Непринуждённое

      — Дин! — высокий девичий голос раздаётся откуда-то из-за спины, растворяясь в шуме студенческих голосов и топота сотни ног.       Дин делает два шага в сторону, прижимаясь к стене коридора, и оборачивается на его источник. Из пёстрой толпы выделяется белобрысая шевелюра и прижимается к стене в сантиметре от него. Когда студенческий поток иссякает, парень выдыхает и отстраняется на некоторое расстояние, кажущееся ему вполне соответствующим представлениям о личном пространстве. Девушка, словно бы не заметив, прижимается обратно и доверительным полушёпотом произносит:       — Я раздобыла билеты. Третий сектор, прямо возле сцены. Ты не представляешь, каких усилий это стоило. Пойдём?       Дин задумывается. В эту пятницу в город приезжает группа Scorpions, случай действительно исключительный. Однако он и не надеялся попасть на их концерт, и уже назначил свидание Эмили из класса биологии. Было бы верхом неучтивости не только отказаться от собственного предложения, но и провести вечер в компании Розалин. Это было третье свидание, и Эмили явно демонстрировала, что не против зайти дальше. Страстная ночь с сексуальной шатенкой или вечер рока в компании очаровательной блондинки? Это было воистину сложным выбором.       — Эй, ты чего? — девушка щёлкает пальцами у него перед носом.       — Мне нужно обдумать твоё предложение. Дай мне времени до завтра, ладно?       — Ты отказываешься? — охает Розалин.       — Нет же. Просто у меня уже есть некоторые планы на этот вечер и мне… по крайней мере нужно согласовать этот вопрос ещё кое с кем.       — Мэг?       — Нет.       — Та рыжая с третьего курса?       — Да нет же.       — Если ты с кем-то встречаешься, мне надо знать. Я не хочу быть пунктом меню.       — Я ни с кем не встречаюсь, — говорит Дин, отводя взгляд. «По крайней мере, официальных предложений не звучало» — едко добавляет голос в голове.       — А знаешь, что я тебе скажу? — вдруг заявляет блондинка, скрестив руки на груди. — Ты странно выглядишь сегодня.       — О чём ты?       Дин осматривает собственную форму, ожидая увидеть там как минимум, пятно от соуса размером со всю рубашку. Розалин не выдерживает и хватает его за руки, не давая стряхнуть невидимую пыль с пиджака.       — Ты весь день поправляешь форму.       — Это преступление?       — Да ты вообще форму не носишь!       Дин задумывается. Действительно, обычно он приходил в школу в джинсах и футболке, но сегодня с утра почему-то против обыкновения выгладил брюки и даже достал из шкафа чистую рубашку.       — Ну допустим, и что с того?       — Как — что? Ты про пубертат вообще ничего не слышал? Мальчики не должны становиться чистюлями во время полового созревания, и манерными такими, как ты сегодня, они тоже за один день вдруг не становятся просто так. Зато в твоём возрасте самое время найти соулмейта.       — Соул… что? — опешил Дин. Дин?       — Ну, а чего ты на меня так смотришь? Думаешь, я не права? А вот ошибаешься, ещё как права! Ну вспомни, ты чуть ли не на коленях передо мной ползал, умоляя раздобыть билеты. А теперь вдруг не уверен, хочешь ли пойти?       — Ч-чего?       Дин чувствует себя полным ослом. И тут же в голове проскакивает ещё одна мысль: он никогда в жизни не заикался.       Что за бред.       Он просто ищет любое подтверждение её теории. Ведь найти соулмейта — это вроде как круто. Да? Он ведь придерживался этого же мнения вчера?       «Чувак, какой смысл ждать «ту единственную», которую ещё хрен найдёшь, когда вокруг столько прекрасного?» — всплывают в голове слова примерно недельной давности, сказанные Сэму во время просмотра какой-то мыльной оперы с бутылкой отвратительнейшего пива из ценовой категории «студенческое».       — Даже если ты права. Мы никогда этого не узнаем.       — Да брось, это не так сложно! Тебе достаточно вспомнить своё имя! Имя — это главное, всё остальное всплывёт само. Ну же, напряги память.       Парень старательно задумывается. Но, кажется, память — это не та субстанция, на которую можно было положиться в данном вопросе. Она услужливо напоминает моменты из детства, вчерашний завтрак и тексты Led Zeppelin, но, кажется, не располагает никакой информацией о возможном госте в этом теле. Как его зовут? Тёмные волосы, зелёные глаза, родинка на левом бедре. Его имя… Дин. Нет, больше ничего.       — Я не знаю.       — Не волнуйся, дорогая, со временем у тебя всё получится! — заверяет его Розалин.       Стоп. «Дорогая»? Это слово причинило физический дискомфорт. Какая ещё дорогая?       До Дина доходит, что она обращалась к соулмейту в его теле. Что за бред…       — Я ещё здесь, — заявляет он. — Я парень и меня зовут Дин.       Блондинка хохочет.       — Как скажешь. — Она делает несколько шагов по коридору и оборачивается. — К слову, Дин, если что… предложение насчёт концерта по-прежнему в силе. Поговорим завтра.       Кас подскакивает на кровати, обливаясь потом и тяжело дыша от умственной перегрузки. Как же его звали?.. С некоторой периодичностью к Касу то и дело возвращается этот сон, больше похожий на видение далёкого прошлого, и каждый раз он просыпается с чувством, что завалил решающий экзамен. Перед внутренним взором с лёгкостью вырисовываются конский хвост и расстёгнутая пуговица блузки стоявшей перед ним девушки, но никак не всплывают в голове слова, которые она говорила. Имя, которым она к нему обращалась. Вспомнить бы только имя…

***

      Дину снится, что он в магазине аксессуаров, примеряет солнцезащитные очки. В магазине не так много людей, но среди них как-то особенно выделяется парень в сером плаще, отрешённо бродящий между витринами с видом коллекционера, пытающегося найти антикварную редкость на барахолке. Дин сравнивает цвет линз, рассматривая его плащ через очки.       Эти очки не похожи на волшебные артефакты, а потому он даже шарахается, когда видит за спиной этого черноволосого пару огромных белоснежных крылий. Дин переводит взгляд на других покупателей, но никаких дополнительных спецэффектов не обнаруживает.       — У тебя ангельская внешность, — усмехается Дин поверх очков, подходя к незнакомцу.       — У вас божественное самомнение, — эхом откликается незнакомец и тем же изучающим взглядом вперивается теперь уже в Дина.       — Что ты имеешь в виду?       — Право, это была не самая оригинальная попытка познакомиться в моей жизни.       — Уверяю тебя, куда более оригинальная, чем ты думаешь, — хохочет Дин и протягивает ему очки, кивком призывая надеть их.       Парень непонимающе хмурится, но послушно примеряет аксессуар. Ничего не происходит до тех пор, пока он не оборачивается к зеркалу — да так и застывает в немом недоумении.       — Я Дин, к слову.       — Кастиэль, — с лёгкой хрипотцой в голосе протягивает руку он. — Ангел Господень.

***

      Дин тяжело поднимается с постели и едва ли не ползком добирается до ванной. Плещет за шиворот холодной водой, приводя себя в чувство, хмурым взглядом окидывает зеркало и плетётся на кухню, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из того, что происходило вчера. Память, как обычно, отказывает.       Дин ставит на огонь чайник. Чашки, все как одна, сияют изнутри такой белизной, что хоть улицы освещай ими. Какой нормальный человек будет тратить время на то, чтоб так тщательно выдраивать их от обычного осадка?       Что ж, вероятно, кто-то тратит.       Завернув кусок мясной вырезки в тоненький хлебный ломтик, Дин отправляет его в рот, второй рукой заливая кипятком чайный пакетик. Часть воды проливается на стол, но он лишь чертыхается и уходит с чашкой обратно в спальню.       При ближайшем рассмотрении, тут тоже всё оказывается не так чисто, вернее, не так грязно, как он это себе помнит. К босым ногам не липнут недельная пыль и мелкий мусор, а куча одежды на табурете превратилась в аккуратные стопочки в платяном шкафу. Перерыв три полки, ему всё-таки удаётся отыскать позавчерашние джинсы (по какому, интересно, принципу, их вообще сортировали?), но элегантность внешнего вида покоившихся на них вещей теперь безвозвратно утеряна.       Каждый раз, когда он просыпается с чувством, будто весь вчерашний день безбожно пьянствовал, но по какой-то причине не страдает похмельем, Дин обнаруживает у себя дома идеальный порядок. Можно подумать, что его соулмейт вовсе не занимается в такие дни ничем, кроме уборки. Впрочем, судя по словам некоторых очевидцев, эта теория не так уж далека от истины. Если верить Сэму, этот тип редкостный домосед, так что, в сущности, ничего интересного Дин не упускает.       Ага, как же. Он упускает примерно двадцать процентов своей жизни, проводя её в бессознательном состоянии в теле человека, которого даже не помнит. Которую мог бы потратить куда как с большей пользой, чем с утра до ночи выдраивать собственную квартиру. И не помнить этого.       Видит бог, которого нет, Дин предпочёл бы оставаться среди тех счастливчиков, кого не озарила этакая благодать.

***

      Они сидят в полутёмной спальне и рубятся в приставку, им лет по пятнадцать, и на щеках даже не начала толком расти щетина. Кас развёл его на вопрос-ответ, и Дин думает, что это, по крайней мере, не самый скучный способ скоротать время. Всё равно в этом сне, до отказа наполненном ароматом корицы и печёных яблок, невозможно заниматься ничем другим.       — Я готовлю, — отвечает Кас на вопрос о том, что делает, когда ему нужно о чём-то подумать. Дин удивлённо хмыкает и с силой вдавливает большой палец в рычажок приставки. Машина идёт на обгон и с размаху врезается в стену на повороте. — А ты?       — Скучно задавать такие вопросы.       — Я не большой оригинал по части интимных бесед.       — Интимные беседы — это пошлости, которые нашёптывают друг другу на уши влюблённые парочки, — кривится Дин.       — У этого слова несколько более широкий смысл, вообще-то.       — Задавай уже вопрос, — Дин кликает по кнопке перезагрузки и, полностью сосредоточившись на игре, не замечает проступающий на щеках Каса румянец.       — Ты когда-нибудь целовался… с парнем?       — Чё? — удивлённо оборачивается Дин и тут же восклицает, — Вот чёрт! — когда машина Каса обгоняет его на финальном повороте.       — Это был отвлекающий манёвр, — смеётся Кас, но смешок получается какой-то нервный.       — Нет, — отвечает Дин. — Не целовался.       Пауза затягивается, и Дин переключает игру на файтер.       — Почему у тебя такое странное имя?       Кас хихикает.       — У моего отца весьма специфическое чувство юмора.       — Эм, это действительно так работает?       Он неопределённо передёргивает плечами и отворачивается.       — Мы играть-то будем?       Ещё какое-то время проведя в молчании, Кас не выдерживает:       — Не хочешь попробовать?       Дин недоумённо косится на него и наконец обращает внимание на пылающие от смущения щёки. Эта картина почему-то заставляет вспыхнуть и его, хотя Дин очень не хочет понимать её причины.       — Ты о чём, Кас?       — Ну, поцеловаться с парнем.       — Это ещё зачем?       Кас тяжело вздыхает и отводит глаза, маскируя этот жест под попытку размять онемевшую от сидения перед экраном шею правой рукой.       — Естествоиспытательский интерес. Должны же мы понимать, что именно нам пытаются впарить. Ну, ради чего, по идее, все эти сны.       — Эээ, — протягивает Дин. Потом всё-таки захлопывает рот и добавляет. — Ммм.       — А ты умеешь вести диалог, — иронично протягивает Кас и глядит на него этим своим долгим-долгим немигающим взглядом и (кажется, он считает, что делает это незаметно) придвигается ближе. В свете телевизора создаётся впечатление, что его глаза и сами светятся бледно-голубым. — Ну послушай, это всего лишь дурацкий сон, что самое ужасное может произойти?       Дин пытается осмыслить возникшую ситуацию и приходит к весьма неутешительным выводам.       Кас придвигается ещё ближе.       — Ты смотришь на меня так, словно я предложил тебе как минимум совместное убийство в качестве фундамента крепкой, многолетней дружбы.       Запах корицы и яблок невыносимо режет ноздри, и Дин понимает, что источником его является Кастиэль.       — Кас, я… — «не совсем уверен, что это хорошая идея», — хочет сказать Дин, но давится собственной фразой, потому что в этот момент к нему прижимаются горячие губы парня — на удивление реальные для сна.       Приставка с тихим стуком падает на пол.       Где-то не здесь, далеко и приглушённо, отовсюду сразу и как будто изнутри (Дина? Каса?) звенит будильник. Но прежде, чем они оба просыпаются в чужих постелях, Дин неуверенно отвечает на поцелуй.       Наутро Кас просыпается в полном смятении, и отчего-то невыносимой горечью на губах.

***

      На следующий же день, придя в себя, Дин идёт в бар. Ему порядком надоела эта история, и всё, чего он хочет — выпить чего-нибудь крепкого, и, может быть, найти кого-нибудь привлекательного. Женского пола. Чёрт возьми, это его жизнь, и только его выбор — с кем спать. Никто не в праве указывать ему, никакие грёбенные-покорёбанные высшие силы не станут распоряжаться его судьбой.       Дин смутно помнит свои сны, но стойкое ощущение навязанности происходящего в них не покидает его ни на минуту. Он хочет чего-то настоящего, чего-то искреннего, он хочет, в конце концов, жить по собственному сценарию. Он окидывает взглядом посетителей бара, но взгляду не на чём зацепиться — вокруг полно девушек, но все они какие-то… блеклые. Вот разве только барменша выбивается из общей колеи. Кивая головой в такт музыки, с каким-то отрешённо-решительным видом протирая стойку, она кажется самой живой из всех людей в помещении. Виляет бёдрами, чуть пританцовывая, но при этом совершенно не обращает внимания на посетителей. А глаза у неё — тёмные, даже не поймёшь, серые или карие, и волосы светлые как-то неряшливо обрамляют голову. Вся её поза выражает протест, но чему или кому — Дин понять не может.       Ну уж дудки этой всей мистической чухне. Сегодняшнюю ночь он проведёт в том обществе, которое выберет сам.       — Эй, не нальёшь мне чего-нибудь покрепче на собственный вкус? — он подходит к барной стойке, улыбаясь самой обаятельной из всех своих улыбок.       — Прости, парень, — она смотрит на него с кошачьим прищуром и как-то неопределённо дёргает головой. — Я не знакомлюсь с посетителями.

***

      В следующем сне они долго молчат, рассматривая друг друга напряжённым взглядом. Кас ждёт — то ли выговора, то ли чёрт его знает, чего. Ну не кинется же на него Дин с распростёртыми объятиями, в самом-то деле. А мог бы и кинуться — ну, хотя бы ради разнообразия, что ли. Или начать причитать. Или ещё хоть как-то отреагировать, лишь бы не сидеть вот так в одной позе уже целую вечность подряд, пока у Каса в голове вообще чёрт знает, что творится.       А что творится в голове у Дина, ему и вообразить сложно. Но человек, довольный жизнью, не стал бы так долго и пристально рассматривать чьё-то лицо, это понятно.       Но ведь, вообще-то, Дин же, вроде как, ответил на поцелуй. Кажется. Если еле уловимое движение губ и короткий выдох считаются.       Кас в смятении. Но ему позарез необходимо было как-то пошатнуть их позицию. Соулмейты ведь на то и соулмейты, чтобы быть вместе, правильно?       В какой-то момент тишина становится настолько невыносимой, что он хочет было извиниться, но успевает сказать только:       — Дин, я…       Потому что одновременно с этим тот говорит:       — Мне кажется…       И оба замолкают. Ещё на секунд пятнадцать, не меньше, и Касу даже нравится эта душевная солидарность, но потом Дин всё-таки прерывает тишину:       — Что ты хотел сказать?       — Ничего такого. Что терпеть твоё молчание ещё труднее, чем твою болтовню.       Дин издаёт смешок и неожиданно принимает очень серьёзный вид:       — Мне кажется, что нам нужно кое-что обсудить.       Кас сглатывает.       — Не пойми меня неправильно, я не питаю к тебе каких-то неприятных чувств или вроде того, но я не считаю, что быть чьим-то соулмейтом — это очень круто. Строго говоря, я прямо противоположных взглядов. Ай, чувак, да я даже не гей. Ну не может так быть, чтоб какие-то высшие силы ради мира и любви выбрали каждой твари по лучшей паре и всё в таком духе. Это какая-то нелепая случайность, аномалия, мы никто друг другу, и эта дурацкая связь через сны не изменит ситуацию. Если бы высшие силы действительно существовали и заботились о нас, они бы как-нибудь уж обеспечили соулмейтам память друг о друге. А то сущий бред получается — мы, конечно, в курсе, что предназначены друг другу, но в лицо друг друга узнаем вряд ли, если всё-таки каким-то счастливым образом пересечёмся на улице.       Кас молчит. Он переваривает информацию.       — Ты мне глубоко симпатичен, правда. Как человек. Не как объект романтической страсти. Давай уточним этот момент на будущее, чтоб избежать неловких ситуаций, ладно?       Кас пытается понять, что он чувствует после этих слов.       — Ангел?       — Почему ты называешь меня так? — спрашивает он несколько резче, чем допускают возможности человека, равнодушного к происходящему.       — Ай, чёрт, въелось же. Я больше не буду, — Дин поднимает руки в примирительном жесте.       «Жаль» — эхом проносится в голове Кастиэля.       А потом ещё одна мысль, настолько нелепая и смешная, что сама, мимо его воли, срывается с языка:       — Так вот ты какая, френдзона.

***

      Дин — гроза женских юбок и сердец, неукротимый поборник прав человеческих на свободу выбора любовных связей, уже час мечется в кровати, не в силах уснуть. Его пугают сны — живые и плотные, они склоняют его к выбору, которого он не хочет, лишают воли, навязывают чувства, которых — нет? Во сне он не в силах противостоять той связи, что возникла между ним и тем, другим, чьего имени он даже не знает, чьего лица не может вспомнить.       Это бессмысленно, чёрт возьми, он даже не гей, но по ночам то и дело проваливается в объятия, полные нежности и почему-то — невыразимой тоски, в объятия… Чьи-то.       Он не питает иллюзий, он не верит в судьбу и предназначение, он не ищет глазами знакомые черты в лицах прохожих, но по ночам подолгу ворочается в кровати, потому что засыпать — страшно. Эти сны — чужие ему.       Дину кажется, что он бредит. В очередном сне, полном густого, белёсого тумана, он толкает голубоглазого незнакомца с края башни — и замирает от ужаса, не в силах даже сделать вдох. А парень летит сквозь туман, всё ниже и ниже, и белые хлопья крыльями собираются у него за спиной.       На следующий день Дин просыпается в собственной спальне.

***

      Они сидят в каком-то маленьком уютном кафе, и Дин с тщательно скрываемым умилением наблюдает, как Кас уминает ягодное мороженое с остервенением голодалого щенка.       — Я вынужден тебя предупредить, что тебя ждёт не очень насыщенный день, — глядя куда-то в глубину вазочки произносит тот.       — О чём ты?       — Сто лет не ел мороженного, нужно будет повторить как-нибудь наяву, — вместо ответа заявляет Кас. И тут же, запнувшись, добавляет. — Если, конечно, я вспомню об этом, когда проснусь.       Дин недоумённо приподнимает бровь, но молчит.       — Честно говоря, я даже рад, что мы встретились, хоть это и эгоистично, наверное. Но как же я рад возможности наконец встать с постели!       — Что стряслось? — наконец перебивает его Дин.       — Я, эм… Я попал в аварию.       Сердце Дина пропускает удар.       — Нет-нет, сейчас уже всё в порядке. У меня сломана нога и несколько ушибов, но уже почти ничего не болит. Я лежу в больнице почти неделю. Посетителей почти не бывает, но медсестра приносит книги. Впрочем, ты, кажется, больше по журналам. Эм. Мужским. Не уверен, но, думаю, если очень попросить…       — Ничего, — заверяет Дин. — Книг будет достаточно.       Он аккуратно касается его плеча и пристально смотрит в глаза Каса:       — Как это произошло?       Тот молчит, пытаясь подобрать подходящую формулировку.       — Какого-то придурка занесло на повороте. Он врезался в столб и уже от него машину откинуло на тротуар. Я… не успел отскочить.       — Тебя нужно отдать в тренажёрный зал. А лучше на самбо.       — Танцы? — нервно хихикает Кас.       — Самооборона, — серьёзно отвечает Дин.       — Ты этого не сделаешь, — Кас наигранно ужасается и пытается демонстративно откинуться на спинку стула, но Дин сжимает его плечо, так что удаётся разве что вытаращить глаза. — Ты даже не запомнишь этот диалог.       — Посмотрим. Думаю, вполне достаточно того, что я очень хочу это сделать. Голова-то всегда со мной.       — Это выглядело бы жутко.       Дин фыркает.       Кас отставляет в сторону пустую вазочку из-под мороженого и просит повторить заказ. Ему приносят мороженое в виде миниатюрного бюста Дина. Тот вздрагивает, а Кас, словно не замечая этого, тут же снимает ложкой правое ухо и отправляет его в рот.       — Как думаешь, что случится с этой, эм, взаимосвязью, если один из нас умрёт?       Дину не нравится такой оборот диалога, но взгляд Каса явно даёт понять: вопрос не риторический.       — Я буду носить тебе в ад апельсины, — отшучивается он.       Кас перехватывает руку Дина сухой и тёплой ладонью.       — Дин?       — Что? — ворчит тот, но вид при этом имеет скорее сконфуженный, чем недовольный.       — Ты очень любишь повторять, что эти сны не имеют значения, а роли соулмейтов, или как их ни называй, сильно преувеличены в обществе, но мне очень важно знать: что означает этот разговор? Потому что твои слова не совсем соответствуют твоей же политике «нам друг на друга глубоко наплевать».       Дин сверлит хмурым взглядом их ладони и пытается понять, не хочет он или не может вырвать руку.       — Старик, я не знаю, что тебе ответить. Ты ждёшь от меня признания в любви, что ли?       — Мне не нужна твоя любовь, Дин, — эти слова почему-то задевают, хотя не должны, — мне нужна правда. Ты сам-то веришь в свои убеждения?       Дин вырывает руку и отстраняется.       — Давай закроем эту тему.       — Мороженого? — предлагает Кас.       Дин смотрит на собственное подтаявшее лицо, уже лишившееся носа, одной щеки и половины лба, и решительно качает головой.       Когда Дин просыпается в родной постели, он не может вспомнить вообще ничего из того, что происходило с ним вчера, равно как и предшествующего этому сновидения. Но обнаруживает в холодильнике абсолютно целый яблочный пирог. И, чёрт, это лучшее, что он ел в своей жизни. Он уминает его почти полностью в один присест.       Четыре дня спустя Кас буквально носом утыкается в лежащий на прикроватной тумбе журнал «Азиатские прелести», дружелюбно распахнутый прямо на середине. Медсестра подозрительно ему подмигивает, заходя в палату перевязать повязку на груди.       В уборной его поджидает ещё один сюрприз. На внутренней стороне бедра чёрным маркером выведена неровная запись: «Удивительно крепкая хватка для такого ангела».

***

      Иногда Касу кажется, что он начинает понимать своего соулмейта. По обрывкам воспоминаний и словам некоторых знакомых он складывает в голове образ человека деятельного, но не особенно целеустремлённого. Человека, которому подцепить девушку в баре куда проще, чем сполоснуть после себя чашку, не говоря уже о более сложных махинациях с посудой. Но при этом в каком-то смысле человека куда более свободного, чем Кас, для которого некоторые понятия о правильности поступков подчас значат куда больше, чем желания. В отличие от Каса, у него никогда не возникает проблем с новыми знакомствами или скукой. Он не лишён некоторого обаяния и умеет располагать к себе, даже Каса, который никогда его не видел, но периодически находит дома помеченные маркером CD и кассеты с классикой рока, которых определённо никогда не покупал, а ещё просроченные фильмы из магазина напрокат, купить которые, в общем-то, вышло бы дешевле. Впрочем, попадаются среди них и такие, даже название которых Кас не может прочитать, не краснея. Хотя, казалось бы, зачем порно человеку, который никогда не испытывал проблем в общении с противоположным полом.       Однажды Кас находит за диваном кассету с пометкой «Чёрта с два» и неожиданно обнаруживает на ней гей-порно. Почему-то этот эпизод заставляет парня развеселиться, но в груди у него при этом ёкает.       А однажды он просыпается в чужой постели.       Рядом, раскинув руки, спит неизвестная ему девушка с короткими светлыми волосами, и вот это, кажется Касу, уже не смешно.       Но потом он знакомится с Анной и понимает, что, быть может, всё не так уж и плохо. Анна — оплот тишины и спокойствия, девушка с ласковыми руками и глазами, готовая безвозмездно дарить тепло, которого ему так не хватает. Он привязывается к ней поразительно быстро. Привязывается к её мягкому смеху, к уюту, Кас привыкает к самому чувству определённости происходящего, ему нравится осознавать себя чьим-то парнем и он готов отдавать.       Даже смешно, что эти отношения появились в жизни Каса благодаря его соулмейту. Человеку, которого, судя по всему, пугает сама мысль об ответственности. По крайней мере, именно такой образ теперь поселился в голове Каса, и больше всего ему в Анне, пожалуй, нравится то, что в её присутствии он не нуждается в том, чтобы быть соулмейтом существа столь несовершенного.       Он не засыпает с мыслями о грядущей встрече. Но и не испытывать симпатии к человеку, благодаря которому познакомился с Анной, тоже не может.       — Ну и какого чёрта? — вместо приветствия спрашивает Дин, когда они — смешно сказать — пересекаются на третьем этаже Эйфелевой башни.       — Не понимаю, о чём ты, — улыбается Кас, подставляя лицо ветру.       — Об вот этом, — Дин расстёгивает рубашку и оттягивает вырез футболки, обнажая ключицу, на красной коже которой в огненном кольце вырисовывается свеженькая пентаграмма.       — А-а-а, об этом, — протягивает Кас. — По-моему, прекрасная маленькая месть за то, что ты спаиваешь мой не привыкший к алкоголю организм и то и дело водишь в мой дом очаровательных незнакомых женщин. Честно говоря, я удивлён, что в нём до сих пор осталось хоть немного ценных вещей.       — Тебе не кажется, что это как-то слишком?       — Прости. Если тебя беспокоят расходы, я могу возместить причинённый ущерб. Продиктуй, пожалуйста, номер своей карточки, я утром же вышлю деньги.       Касу кажется, что он немного перегнул палку, потому что лицо Дина приобретает какое-то нездоровое выражение. Он покорно ждёт, когда же разразится гром, но Дин вместо этого неожиданно… смеётся, поправляя футболку и застёгивая пуговицы на рубашке.       — Да ладно, я уж как-нибудь сам справлюсь с твоей кредиткой. Быстрее будет. А если серьёзно, каким образом эта татуировка может быть местью? Ты же, по идее, не помнишь ничего, когда прогуливаешь мою тушку?       — Кстати насчёт завтра, — вставляет Кас, игнорируя вопрос парня. — Видишь ли, с недавних пор я живу не один, и мне бы очень не хотелось, чтобы ты влезал в эти отношения.       Дин присвистывает и хмурит брови.       — Ну и как же ты себе это представляешь?       — Плохо, если честно. Но эта девушка дорога мне. И если ты всё испортишь… — Кас разводит руками, как бы добавляя, что, ему, конечно, нечем угрожать, — Словом, старик, ты сам любишь повторять, что наша связь — она не должна мешать личной жизни. Не делай ничего такого, о чём я потом пожалею, ладно?       Дин неопределённо передёргивает плечами.       — Ты же знаешь, что я вряд ли буду отдавать себе отчёт в том, что она не моя девушка.       — Дин!       — Ладно, ладно, — он поднимает левую руку и рисует правой крестик на груди. — Торжественно клянусь, ок? Кто она хоть такая?       Кас немного выдыхает.       — Будешь смеяться, но это ты нас познакомил.       — Мэг? — воодушевляется Дин.       — Кто? — Кас удивлённо моргает.       — Ну, Мэг, блондиночка такая, барменша. Горячая штучка.       — А, нет. Её сестра. Анна.       Кас и сам не знает, отчего просыпается в таком скверном расположении духа, но стремится не показывать, как раздражает его весь день чрезмерная забота Анны. В конце концов, он ведь действительно любит эту девушку, так? Просто встал не с той ноги, очевидно. Если задуматься, его вообще всё раздражает, так что Анна тут ни при чём. Остатки яблочного пирога в холодильнике. Аккуратные стопочки одежды на полке. Солнечный свет.       Нет уж, Анна не виновата в том, что у него выдался такой дурацкий день. Завтра он снова будет получать удовольствие от её лёгких прикосновений к шее и тихого голоса. Завтра.

***

      Дин пытается понять, когда всё пошло наперекосяк. Но по всему выходит, что ничто никуда не пошло. Просто он однажды заглянул с утра в холодильник — и не нашёл там ничего вкуснее позавчерашних бутербродов. Просто как-то его сны, которые он до сих пор ненавидел за то, насколько они были прекрасны, вдруг потеряли свой цвет.       Казалось бы, вселенная наконец подчинилась его воле и перестала бредить единством душ, только отчего ему в таком случае так хреново?       Они не виделись уже больше месяца, и это был самый офигительно свободный месяц в его жизни. Просыпаться каждый день, чётко помня предыдущий, осознавать мотивы своих поступков, приводить к себе девушек и ходить с Сэмом на футбольные матчи.       Никогда ещё Дину не было так скучно. Он даже затеял уборку как-то. Ну, то есть. Полноценную такую уборку. С танцами с веником и пением неких The Black Keys в швабру.       Он даже не заметил, что никогда в жизни не покупал ни одного диска The Black Keys.       Пока не прочитал, уже убрав швабру на исконное место, заметку на обратной стороне упаковки: «Чтобы помнить».       Остаток дня Дин провёл хмурый, как тучи из того фильма про инопланетян.

***

      Когда сны возвращаются, Дин чуть ли не пляшет от радости.       — Старик, уже и не ожидал тебя встретить, — он дружески хлопает Каса по плечу, но тот имеет куда менее оптимистичный вид.       — Здравствуй, Дин. Честно говоря, завтра совсем не лучший день для обмена телами.       — Что случилось?       — Ничего страшного не случилось. Если не считать мелкую ссору с Анной, но это как раз не имеет никакого значения, — Кас морщится. — Завтра у меня собеседование, Дин. В одно довольно крупное агентство по недвижимости. Ну да ты и сам всё вспомнишь утром.       — И в чём проблема? — Дин хмурится непонимающе.       — Ни в чём, собственно. Кроме того, что ты бы точно не стал работать офисным клерком. Ты — человек, совершенно не способный к усидчивому, кропотливому труду. Ты больше по части… Сгореть в одном месте, чтоб затем разжечься в новом. Мне неприятно об этом думать, но, скорее всего, ты и на собеседование завтра не придёшь.       — Старик, ты городишь какую-то чушь.       Дин поджимает губы, слегка повернув голову, и собирается сказать что-нибудь резкое, но его прерывает спокойный тон Кастиэля.       — Знаешь, я поначалу не верил. Думал, я как-то неправильно понимаю твои слова. Но нет. Из нас двоих только я осознаю, что нахожусь не в своём теле, а потому не чувствую морального права как-то вмешиваться в твою жизнь. Ты же распоряжаешься моей как хочешь, потому что считаешь всё происходящее своей собственностью.       Дин открывает рот, но так и не произносит ни слова. Закрывает и открывает его ещё раз.       — Ты… Что?       — Мне всегда казалось это очевидным. Я в какой-то степени даже ждал благодарности, но ты не спешил радоваться моей обходительности.       — Старик, до сих пор мне и в голову не приходило, правда.       — Да, я понимаю. И не жду, что ты завтра, окрылённый нашей беседой, помчишься отвечать комплиментом на комплимент.       — Кас, ты несправедлив, — Дин медленно качает головой.       Парень тяжело вздыхает, опускает плечи и как-то резко становится ниже ростом.       — Прости, друг, — отвечает он, отворачиваясь. — День был и правда тяжёлый.       — Из-за чего вы поссорились с Анной?       — Не из-за чего.       Кас долго ворочается в постели, не желая подниматься, но когда всё-таки встаёт, на него вдруг разом обрушиваются воспоминания и о собеседовании, и о содержании спора с Анной. И становится тошно. Ощущение того, что вся его жизнь — какая-то неправильная, растёт из груди и комом подступает к горлу.        «…распоряжаешься, как хочешь…»       Кас моргает, вспоминая собственные слова, сказанные… себе.       Чёрт с ней, с Анной. Пусть говорит, что хочет.       А он получит эту работу. И пускай Кас только попытается ещё хоть раз упрекнуть его в неблагодарности.

***

      Никогда ещё Кас не смотрел на него с таким неподдельным счастьем во взгляде. В душе Дина что-то переворачивается. Они сидят в полутёмной спальне Дина, и ему кажется, что их вот-вот застанет Сэм.       — Я должен извиниться перед тобой за всё, что наговорил в прошлый раз.       Дин хохочет.       — Не так уж ты был неправ, если честно. Если бы не эти слова, я бы, скорее всего, и правда плюнул на всё и рванул автостопом куда-нибудь в Мичиган. Уж прости, но жить так, как живёшь ты, я бы, пожалуй, не смог, даже если бы очень постарался.       — И тем не менее, благодаря тебе у меня есть любимая девушка и любимая работа, оплачиваемая, к слову сказать, по несколько большей ставке, чем я смел рассчитывать.       — Я посчитал, что вполне могу попробовать выбить для специалиста твоего уровня условия и получше, — усмехается Дин и тут же прячет улыбку. — Ну, а вот Анну в список моих заслуг ты можешь не вносить. Не моего полёта птица.       Кас кладёт руку ему на плечо и долгим, немигающим взглядом смотрит в его глаза.       — И всё-таки, я очень благодарен тебе. И самой судьбе за то, что мы встретились.       — Если можно это так назвать, — криво улыбается Дин.       Ему кажется — вот-вот что-то должно произойти. Как будто сам воздух мелко рябит в преддверии События. Но оно почему-то всё не происходит. Сэм не распахивает дверь с победоносным «Попались!», и пол под ними не разверзается, и Кас не набрасывается на него с поцелуями.       Но взгляд не отводит и руку с плеча не убирает.       — Всегда пожалуйста!       Кас издаёт смешок, прикрывая рот кулаком руки, от которой на плече Дина остался, ему кажется, огромный отпечаток, и теперь весь мир будет знать об этом касании.       Но воздух перестаёт дребезжать, как стеклянная посуда при мелком землетрясении, и Дин понимает, что, видимо, вся вселенная ждала именно его хода.

***

      В какой-то момент он не выдерживает и отправляется поговорить с братом.       — Сэм, как ты считаешь, как следует поступать в случаях, когда все твои многолетние убеждения становятся чухнёй собачьей?       Сэм ковыряется в движке импалы и всем видом демонстрирует, что совершенно никак не думает.       — Ты имеешь в виду, что влюбился в своего соулмейта и теперь пытаешься прикинуть, пора уже вешаться или пока ещё рано? — спрашивает он, выпрямляясь и захлопывая крышку капота, после чего по-хозяйски усаживается на неё, скрестив руки на груди.       — Какого чёрта? — только и вырывается у Дина.       — Старик, ты премного удивишься, но мы до сих пор живём вместе и даже иногда пересекаемся. Очень сложно не заметить градации твоего настроения.       — Но…       — Если тебе нужны слова утешения, то: всё будет хорошо, однажды вы воссоединитесь не только душой, но и телом, и запоют над вами херувимы благую весть, и не угаснет ваша любовь до самой смерти. Полегчало?       — Не особо.       — Так чего же ты хочешь?       — Старик, я просто пришёл за советом. Мне больше не с кем поговорить, вообще-то.       — Прости, Дин, — Сэм вздыхает. — Ты хочешь совета? Предохраняйтесь.       — Чувак!       — Даже однополые связи могут стать причиной венерических заболеваний.       — А вот это уже ни в какие ворота! — Дин всплескивает руками и тычет указательным пальцем ему в грудь. — С чего ты решил, что мой соулмейт парень?       — Интуиция, — хихикает Сэм. — Послушай, Дин, нет ничего зазорного в том, чтоб влюбиться в человека, который снится тебе чуть ли не каждую ночь. Откуда бы ни произрастала эта связь, не она является причиной того, что ты чувствуешь. Некая сила позволяет вам видеть друг друга во сне, но поступки, которые вы совершаете и слова, которые произносите, принадлежат вам самим. Ты бы, возможно, никогда не узнал о существовании этого человека, но если бы вы виделись наяву — всё могло бы сложиться точно так же. Так что переставай маяться дурью и возьми наконец быка за рога.       — Почему ты говоришь всё это? Ты ведь, насколько я знаю, никогда не имел подобных связей.       — Для понимания природы некоторых вещей совершенно необязательно приобретать собственный опыт, — снова хихикает Сэм. — Но ты здорово промахнулся, вообще-то. Кое-кому катастрофически недостаёт внимательности, братец. Я, можно так выразиться, несколько больше преуспел в делах любовных, чем ты.       Дин присвистывает.       — Хочешь сказать, ты уже вовсю с кем-то шашни крутишь, а я до сих пор ни сном, ни духом?       — Где-то так, — качает головой Сэм.       — Ну и кто же это?       — Габи.       — Понятно. Ничего мне не говорит. Но это хотя бы девушка. А значит, в твоей жизни происходит порядком меньше чертовщины.       Сэм неопределённо пожимает плечами и возвращается к ремонту импалы.

***

      Кас спешит куда-то по оживлённой улице, маневрируя между прохожими, а слева от него маячит здание ратуши, и на часах четверть первого. До него не сразу доходит, что в этом сне он переживает реальный эпизод своей жизни — через сорок пять минут начнётся конференция в университете, куда он мечтает поступить, регистрация участников уже идёт, а ему бежать ещё минут десять.       Внезапно его едва не сбивает с ног мощным толчком в плечо, такой же точно торопыга налетает на него в толпе, и это тоже соответствует его реальным воспоминаниям. Папка выпадает у Каса из рук, и файлы разлетаются по асфальту, а сбивший его незнакомец только и оборачивается, чтоб сказать:       — Прости, парень! — и умчаться вдоль по улице.       Но Каса будто молнией прошибает, когда он видит лицо этого незнакомца.       — Дин?       Тот резко тормозит и медленно оборачивается.       — Кас?       Он сглатывает.       — Ты тоже помнишь это?       Дин медленно кивает. Кас беззвучно распахивает рот.       И налетает на парня с объятиями. Почему-то сейчас ему кажется, что теперь всё встало на свои места, ведь на самом деле, они были знакомы в жизни, пусть и, скажем так, не особенно близко. Ему кажется — сейчас Дин поймёт, вот сейчас-то он перестанет видеть во всём заговор против человечества и ущемление его права выбирать или как там. Но тянутся секунды, невыносимо долгие, а ничего не происходит.       — Ох, да обними ты уже меня, — не выдерживает Кас.       Ничего не происходит и после этого. И когда Кас уже ослабляет объятия, отстраняясь, Дин вдруг притягивает его к себе, целуя. В первую секунду Кас потрясённо замирает, и ему кажется, что Дин готов сейчас же прервать поцелуй, но когда он с рваным выдохом размыкает губы, тот впивается в них с такой силой, что, Касу кажется, даже наутро он обнаружит на них укусы. Веки Дина опущены, а Кас широко распахнутыми глазами следит за тем, как дрожат его ресницы и запоминает изгиб каждой из них.       Поцелуи Дина смещаются к шее, оставляя на ней красные следы, и Кас тихо стонет, зарываясь обеими руками в его волосы. Его трясёт, и он буквально держится за Дина, чтоб не осесть мешком на тротуар.       Оставив прощальный поцелуй у основания скулы, Дин прижимается лбом к его виску и тяжело дышит, обжигая дыханием покрасневшую, влажную от его поцелуев кожу.       — Я… — начинает Кас, но Дин накрывает его рот ладонью.       — Старик, не стоит. В моей жизни только что и так произошла какая-то непонятная хрень.       Кас недоумённо оборачивается, но не успевает разглядеть выражения лица Дина, потому что тот прижимает его к себе, до боли стискивая лопатки и утыкаясь подбородком в плечо.

***

      Касу снится очень странный сон. В этом сне он танцует под дебютный альбом группы Muse на абсолютно пустой театральной сцене. И, кажется, в этих песнях слишком много про их взаимоотношения с Дином. Хотя, возможно, он просто проецирует всё, что слышит, на себя, потому что привык так делать.       Но прямо сейчас у Каса нет ни малейшего желания копаться в душе. В зале сидит лишь один зритель, но даже пожирающего взгляда Дина недостаточно, чтоб отвлечь парня. Кас падает, в его душе горят пять тысяч домов, кричат пятнадцать тысяч человек — и это прекрасно, как апокалипсис в замедленной съёмке. Кас никак не может понять, падают всё-таки эти здания или собираются из осколков.       Его танец кричит, захлёбывается болью в тесных сводах пещеры собственных эмоций, и одновременно он с облегчением осознаёт, что ему блаженно — нет, не безразличен — не необходим Дин Винчестер. Что ему, в общем-то, всё равно, что чувствует этот подающий надежды натурал. И не его вина в том, что Кас воспринимает эту связь иначе.       Он позволяет себе злиться на этой сцене, кричать, выплёскивать из себя эмоции — и одновременно перестаёт их испытывать, перестаёт так надрывно саднить что-то в груди; позволяет себе чувствовать жажду близости — и одновременно перестаёт жаждать Дина.       Очень иронично, что в процессе избавления от страхов и патологической привязанности к Дину он мимоходом избавился и от одежды.       Кас стоит на сцене, абсолютно нагой, и пытается восстановить дыхание в наступившей тишине.       Он смотрит на Дина, и почему-то совершенно не стыдится собственной наготы. В принципе забывает, что таких вещей принято стыдиться.       Дин медленно встаёт со зрительского места, широко распахнутыми глазами глядя на Каса, и этот взгляд заставляет что-то в его душе перевернуться. Потому что выражает беспредельное восхищение.       — Это… для меня? — дыхание Дина почему-то сбивается, словно это он только что прыгал по сцене.       — Вообще-то, это скорее назло тебе, — усмехается Кас, подбирая с пола одежду.       — Постой.       — Что? — Кас удивлённо замирает с рукой, протянутой к джинсам.       Дин медленно поднимается на сцену, не отводя от него взгляд, и Касу кажется, что он сейчас непременно споткнётся, но Дин не спотыкается. Кас поднимает джинсы и выпрямляется, прикрывая ими наготу. Дин протягивает руку, подушечками очерчивая линию его ключиц.       — Мне кажется, мне следует извиниться перед тобой.       — За что? — непонимающе хмурится Кас.       Вместо ответа Дин притягивает его к себе, одной рукой сжимая плечи, а вторую запустив в густую шевелюру, слегка влажную от пота, и шепчет куда-то ему в затылок: «Попался».       — Я, вроде бы, никуда не убегал.       — А я и не про тебя, ангел.       Дин прижимается к нему всем телом, и Кас чувствует, как тот мелко дрожит. И ещё кое-что, от чего парень моментально вспоминает о существовании чувства неловкости, и вспыхивает с такой силой, что сердце в первую секунду чуть не прошибает грудную клетку, да и в последующие стучит как заведённое.       — Дин? — каким-то неестественно низким, хрипящим голосом произносит Кас.       — Ты мне нужен, — на коротком выдохе тихо отвечает тот. Вдоль позвоночника проходит серия мурашек, вызванных его сбивчивым дыханием в основание шеи.       Кас не понимает. Вернее, боится понимать, но почти инстинктивно поворачивает голову, перехватывая губы, скользящие по его скулам.       И мир взрывается одним мощным ударом сердца, когда Дин прижимается к его губам с такой силой, словно его уже месяцы мучает жажда. Чувство близости кружит голову, и Кас невольно стонет, прижимаясь к Дину ещё плотнее.       — Что ты со мной делаешь? — шепчет Дин, когда руки Каса опускаются на его бёдра и скользят вверх вдоль талии, забираясь под рубашку.       — Это всё сон, — сбивчиво бормочет Кас, боясь, что тот исчезнет, уйдёт, испугается происходящего и всё закончится.       — Нет, — отвечает Дин, обхватывая руками его лицо и долго-долго смотрит в глаза. — Это всё ты.       И в этом взгляде Кас читает что-то, что заставляет его шумно выдохнуть, оседая в руках обнимающего его парня. Пальцы хаотично скользят по рёбрам, и Касу так невероятно хочется… ближе. Больше.       Касу хочется чувствовать себя причастным. Нужным. Дин медленно перемещает их по сцене, пока лопатки Каса не упираются в стену, а тело парня нависает над ним, абсолютно обнажённым. И как Дин прекрасен, когда смотрит на него… так.       Кас сминает его рубашку, задирая вверх, желая кожей ощущать его прикосновения, его тепло. Дин бессвязно рычит, поднимая руки и позволяя снять с себя такой лишний элемент одежды. Им обоим жарко, и воздух вдруг становится непригоден для дыхания, когда Дин опускает руку на стоящий член Каса, мягко обхватывая его ладонью. Кас шумно вбирает воздух, широко распахнутыми глазами глядя на парня, когда тот прижимается к его бедру и делает первое, неуверенное движение рукой. Дин впивается губами в его шею, оставляя на ней красные, влажные следы. С раскрытых губ Каса срывается какой-то неестественно высокий стон, когда пальцы парня задевают его головку. Дин снова рычит, рывками вдалбливаясь в его бедро, и Кас чувствует влагу на бедре, просочившуюся даже сквозь джинсы. И это ощущение кружит голову.       Заплетающимися пальцами Кас пытается нащупать пряжку ремня, но Дин перехватывает его ладони, прижимая их к стене над головой Каса свободной рукой. И вторгается в его рот ещё одним поцелуем — властным, требовательным.       Каждая жилка в теле Каса напряжена до предела, но он хочет большего. Он хочет чувствовать Дина. В себе. И это желание полушёпотом-полустоном срывается с его губ. Но Дин, кажется, неверно истолковывает его всхлип, потому что опускается перед Касом на колени и, продолжая движения рукой, вбирает его член ртом, не разрывая контакт глазами. И это что-то, чёрт, настолько головокружительное, что Кас с силой откидывает голову, впечатываясь затылком о стену, и перед глазами плывут чёрные пятна, но единственное ощущение, на котором он в состоянии сконцентрироваться — это болезненная пульсация в области паха.

***

      Кас впервые в жизни просыпается в предоргазменном состоянии. Да, ему иногда снились эротические сны, но никогда они не заканчивались пробуждением в полубессознательном состоянии, когда единственное, что ты можешь сделать — запустить руку под резинку пижамных штанов, чувствуя обильно размазанную по их внутренней стороне смазку, с силой стиснуть набухший член и практически неосознанно вдавливаться в него, не отрывая взгляда от собственной напряжённой руки с длинными, тонкими пальцами, и представлять, что это не твоя рука, что это не ты сжимаешь свой член, а тот, другой. Кас доводит себя до оргазма за считанные минуты, а в голове у него набатом стучит одна мысль: «Как. Чертовски. Нужен». Он лежит в кровати, опустошённый, и пытается бороться с подступающей эйфорией, подозрительно похожей на раздвоение личности.       Кас не может понять, что с ним происходит. Он смотрит на свои — не свои — руки и чувствует себя извращенцем-фетишистом. Теоретически, он, кажется, понимает, что это не его тело, что это не его имя, но теоретическое понимание — пусть и большой прогресс, но всё-таки недостаточно убедительная причина с таким восхищением и едва ли не вожделением рассматривать собственное тело. Он подходит к зеркалу и обводит плавным, жадным взглядом собственный торс. Проводит тонкими пальцами по бёдрам, очерчивает подушечками линии упругих ягодиц сквозь пижамные штаны и, кажется, вот-вот набросится сам на себя. Касается-то он себя сам, а вот это тело в зеркале и эти кисти принадлежат совершенно не ему и, чёрт. Как же Кас прекрасен.       Мужчина находит в столе наполовину исписанный блокнот и вырывает листик. Почерк Каса — ровный, с очень длинными хвостиками букв В и Д и им подобных.       Первое же предложение: «Я люблю себя» — и, изодранное в мелкие клочки, письмо отправляется в мусорную корзину. Не-Кас вырывает ещё одну страницу из блокнота.       «У тебя очень красивые руки. У меня. Довольно сложно обращаться на ты к человеку, которого видишь в зеркале.       Я чувствую себя фетишистом-извращенцем. Я прикасаюсь к себе, но вижу твои пальцы, и это чертовски возбуждает. Я чувствую, как под моими ладонями напрягаются твои мышцы, но это я напрягаю их. Кажется, я примерно понимаю, как кончил тот парнишка из мифологии. Нарцисс.       Кончил с жизнью, я имею в виду.       Это невыносимо.       Это всегда были только сны, а сейчас это всё, понимаешь? Финиш.       Я помню каждый шрам и каждую родинку на этом теле, как на своём собственном, но чувствую совсем иначе. Это странно, но мне хочется доставить ему удовольствие. Никто, кроме меня, его не почувствует, ты вряд ли вообще вспомнишь, как писал это письмо.       Мне кажется, что у меня едет крыша.       Соулмейты — это полная чушь. Навязанные узы, которым ни в коем случае не следует поддаваться. Кому из нас принадлежит эта мысль? Я потерялся и с трудом различаю, где заканчиваешься ты и начинаются мои собственные мысли.       Этот парень в любом случае кретин. Хотя я не исключаю, что уже завтра моё отношение к вопросу резко переменится.       Мне кажется, я должен перед тобой извиниться, но, честно говоря, я не могу вспомнить, за что.       Просто, Кас.       Ты чертовски красивый.»       Мужчина перечитывает это письмо и, скомкав листок, зашвыривает его куда-то за диван. Пожалуй, он расстроен.       На кухне он сталкивается нос к носу с Анной и пытается понять, как же это умудрился полностью забыть о её существовании. Тёплый взгляд и мягкая улыбка девушки действуют почему-то отталкивающе, хотя Кас помнит, что именно они-то, вообще-то, и привлекли его в ней. В груди крохотным червячком точит понимание, что эти взгляд и улыбка предназначены не ему. И в то же время, негодование: как она может смотреть на него таким взглядом?       На рядовой вопрос «Как спалось?» Кас отвечает нечленораздельным мычанием. Сразу после завтрака, который, чего уж греха таить, великолепен (и это тоже бесит), он стремительно вылетает из-за стола, ссылаясь на необходимость прийти на работу пораньше.       — Эй!       Мужчина оборачивается.       — А поцелуй на прощание?       Кас-не-Кас наклоняется и, скрепя сердце, прижимается губами к её щеке. Губы после этого почему-то хочется промыть с мылом. Больше всего это похоже на ревность самого себя к себе же.       — Ты сегодня какой-то сам не свой. Всё в порядке?       — Неважно чувствую себя. Надеюсь, к обеду пройдёт.       О-о-о, как он лукавит. «Неважное самочувствие» — это очень толерантное выражение творящейся у него в душе бури эмоций. Впрочем, чем больше времени проходит с момента пробуждения, тем меньше он помнит, с чего всё началось и откуда эта гнетущая тяжесть в душе.       После работы Кас отклоняется от обычного своего маршрута «дом-работа-дом» и сворачивает в бар, где работает Мэг. Почему-то он испытывает облегчение, обнаружив её за барной стойкой.       — О, кто пожаловал, — тут же ухмыляется она, словно всё это время ждала его прихода. — И как это Анна выпустила тебя погулять? Я думала, уж она-то нас друг к другу близко не подпустит.       — Я не отчитывался, — бурчит Кас, усаживаясь на пустой стул, и просит принести чего-нибудь покрепче.       — Бунтуем? — насмешливо интересуется девушка, но виски всё-таки наливает. — Не обижайтесь, сэр, но вы не выглядите как человек, который привык проводить время в подобного рода заведениях. По крайней мере, в здравом уме.       — А я и есть не в себе, — отвечает мужчина, залпом опустошая поданный стакан.       — Это-то я вижу. Я причин понять не могу.       — Назовём это маленьким личностным кризисом.       — Ещё стаканчик?       — На лету ловишь, — Кас растекается в довольной улыбке. — Эх, а ведь мы могли быть вполне пристойной парой, если бы ты меня не отшила.       — Отшила? — недоумённо переспрашивает Мэг. — Позволь напомнить, это ты выскользнул утром из моей постели прямо под крылышко к Анне.       Кас замирает с пустым стаканом в руке. В голове серией молний вспыхивают сразу несколько воспоминаний.       Вот он сидит в баре, на этом самом стуле, и полон решимости провести с барменшей ночь.       — Прости, парень. Я не…       Даже прежде, чем успевает закончиться первая вспышка, на её место тут же приходит вторая.       — Первый раз здесь? — спрашивает его девушка в синем спортивном топе, уступая место на беговой дорожке.       — Вообще-то, третий.       — Мне кажется, я тебя прежде не видела, — с сомнением в голове протягивает Мэг.       — Я бы тебя тоже запомнил, — усмехается Кас.       Парень моргает, и оба видения исчезают из памяти.       — Ты определённо очень странный сегодня, — протягивает блондинка и подливает ему виски.       — Разумеется, ты не могла меня отшить, — медленно проговаривает Кас.       Мэг фыркает.       — Это ещё отчего же? У меня великий талант в этой области, если хочешь знать.       — Не сомневаюсь.       — А знаешь, что тебе нужно? — девушка с заговорщицким видом придвигается ближе. — Хороший такой сеанс обоюдной психотерапии. Подожди меня минут двадцать, я уже заканчиваю смену. Поедем к тебе, будем спиваться и плакаться друг другу в жилетки всю ночь напролёт.       — Может быть, лучше к тебе? Я не уверен, что Анна сильно обрадуется, застав нас наедине.       — Ну уж дудки, — категорически качает головой Мэг, по-кошачьи прищурившись и поджав губы. — Думаешь, узнав, что ты приехал ко мне, она обрадуется больше? Решено: едем к тебе. Жди!       Когда они оказываются дома, Мэг чуть ли не с порога прижимает его к стенке, впиваясь губами в нежную кожу шеи.       — Это называется «радикальная терапия»? — усмехается Кас, не особенно сопротивляясь.       — Это называется «заткнись и поцелуй меня», — огрызается девушка.       Кас думает, что это прекрасный способ сближаться с людьми. В некотором смысле, он бы даже сказал, единственно верный.

***

      На следующее утро Кас не помнит ничего из того, что происходило с ним вчера. А потому пребывает в самом блаженном расположении духа целых пятнадцать минут, пока наконец не начинает замечать подозрительную пустоту собственной квартиры. На прикроватной тумбочке нет часов, которые привезла Анна, а на полках распахнутого шкафа — её одежды. Не слышно ни звука, и вещи разбросаны по столу так, словно их кто-то смёл одним движением.       Когда Кас не находит Анны ни в ванной, ни на кухне, ни где-либо ещё в доме, его начинает колотить. Он ещё не понимает, что произошло, но в том, что во всём виноват его соулмейт, уверен заранее. И что бы ни натворил этот ублюдок, пострадала Анна. И за это Кас его практически ненавидит. Да что там! Ненавидит совершенно открыто и искренне.       Дрожащей рукой набирая номер, он подносит трубку к уху и пять раз подряд прослушивает сообщение автоответчика. После чего грузом падает на кровать и долго сверлит потолок полным ярости взглядом.       Ближе к полудню ему наконец хватает мужества отправиться к Анне домой. В дверь ему приходится звонить минут десять, прежде чем на пороге возникает Мэг.       — Привет, красавчик. Решил повторить? — иронично спрашивает девушка, но в глазах нет и намёка на присущее ей лукавство. Мэг выглядит бледной и раздражённой даже для себя.       — О чём ты? — непонимающе хмурится Кас, но, не дожидаясь ответа, делает шаг, пытаясь пройти мимо Мэг в дом. — Мне нужно поговорить с Анной.       — О чём ты? — с ударением на последнем слове переспрашивает та. — С чего бы ей тусоваться у своей сестры после вчерашнего?       Кас замирает.       — Что произошло вчера?       — У-у-у. Да тебе, я смотрю, алкоголь вообще противопоказан. Ты ведь выпил всего три или четыре стакана виски. Отчего это тебя так унесло?       Кас неопределённо пожимает плечами и продолжает гнуть свою линию:       — Где Анна?       — А мне почём знать? — Мэг разводит руками, как бы говоря, что тут она ничем помочь не может, да и хочет не особо. — Проветрился бы ты, парень. Глядишь, полегчает.       — Мэг! — начинает Кас, но та захлопывает дверь у него перед носом.       Анна сама объявляется, через два дня. Отпирает дверь своим ключом и пытается неслышно прошмыгнуть в спальню, но натыкается на сидящего в кровати Каса, хмурым взглядом вперившегося в стену напротив.       Анна замирает резко, будто получила пощёчину, и отворачивается, прикрывая глаза. Так они проводят минуты три, пока она наконец не признаётся:       — Я забыла цепочку. Золотую. Мне её мама подарила ещё в детстве.       — И часы, — добавляет Кас.       Анна отрицательно качает головой.       — Часы — это твой подарок.       — Забери их.       Она снова качает головой.       — Где ты была последние три дня?       — А какое это имеет значение?       Кас тяжело вздыхает и поднимается с кровати, делая шаг в её сторону.       — Послушай, Анна. Мне действительно тяжело это говорить, и я прекрасно понимаю, насколько ужасно это звучит, но дело в том, что я не помню, что произошло три дня назад. Что я сделал?       Анна смотрит на него поражённо и с плохо скрываемым раздражением.       — Что ты сделал? — полушёпотом переспрашивает она. — Ты меня предал.       — Что ты имеешь в виду?       — У Мэг всегда было много парней, ей нравились свободные отношения и знакомства на одну ночь, а парням всегда нравилась Мэг. В старшей школе её постоянно приглашали на свидания, а я никогда — слышишь? — никогда не завидовала ей. Мне не нужны были толпы парней. Но я хотела отношений, хотела чувствовать чью-то любовь, хотела быть кому-то нужной, понимаешь? А потом Мэг привела тебя. Ты был мне безразличен, правда, я никогда даже не смотрела на её парней, потому что все они, по большей части, были тупыми мужланами, узколобыми, как бараны, мачо, которые не против секса с хорошенькой девочкой, но больше им, в сущности, ничего от неё не надо. Впрочем, именно таких Мэг и выбирала. От них всегда было проще всего избавиться, а этот процесс являлся важным этапом её ритуала. И всё они провожали Мэг восхищённым взглядом. А ты почему-то не смотрел на Мэг. А смотрел на меня. Ты сразу показался мне таким вежливым и добрым, и я ещё подумала: где Мэг его такого подцепила? Как он сам, такой, на неё подцепился? И когда мы только начинали встречаться, я заставила тебя пообещать, что ты никогда — никогда! — не уйдёшь от меня к Мэг. Помнишь? Что-то в тебе привело тебя тогда в её спальню, и я боялась, что рано или поздно это повторится. И я не ошиблась.       Анна говорит всё громче и выше, пока голос не начинает ломаться от с трудом сдерживаемых рыданий. Последние слова она договаривает сквозь всхлипы, пряча лицо в ладони. Кас пытается обнять её, но девушка отстраняется так резко, словно его прикосновения обжигают.       — Анна, послушай. Всё, что случилось вчера, случилось не со мной. Я не помню этого. Я не делал этого. Я знаю, это звучит странно, но я не изменял тебе.       Девушка поднимает на него большие, тёмные глаза, и Кас никак не может понять их выражения.       — Я никогда бы не поступил с тобой так. Это был мой соулмейт.       Она всплескивает руками, но Кас перехватывает её ладони и не даёт вырвать их.       — Я никогда бы не поступил так с тобой, — повторяет он. — Это был не я. Это был другой человек в моём теле, и я никак не могу это контролировать. Но я не допущу, чтоб подобное когда-либо повторилось.       — Я знаю ровно один способ не допустить подобного.       Кас сжимает её ладони в своих и смотрит в глаза почти жалобно.       — Не уходи, пожалуйста. Я люблю тебя.       Анна резко качает головой и выплёвывает ему в лицо:       — Я не могу стоять между тобой и твоей судьбой. Один раз она уже показала, что случается с теми, кто встаёт на её пути.       Касу хочется выть.       — Я не имею к этому человеку никакого отношения! Я не люблю его! Я не хочу этой связи. И я не знаю, как это прекратить, но я найду способ.       Девушка закрывает глаза и резко вдыхает, дрогнув всем телом.       — Ты думаешь, я не знала? Я с самого утра понимала, что это не ты. Ты даже не представляешь, как он на меня смотрел. Твой драгоценный соулмейт ненавидит меня, Кас. И я не хочу больше никогда в жизни пережить подобное. Даже если бы могла, я бы не осталась с тобой после вчерашнего.       Кас не знает, что сказать. Он растерян и абсолютно парализован ужасом происходящего.       — Пожалуйста, дай мне забрать цепочку и уйти.       — Ты действительно приходила только за ней?       — Я надеялась, что если я тебя увижу, мне станет легче. Я надеялась, что когда увижу тебя, настоящего, я смогу успокоиться и перестать тебя ненавидеть. Но мне всё ещё очень больно. Пожалуйста, отпусти.       Только сейчас до Каса доходит, что он всё ещё держит Анну за руки. Он разжимает кисти, глядя, как она роется в ящиках комода в поисках злосчастной цепочки. В конце концов Кас не выдерживает и крепко прижимает Анну к себе, зарываясь лицом в тёмно-рыжие волосы. Она вздрагивает всем телом и замирает. Кас отступает, отводя взгляд, чтоб не видеть, как она уйдёт.       — Пожалуйста, забери их.       Ящик комода снова выдвигается, Анна копается в нём меньше минуты и уходит, еле слышно касаясь ногами пола. Входная дверь закрывается без стука, и когда Кас оборачивается, его взгляд тут же упирается в лежащий на комоде ключ Анны. Часов в ящике больше нет.       Кас бесшумно сжимает и разжимает кулаки, пока наконец не впечатывает правый кулак в стену. Костяшки краснеют и наливаются болью, такой сильной, что он на минуту даже забывает о пустоте, которая осталась в душе.

***

      Сны не приходят больше месяца, и Дину кажется, что эта связь разрушена. Он не понимает, почему ничего не происходит, не может вспомнить. В кои-то веки парню хочется увидеть своего соулмейта, но никакие его душевные порывы не влияют на ход вещей.       Он больше не пытается знакомиться с девушками. Все они начали казаться ему неправильными, несовершенными, в каждой из них не хватает чего-то, а вот чего — Дин понять не может. А та барменша, кажется, сменила место работы. Или он просто катастрофически не попадает на её смены.       Дин хочет поговорить с Сэмом, но когда начинает со слов: «Я обдумал то, что ты сказал, и ты, наверное, прав, дружище» — получает в ответ недоумённый вопрос, о чём это он. И, поражённый, уходит в свою комнату.       Так проходит месяца три. Дин практически перестал ждать очередной сон, устроился на новую работу, потому что старая окончательно ему надоела, моет после себя чашки и регулярно убирает — со скуки. Коллекция фильмов выросла ещё позиций на десять, а вот хорошую музыку в наши времена найти не так просто, поэтому Дин заслушивает до дыр старые CD-диски. Только вот The Black Keys предусмотрительно запрятал в дальний угол, от греха подальше.       Сон приходит неожиданно. Дин пришёл домой после работы и буквально валится с ног от усталости. У него не хватает сил даже на то, чтоб раздеться, нечего и говорить о возвышенных мечтаниях.       Дин даже не сразу понимает, что уснул. Настолько плотной кажется реальность. Но когда он наконец замечает присутствие Каса, не может удержаться от облегчённого выдоха.       — Старик, я уже и не думал тебя увидеть.       — Признаться, я тоже надеялся, что наши встречи прекратились навсегда.       — Что? — сердце тревожно ёкает в груди. — Но я не это сейчас сказал. Что ты имеешь в виду?       — Я сказал ровно то, что собирался, Дин. После того, что ты сделал, я не могу не согласиться с некоторыми твоими утверждениями. В частности, о том, что соулмейты — это лишь обуза, мешающая тебе жить полноценной жизнью.       — Но, старик… — начинает Дин и замолкает. Он очень-очень-очень не хочет вспоминать, что случилось в последнее переселение.       — Ну же, Дин. Скажи мне, что ты по крайней мере помнишь, что именно натворил. Моя память, к сожалению, так и не обросла некоторыми подробностями, но последствия я пережил сполна.       Дин замирает, и воспоминания обрушиваются на него вдруг все разом — и записка за диваном, которую Кас, кажется, так и не нашёл, и Анна, и работа, и всё, что случилось после неё. И как Мэг прижала его к стенке, и как Анна ворвалась в спальню, и какими огромными были в тот момент её глаза.       — Старик, я не понимал, что творю.       — По-твоему, от этих слов мне стало легче?       — Вы расстались?       — А как ты думаешь? — ядовито цедит Кас. И в следующую секунду срывается. — Я любил её!       Эти слова почему-то задевают, и Дин огрызается в ответ:       — То-то ты так вис у меня на шее каждую ночь! Значит, всё, что происходило на этой территории, не имеет значения?       — Происходило что? — шипит Кас. — Ничего из того, что происходило во снах, не давало тебе права так поступать с человеком, который мне дорог. Со мной! Ты всегда твердил, что эта связь ничто для тебя, просто баг мироздания, что каждый из нас должен жить своей жизнью, но как только твои убеждения хоть чуть-чуть пошатнулись, ты тут же побежал перекраивать картину моей реальности на свой манер, вырезая неугодные тебе кусочки мозаики и заменяя их пёстрыми лоскутками. Но ты не имел права! Есть вещи, которые нельзя списать на бессознательное состояние. И есть вещи, которые нельзя простить за то, что ты «не хотел».       Дин крепко сжимает челюсти, чтоб не ответить чем-нибудь ядовитым. Не такой встречи он ждал эти три месяца.       — Ангел…       — Пошёл ты к чёрту, — выплёвывает Кас ему в лицо.       Кас просыпается и долго не может избавиться от подступившего к горлу кома.       Но что ещё хуже, он никак не может вспомнить, почему чувствует себя так хреново.       На улице как-то особенно жарко, и он даже выходит из дому без кофты. Ему никуда не надо, но почему-то кажется, что внутри нечем дышать, и сам потолок давит прямо на черепную коробку. Ощущение пустоты помещения сводит с ума, и он просто выходит убедиться, что в мире ещё есть живые люди.       Он нашёл записку за диваном. Разорвал её на много мелких кусочков и выкинул в урну возле дома. Так что, да, он помнит, что он не Кас, но от осознания этого факта ему ни холодно, ни горячо. Всё, что мог, он уже испортил, даже на работе сегодня как следует не покутить — выходной.       Стыдно ли ему? Ничуть. Ему не нравилась Анна, но он действительно не имел права принимать такого рода решения вместо Каса. Так что, да. Ему жаль. Жаль, что всё вышло именно таким образом.       Ноги сами ведут его в неизвестном направлении, и через три четверти часа такой прогулки он вдруг обнаруживает себя возле башни с часами — той самой, где его когда-то очень давно толкнул какой-то незнакомец и скрылся в толпе. Когда он толкнул какого-то парня и скрылся в толпе.       Как иронично.       Он заходит в кафешку на углу этого здания и заказывает эспрессо, но когда подходит забирать заказ, парень, стоящий перед ним, резко оборачивается и, врезавшись в Каса, проливает треть своего латте ему на футболку и джинсы.       Он хочет разразиться бурной руганью, но вдруг замечает выглядывающие из-под выреза футболки язычки пламени и вместо этого с языка мимо воли срывается:       — Сам будешь стирать.       Парень смотрит на него долгим, немигающим взглядом зелёных глаз и отвечает:       — Здравствуй, Дин.       Кас моргает. Очень странно осознавать, что тебя зовут Дин.       — Здравствуй, Кас.       — Мне кажется, тебе стоит переодеться.       — Составишь мне компанию? — предлагает Кас, который Дин.       Дин, который Кас, пожимает плечами.       Кас отмечает, что опыта страннее у него ещё не было. А ещё — что Дин, вроде как, не собирается его убить прямо на месте.       Впрочем, довольно странно было бы убивать человека, который ходит по улицам в твоём теле и с пятном от кофе, оставленным тобой же.       Интересно, а что будет, если один из них умрёт в такой день?       Кас велит себе не думать.       — Только отсюда довольно долго идти пешком, — предупреждает он вместо этого.       — Я на машине, — равнодушно отвечает Дин. — Показывай дорогу.       Кас косится на него удивлённо и садится на переднее сиденье импалы.       — Ты никогда не был у меня дома, откуда мне знать дорогу? — отвечает Дин на не заданный вопрос.       Кас отмечает, что их диалоги становятся очень странными.       Всю дорогу они проводят в молчании, за исключением комментариев по поводу направления движения.       В прихожей Дин, который в теле Каса, не выдерживает:       — Нам надо поговорить.       Кас саркастично приподнимает бровь Дина.       — О чём же?       — Мне следует извиниться.       — Это за что, например?       — Послушай, не язви! — Дин запускает руку в шевелюру Каса, пытаясь собраться с мыслями. — Мне и так нелегко.       Кас скрещивает руки на груди, всем видом выражая внимание.       — Я долгое время едва ли не ненавидел тебя, потому что ты был моим соулмейтом, но я ошибался. Я каждую ночь получал искреннее удовольствие от твоего общества, но потом убеждал себя в том, что эти чувства не мои, они навязаны мне и неестественны. Но это не так. Я пытаюсь сказать, что всё то, что происходило в наших снах — всё ведь могло точно так же сложиться и в жизни, разве нет? И когда я принял тот факт, что ты действительно небезразличен мне — именно ты, твой характер, твой взгляд, твои руки, — Дин поднимает кисти рук как бы пытаясь продемонстрировать Касу его собственные конечности. — Твой голос. Твой смех. Твои переживания. Только когда я принял это, всё вдруг пошло наперекосяк. У тебя появилась девушка, и ты перестал испытывать во мне ту острую необходимость, которую я принимал за ещё одно не-твоё чувство. Я не отдавал себе отчёт, но подспудно ненавидел её за то, что она делает для тебя. Чего не делаю для тебя я и не могу сделать — в силу гордости, или в силу того, что мы до сих пор даже не были знакомы, и я физически не мог преодолеть этот барьер. Я пытался — я честно пытался не влезать в ваши отношения, но потом ты… В одном из снов… Ты сделал что-то такое, из-за чего я вдруг будто с цепи сорвался: меня решительно перестала устраивать твоя реальность и отсутствие в ней меня. Тот факт, что без меня ты мог как-то обходиться. Что тебе и без меня было хорошо. Прости меня, если можешь.       — Мне не было, — медленно качает головой Кас. — Но ты всё равно не имел права.       — Я знаю, — Дин утыкается лбом ему в грудь. — Прости.       Руки Каса сами собой тянутся к его волосам, Дин поднимает голову, и Кас стискивает его в объятиях — резких, надрывных.       — Прости, — шепчет Дин, обхватывая его за лопатки. — Прости. Прости. Прости.       — Теперь нам обоим нужно переодеться, — так же шёпотом отвечает Кас. Дин поднимает голову и натыкается на пару смеющихся зелёных глаз.       — Я… — начинает Дин, но Кас прерывает его, ладонью прикрыв рот.       — И так слишком много чертовщины. Пожалуй, у меня не хватит мужества поцеловать самого себя.