - Я не настолько безразличен тебе, как ты постоянно говоришь. Бакуго лишь фыркает. Постепенно они становятся частями друг друга. Почти. * * * Бакуго Катсуки видит, как Мидория Изуку выходит из клиники. Как прощается с персоналом и приветливо машет рукой ему. Еще Бакуго Катсуки отчего-то знает, что они видятся не в последний раз и что вот нисколько пройденное лечение психопату не помогло. Скорее всего, склад из таблеток уже окончательно разошелся по чужим карманам, и доказать ничего нельзя. Все останется только в памяти самого Катсуки. И в воспоминаниях Изуку. О последнем ничего не слышно уже около полугода. Исправительные работы наконец закончились, и Бакуго вздохнул с облегчением, готовясь к поступлению в престижный университет в другом городе. На благо, оценки позволяли и личное дело, благодаря своеобразной уступке Тодороки-старшего, осталось чистым. В клинике ему даже устроили что-то похожее на прощальную вечеринку. Особенно старательно рыдал сам Тодороки-старший, который так и не появился за все эти полтора года перед подневольным альтруистом. Шото был там же, все такой же безразличный и острый на язык. Катсуки мог бы и снова затеять неплохую драку с последним, но отвлекся на удивительно вкусный острый соус. Так удалось удержать шаткий мир на тонущем корабле, и все были спасены. Жизнь становилась до противного обыкновенной. Так Мидория Изуку стал для Катсуки... историей. Казалось, милым опрятным мальчиком (без разницы, что тот старше) из палаты с широко распахнутыми окнами. То, что эта самая комната находилась в клинике для душевнобольных преступников сознанием самого Бакуго отчего-то опускалось. Бакуго Катсуки знал одно: подобные образы скоро пройдут. Потому что Мидория Изуку не раз говорил об этом, смеялся и предупреждал, что слишком заинтересован, чтобы просто отступить в тень после получения свободы. В один день Мидория Изуку придет. Катсуки, наверное, все же пойдет следом. Бакуго занимает комнату в общежитии только первый год учебы, а после перебирается в небольшую квартирку подальше от центра. Ехать до университета довольно долго, но оно точно того стоит: теперь не приходится каждый день выслушивать нытье соседей и мириться с шумными посиделками. Катсуки все еще плохо ладит с людьми и быстро выходит из себя. Квартирка действительно совсем маленькая, но опрятная и с недавним ремонтом. Этого вполне достаточно для жизни. Тем более, что соседей не видно вообще почти никогда: они или уходят в загул, или отсыпаются по своим квартирам. Жизнь Бакуго довольно размеренно идет до этого момента, но Катсуки совсем не изумлен, когда по квартире раздается навязчивый стук и знакомое улыбающееся лицо появляется на пороге. В огромном чехле от контрабаса лежит еще живой человек. Бакуго видит, как поднимается чужая грудь и дрожат чужие веки. Это почти не важно. На кухне раздается знакомое пение, стучат ящики, и Катсуки знает, что Мидория с огромным удовольствием ищет там пакет свежего молока и заодно огромный нож, чтобы завершить начатое. Бакуго почти с безразличием окидывает взглядом неизвестного человека, отмечая про себя странную рану на виске. Тот тяжело дышит, словно в бреду, но кричать не может - Катсуки сначала грешит на перерезанные голосовые связки, но позже он узнает, что Деку всегда бережно следит за тем, чтобы жертва могла кричать. Бакуго осторожно опускается, касается пальцами края чехла и наклоняется чуть ниже, даже не пытаясь хоть как-то оправдать перед собой свои же чертовское спокойствие и пустое любопытство. Глаза человека неожиданно резко распахиваются, и Катсуки видит чужие узкие зрачки и капилляры, прежде чем, его резко отбрасывает к стене. Окоченевшие, словно бы трупные пальцы сжимают его горло. Вырваться не так сложно, но почему-то Бакуго этого не делает. Под рукой удачно - или совсем нет - оказывается единственная статуэтка в доме. Ее зачем-то притащила мать и запретила выбрасывать под любым предлогом, несмотря на то, что сама статуэтка была массивной, довольно тяжелой и совсем не вписывалась в свое окружение. Удары наносить легко. Бакуго влезал не в одну драку и до, и после того случая с придурочным половинчатым, и время от времени его руки сжимали парочку камней покрупнее или небольшой нож. Катсуки не боится увидеть, как кровь стекает по чужому виску, как человек перед ним корчится, задыхается, но все также не может и звука выдавить. Он еще жив, когда помимо крови из раны начинает вытекать мозг, и Бакуго почти противно. Катсуки знает, что только что обрезал себе все пути назад. Сам сделал шаг навстречу, и Мидория прекрасно понимал, что так и будет. Человек в чехле - тот, чьего имени Катсуки даже не знал, - не случайно был жив настолько, что смог подскочить при малейшем проявлении опасности. Его смерть - одна из многих запланированных, его смерть - первая в списке тех, которые принесет потом Бакуго. Эта мысль была единственной пульсировавшей в сознании после того, как человек с разбитым черепом просто упал. Катсуки прекрасно осознавал, что совершил убийство, но, как и каждый раз, когда где-то поблизости был Изуку, оставался совершенно безразличным к этому. Где-то внутри перепуганный разум кричал и сносил все на своем пути, отказывался признавать происходящее, и все же... - О, так ты уже закончил? - раздается притворно-удивленный голос Деку со стороны кухни. - А я-то думал: как вежливо попросить, чтобы ты согласился помочь? Ну, так даже проще. Я так понимаю, с трупом разберемся уже вдвоем? - Хватит вести себя так, словно ожидал чего-то другого, - ядовито бросает Катсуки. - Потом поможешь мне отмыть тут все так, чтобы и следа не осталось, и будем собирать вещи. Ты же все равно не отстанешь. - До самой твоей смерти, - почти пропевает Изуку, и звучит это двусмысленно. Бакуго раздраженно матерится и решает для себя ни за что не позволить такому ублюдку себя убить. Мидория смеется, и все выглядит как раньше - разве что теперь под ногами валяется труп и хлоркой совсем не пахнет. Впрочем, свежим воздухом тоже. Между ними происходит что-то дикое, совсем не похожее на любовь и даже обычную одержимость. Их словно бы связывает общий грех, и они просто спускают это на самотек, сами не зная, во что все в конце выльется. Поцелуй, как всегда, нетерпеливый и грубый. Катсуки кажется, что Деку специально так сильно тянет его за волосы, и лишь тверже придавливает руки последнего к стене. Отчего-то на языке чувствуется привкус чужой крови.