Погибший замысел

      Стояла середина весны 323 года до н. э. К полудню одного из солнечных дней во дворец с докладом явился Динократ — услышав о его приходе, сердце Александра заныло пуще прежнего.       — Костёр сложен, — архитектор избегал слов «погребальный» и «закончено». — Ты пойдёшь осматривать его?       — Нет, — только и слетело с губ царя, превратившегося в каменное изваяние.       Динократ тоже замер и медлил перейти к самому главному, но наконец решился:       — Ты назначишь день, когда…       — Назначу, — прервал Александр, боясь услышать продолжение, когда что именно, но архитектору нужно было уточнение:       — Назначишь, когда скажешь, или назначишь день… церемонии? — Динократ по-прежнему тщательно огибал острые углы, не упоминая ни «выноса», ни «сожжения».       Александр затравленно посмотрел на тело Гефестиона, до крови закусил губу и поспешно, словно перед лицом смерти, чтобы не опоздать и успеть произнести последнее и главное, выпалил:       — Завтра! — и сорвался на крик: — Завтра! Завтра… вынос!       Архитектор мысленно призвал на помощь всех известных ему богов.       — Этеры или полководцы?       — Последние. Оставь, оставь меня, оставь! — И, не в силах более терпеть, Александр сдавленно застонал и сжал сведёнными в кулаки руками разламывающуюся от кошмарной боли голову.       «Что я наделал? — ужаснулся царь, когда Динократ вышел. — Зачем завтра, зачем? Ведь можно через неделю, — увещевал себя царь, прекрасно понимая, что ни неделя, ни месяц ничего не изменит. — Гефестион, Гефестион, как же я буду совсем без тебя?»       Дверь снова распахнулась — к отчаянию, захлестнувшему голову, прибавилась злость, окончательно затмившая рассудок, и Александр сорвался с намоленного пятачка, не разбирая, кто вошёл:       — Кто смеет, кто опять дерзит? Я же говорил, я приказывал, чтобы сюда никто не входил! — И, только уткнувшись в грудь пришедшего, опознал его: — Это ты, Неарх…       — Кто же ещё…       — Сюда Динократ заходил, я ему сказал…       — Я знаю.       — Зачем, Неарх, зачем, зачем завтра? Почему я сказал так? Я всё переменю. Ничего обязательного в «завтра». Скажи мне, скажи мне, скажи! — чеканил Александр, ударяя кулаками в грудь флотоводца. — Скажи… скажи мне, зачем это всё… и когда я сдохну.       — Успокойся, ты дырки во мне пробьёшь, — попытался утихомирить Неарх царя, но у Александра и без стараний критянина оставалось так мало сил, что запал его быстро иссяк и он беспомощно повис на плечах адмирала, уже несвязно сетуя на свою беду.       Неарх положил руку на разгорячённую голову несчастного правителя.       — Ну же, Александр, ну! Твоё величество, скажи мне, где твоё величество?       — Как хорошо… Как Гефестион, он тоже часто… — Но успокоение от заботливой руки на своей голове было недолгим, упоминание о почившем хилиархе в тысячный раз растравило сердце. Царь всхлипнул. — Скажи мне, зачем это всё, ты ведь тоже любил его…       — Александр, ты должен, ты должен отпустить его с миром, не мучь его здесь своим несчастьем, дай спокойно дождаться тебя там. Ты же царь, ты же бог, ты же любимый, его муж — не проявляй малодушия, собери свои силы.       — Да где их взять-то… — Александр тяжело повалился на кушетку, застланную великолепным ковром, увлёк за собой Неарха и, усадив его рядом, положил руку критянину на грудь. — Ты знаешь, вот я всё думаю, отчего я никак не помру. И ранений у меня больше, чем у Гефестиона, и меня никто у него не отбирал — и что же? — я жив, а его уже нет. Неправедного, наверное, на мне много… Где эти поля асфоделей с любимым на Гекторе… К кому же я теперь буду обращаться, когда у меня только прядка от него, от живого, осталась… Но я всё равно буду писать ему… Феоры из Сивы запаздывают… А тебе он снится? — Мысль царя перескакивала с пятого на десятое, но ему надо было высказаться, и он торопился, задавая вопросы и не давая возможности собеседнику отвечать на них, откровенничая о мучащем его самого: — Мне так мало, так редко, но это такое счастье! Представляешь, я там, где-то шесть-семь лет назад, Дарий убит, в небе орёл парит, Гефестион рядом, я обнимаю его, льну к нему, смотрю на орла и думаю, как бы ущипнуть Гефу за попку, чтобы другие не заметили, вон их сколько набралось на нового царя глядеть… Или привычная неразбериха, в шатёр постоянно курьеры вбегают, персы на поклон, столы картами завалены, Гефа рядом и злится на все эти дела, а я смотрю на него, взглядом извиняюсь… Устал смертельно, но знаю: как только выпровожу всех этих визитёров, лягу с ним в постель — и куда только это всё подевается! Снова любовь до утра… И не успеваю — выкидывает из сновидения. Встану — и такая тоска, день в век, в сердце ножи, голова раскалывается и одна мысль: я опять живу, я опять мучусь… — Взгляд Александра, потеплевший было от пересказывания сна, мгновенно помрачнел, слёзы взбухли в уставших очах и потекли по щекам. — Я такой плаксивый стал…       — Не мучь ты себя так. Старайся хоть крупицу светлого найти. Вот мы с тобой сошлись, и ты прекрасно знаешь, что это не из-за того, что я хочу урвать себе твоих милостей побольше. Нас сблизили воспоминания, пусть у каждого свои, но об одном. Уверен, он сейчас смотрит на нас с неба и умиляется. Все там будем, в итоге никто у тебя его не отнимет. Перетерпи.       — Я постараюсь, — без всякой надежды прошептал Александр, с трудом поднялся и заковылял к телу Гефестиона, заметно припадая на искалеченную в Согдиане ногу. Рука, прижатая к сердцу, гримаса физической боли на лице: видно, к ветру напомнили о себе старые раны, понурая голова, немного отросшие пряди с заметной сединой — ничто в его облике не походило ни на образ царя, ни на образ бога. Исстрадавшийся, исссохший, сутулящийся — у Неарха защемило сердце. «Боги, не дайте ему тронуться умом! Лучше убейте, но не терзайте более».       Адмирал вышел, сам сумрачный донельзя, — царь остался один и замер, всматриваясь в лицо умершего.       — Не наглядеться, не наглядеться на тебя, милый! Как же я теперь буду…       Ныне Александр ненавидел себя за глупо растраченное время. Зачем он писал письма Гефестиону? — он мог написать их и потом, а вместо того, чтобы испещрять пергаменты письменами, любовался бы Гефестионом. Зачем он следил за сооружением погребального костра, часами пропадая у постройки, зачем принимал посольства, таскался по пирам? — ведь всё это время могло быть отдано Гефестиону! Почему в глазах взбухают слёзы и размывают чёткость черт мирно спящего? Почему человек создан так, что должен мигать? — это уносит драгоценные мгновения, могущие быть посвящёнными последним взглядам. Почему так быстро летит время? — день долог, а уже смеркается. Значит, провести вместе с телом осталось только…       Волосы встали дыбом. «Боги, отнимите у меня разум, я не хочу это сознавать…»       День стремительно угас, южная ночь вступила в свои права, Александр всё смотрел и смотрел на любимого. Каждую клеточку кожи он изучил в еженощных бдениях — и всё это скоро унесётся в вечность. Рыдания снова сдавили горло — и Александр бросился на тело, осыпая неистовыми поцелуями губы, зарываясь в шею любимого. «Мы так, мы так это обожали, это было такое наслаждение! Только дождись меня, только дождись, только бы не разминуться нам в посмертье… Что, что это? Почему светильники гаснут, а твои черты светлеют? — Александр отпрянул от тела. — Ночь, ночь на исходе. Нет, нет же, нет…»       Сначала чуть брезжащий тёмно-синим на востоке, неумолимо разгорался, гоня мрак умирающей ночи, рассвет. «Это смерть, это смерть, так вот она какая… — Голова Александра безвольно повисла, но он, собрав все силы, которые ещё в нём оставались, встрепенулся. — Что это я в пол уставился? Ты, ты, мой любимый. Всё для тебя — взгляд, вздох, жизнь. Ты прости меня, что я совершаю кощунство — слёзы капают на твоё лицо, но они тоже для тебя, это моя дань тебе, я не могу иначе».       Стука распахнувшейся двери Александр не услышал. Полководцы вошли, облегчённо вздохнув: царю не пришло в голову забаррикадироваться или забить двери изнутри досками — в нынешнем состоянии от него можно было ожидать чего угодно.       Александр дёрнулся только тогда, когда Селевк положил руку ему на плечо, сын Зевса повернул голову, посмотрел на вошедших безумным взором и, кинувшись к телу Гефестиона, встал в изголовье и простёр руки поверх груди хилиарха — так кошка, защищая своих котят, превращается в тигрицу.       — Уже пора, — тихо произнёс Селевк.       Все были напряжены до предела, никто не угадывал, что последует далее.       — Не отдам, не отдам! — взвыл Александр, обхватив тело друга и прижав его к своей груди. — Не отдам! Он мой. Вон отсюда, прочь все, убирайтесь!       Селевк обречённо посмотрел на Неарха. «Как всегда, всё на мне», — мрачно подумал критянин, описал широкий полукруг, заходя со спины царя, и, приблизившись, заломил ему руки и отвёл назад. Александр тут же забился в истерике.       — Пусти, пусти…       — Александр, ты сейчас встанешь…       — Нет, дай мне кинжал, пусть нас сожгут вдвоём!       — Мы все без оружия, ты нигде не найдёшь ни меча, ни копья. Сейчас ты пойдёшь в свою опочивальню и переоденешься. Скинь этот халат и надень наше — то, в чём тебя любил видеть Гефестион. Ни митра, ни диадема, ни браслет на руке — ничего из этого на тебе ему не нужно. Проводи его в последний путь просто Александром.       Через полчаса Александр вышел из дворца. Белоснежный хитон резко контрастировал с почерневшим от горя лицом. Без единого царского знака отличия, сын Зевса шёл шатаясь, Неарх едва ли не волок его. Широко расступились цепи этеров, оттеснявших зевак, спешивших на траурную церемонию и задержавшихся, чтобы поглазеть на царя. Александр ступал между рядами стражей, как зачумлённый; ощущение реальности совершенно растворилось: сын Зевса чувствовал, что идёт на собственную казнь. Темнело в глазах, синее небо меркло, и его купол рушился вместе с солнцем, заведомо убивая, сжигая того, кто собирался в последний раз попрощаться с другом и поднести факел к погребальному костру. Александр нисколько бы не удивился, если бы вместо Гефестиона на вершину гигантской пирамиды вознесли бы его самого и спалили в честь Патрокла, с жизнью которого верный Ахилл расстался осенью.       Александр дрожал всю дорогу и затрясся ещё сильнее, когда увидел у подножия костра тело сына Аминтора. Оно лежало недвижимое, не принадлежащее этому миру, только ковёр под ним мёл своей бахромой землю, поднимая с каждым махом столбики дорожной пыли. Патрокла, его Патрокла сейчас унесёт жестокое пламя.       Александр припал к телу. Невыносимо болело всё, некстати вспомнился окровавленный Филота…       — Александр, пора.       — Я пойду с вами. Я понесу.       — Останься.       — Нет. — Александр посмотрел на Неарха. — Я дойду.       Адмирал только вздохнул. Спорить с царём было бесполезно, а гадать, выдержит ли он путь наверх, — сомнительно. Полустадий до центра костра, вознесённого на треть стадия, давал две трети стадия крутого подъёма — полководцы решили нести тело плотным строем, восьмёркой, чтобы движение не остановилось, если Александр упадёт. Неарх кивнул стоящим невдалеке военачальникам — те подошли и подняли тело.       Началось восхождение. Царь не оступался, словно мозг, настроенный на необходимость, сконцентрировал последние силы на достойный прощальный аккорд.       «Во что же это ему станет после? — с тоской думал критянин. — Аид меня поглоти, как всё отвратно на белом свете и как же будет отвратнее уже через час!»       Александр поднимался. С царской ношей. Крепчающий на высоте ветер трепал тёмно-каштановые пряди, они льнули к лицу царя. «Последняя ласка, последняя ласка». Далее слова не находились, их не было, мыслей не было — может быть, это спасало от пропасти безумия…       Небольшая траурная процессия преодолела подъём и уложила тело на вершине пирамиды.       С покойным прощались, Неарх сжал хладную руку и поцеловал восковый лоб предпоследним.       — Покойся с миром. Здесь всё миг — ты дождёшься нас, я знаю. — Критянин резко поднялся и уступил место Александру, горьким взглядом окидывая волнующееся людское море.       Зеваки теснились, толкали друг друга, разевали рты, высматривая царя. Ходят слухи, что самодержец тронулся умом. Гробницу Кира он когда-то восстановил, но что значит этакая безделица по сравнению с нынешними похоронами, когда на один костёр брошено двенадцать тысяч талантов и всё это великолепие за час поглотит огонь! В Вавилоне, конечно, есть и высокие здания, и величественные дворцы, и стройные зиккураты, но подобного этому костру ничего даже деды не припоминают. А ещё изумительное святилище, как рассказывают о том, чем будет строящийся в честь Гефестиона храм. В Египте же, говорят, и вообще что-то уникальное, никогда нигде никем не виданное ранее закладывается. Посмотреть бы! Хотя и тут жутковато: ещё час — и вся эта красота исчезнет. А деньжищ, деньжищ-то сколько ухлопано!       Толпой овладевал благоговейный ужас, словно нервозность момента передавалась собравшимся от главных участников действа. Сто тридцать локтей высоты, со стороной в один стадий, что вблизи и взглядом не окинешь, квадрат, тысячи великолепных статуй, труд знаменитейших инженеров, архитекторов, скульпторов и художников, тысячи талантов золота, тысячи кубов ценнейшей древесины, груды драгоценностей, гора оружия изумительной красоты — только богу дозволено повелеть всё это возвести, только бог достоин всё это принять, только священнодействие может всё это спалить. А тысячи жертвенных животных — ну и бойня вот-вот начнётся!       Разрушительное пламя и реки крови во имя любви, стоя на пороге и пока не воплощаясь, дурманили воображение заведомо. Людское море волновалось, взмокали ладони, горели головы, многие балансировали на опасной грани истерики и шока. А там, наверху…       А здесь, наверху, Александр прощался с любимым:       — Патрокл мой, Гефочка… Я просил, чтобы меня вместе с тобой сожгли, — они отказали, противные. Но я всё равно с тобой скоро встречусь. Только каштановая прядь мне осталась от тебя, — рыдал несчастный, осыпая прощальными поцелуями любимого. — Обласкай, обласкай же меня своими волосами, обласкай в последний раз…       Селевк, Леоннат, Птолемей, Пердикка, Лисимах, Эвмен отворачивались, да и друг на друга не желали смотреть. «Не дайте мне, мойры, такую судьбу! Пронесите эту чашу мимо: мне и вся империя такой ценой не нужна. И как же он ещё живёт?» читалось во взгляде каждого.       Неарх дотронулся до руки Александра:       — Пойдём, пора.       — Оставь меня здесь. Я хочу уйти вместе, пусть меня тоже сожгут.       — Нельзя. Я же тебе говорил, что он завещал тебе жить.       Каштановый локон в последний раз поцеловал щёку Александра, Александр в последний раз сжал руки Гефестиона, коснулся губами нежных век и оставил печать на бледных устах.       — Гефа…       «Он сейчас предпочёл бы ослепнуть, только бы последний его взгляд достался Гефестиону», — подумал Неарх и подтолкнул военачальников к лестнице — адмирал угадал желание царя покинуть вершину костра после всех.       Приближённые удалялись, Александр остался с телом любимого. Здесь, вдали от шума нездорового оживления толпы, на возвышении, где поверенным его с Гефестионом тайн оставался лишь ветер, треплющий немного отросшие пряди Александра и всё такие же прекрасные, какими они были у живого, локоны сына Аминтора, царь чувствовал себя немного спокойнее. Не хотелось спускаться, возвращаться в омерзительный мир, уходить от Патрокла, когда здесь, у любимого тела, до него и до небес гораздо ближе, а от ненавистной Азии и гибнущей империи — много дальше. Грудь теснили даже сладостные воспоминания. Несколько лет назад Александр точно так же стоял с верным другом в предгорьях Эльбурса и между хребтами Паропамиса и ощущал себя вознесённым над богами, потому что достигнутые, а затем и покорённые горы были куда как мощнее, величественнее, круче и выше Олимпа и всё ещё было впереди. А теперь? Сейчас он, не оглядываясь, спустится вниз, как тринадцать лет назад от него точно так же, не оборачиваясь, ушёл Павсаний, только Павсаний уходил от живого в смерть, а Александр спустится от мёртвого в жизнь, давно уже опостылевшую и ненужную. Но он должен уйти, должен снова принять муку, потому что сам во всём виноват: это он втянул и Орестида, и Гефестиона в эти авантюры, это за него они отдали жизнь, за его вечную погоню неизвестно за кем, за чем и куда. «Вот же тебе кара божья, сын Зевса и сам бог! Сейчас ты спустишься. Тоска и разлука до смертного одра — испей эту чашу до дна!»       Внизу полководцев занимали примерно те же мысли.       — А он спустится? — сомневался Селевк.       — Спустится. Сейчас по церемониалу погребальный плач начнётся, — объяснял Птолемей. — Представляешь, какая жуть на верху будет? Оглохнуть ведь можно.       — Или с ума сойти, — вздохнул Леоннат. — Что за времена настали…       В полых сиренах заголосили плакальщицы. Вой, усиленный внутренней поверхностью фигур, неприятно резанул по уху, Александр дрогнул, в последний раз — теперь действительно в последний — поцеловал Гефестиона и начал спуск. Передышка оказалась недолгой — бог с Олимпа спускался в ад. По мере того, как он приближался, волны неприятного холода начали захлёстывать ждущих царя военачальников.       — Это просто воплощение Отчаяния… — пробормотал Селевк.       Теперь, когда сознание, внутренние установки не мобилизовывали больше, Александр почувствовал в своём теле нечеловеческую усталость. Слабость от испытанного потрясения брала своё, с нижних ступеней лестницы он не сошёл, а скатился бы, если бы руки Неарха не поддержали его. Царь уже не повис на флотоводце, а прислонился к его торсу, перенеся на него тяжесть собственного. Он постоянно смотрел на вершину костра, глаза слепли от раскалённой синевы — в них темнело бы, если бы Александр отвёл взгляд от той вышины, с которой его хилиарху уже не было суждено отныне снизойти. Голова кружилась, раскалываясь; сердце рвали на куски ненасытные гарпии и пожирали, пожирали, но не убивали окончательно, обрекая на новые муки.       — Как же… Ему же холодно там…       Неарха передёрнуло. «О боги, сейчас ему будет слишком жарко».       Плакальщицы отрыдали своё и выскользнули из полых сирен. Тело Гефестиона осталось единственным обитателем и полновластным хозяином погребального костра, у основания которого, по периметру, выстроились этеры с зажжёнными факелами. Один из них поднесли царю.       — Александр, возьми.       Александр беспомощно посмотрел на Неарха, но образ критянина после ярких небес был тёмен — по его лицу нельзя было понять, можно ли избежать предстоявшего, не принять участия в этом, отвести хотя бы собственную руку.       — Я не могу, — всхлипнул Александр.       — Возьми и подожги. Не думай ни о чём. Всё равно всё свершится.       Страшное представление, как и предопределённость, было необратимо, маховик действия — запущен, спектакль должно было доиграть до конца, только в нём всему предстояло быть сожжённым по-настоящему. Весёлых лиц, снявших маски по окончании и раскланивающихся перед публикой, довольной удачно сыгранными ролями, никому не было обещано.       — Не могу, — повторил Александр.       — Поджигай, не думай ни о чём.       Судорожным движением царь поднёс свой факел к ближайшему ковру — тот сразу занялся.       Неарх успел удержать Александра, кинувшегося было внутрь за запылавшую драпировку костра, чтобы покончить расчёты с несносной жизнью: рука критянина обхватила плечо царя стальным захватом.       Расставленные у цоколя этеры подожгли ковры первого яруса. Огонь, раздуваемый ветром, быстро охватил всё основание. Замершие на выступах ростров статуи воинов и лучников, казалось, печально удивлялись, принимая свою смерть, — зачем же их создали только на месяц жизни, почему пламени суждено поглотить столь совершенную красоту? Но погибель не отвечала, смерть спешила, ей было некогда, она всегда была занята и работала денно и нощно, не покладая рук: сколько миллиардов людей ей придётся ещё положить, сколько сотен стран снести до основания, сколько любви и памяти оборвать!       Пламя уже перекинулось на второй ярус и объяло факелы с распростёртыми орлами и закручивающимися у их лап змеями, огонь сам стал стоязыким гадом и неумолимо полз выше и выше, запылали сцены охоты и кентавромахии, плавились золотые львы и быки, оплывали золото и драгоценная оправа изумительного оружия, горели сирены.       Тем временем в небольшом отдалении от костра под нож подводились жертвенные животные — тысячи и тысячи живых созданий. Блеяние, мычание и рёв мешались с истерическими выкриками толпы. Потекли ручьи свежей крови, от её запаха становилось дурно, ком тошноты подкатывал к горлу. Лицо Александра, почерневшее от горя, теперь покрылось мертвенной бледностью. Кровь, слёзы, реки смерти и лава огня свились в опустошающие смерчи. Александр не отводил взгляд от пламени, алчущего неба, огромные тёмно-оранжевые языки вылизывали бездонную синь. Голубые глаза вглядывались в собственную агонию. Пепел, где же этот пепел, где крошечные отсюда хлопья от тела любимого, уносящегося в вечность, где пристанище их? «Македония, Пелла, Миеза, могилы предков — примите мою любовь, вырвите моё собственное сердце! Ответа! Синие глаза, филе, мальчик мой, мой Патрокл…»       — Пепел, где пепел? Неарх, не вижу…       Но и по щекам Неарха текли слёзы, он плохо различал, что творилось в ста тридцати локтях высоты от земли под выгоравшим куполом небес.       — Вот он, вот, — прошептал Александр, в конце концов то ли разглядев, то ли убедив себя в том, что видит.       Светло-серые, почти белесые невесомые хлопья действительно уносились вверх. Гудение разгоревшегося гигантского костра наполнило пространство, не оставляя никаких закоулков для прибежища, для спасения от своего гибельного воцарения. Таланты благовоний, ароматические смолы, ладан и мирра, благородные золото и серебро, алмазы поили ненасытное чудовище, в трубном рёве которого терялись иные жертвы и всё творящееся вокруг.       Кровоточащее раздираемое гарпиями сердце плохо качало кровь, рёв костра давил на уши, стремясь оглушить, разум не выдерживал, сворачивая к безумию, картины меркли.       — Гефа, мой Гефочка…       Лёгкое касание тёплой руки пролетело по щеке.       — До встречи, мой Александр.       Синие глаза прогнали лазурь выжигаемого купола, образ Гефестиона сложился в небесах.       — Да, да!       Вскрик выжал последние силы, рёв костра перешёл в пронзительный звон, сознание озарилось драгоценым ликом, просветлело — и померкло. Тело Александра, в последний миг удержанное Неархом от стремительного падения, медленно опустилось на ковёр — тот самый, на котором час назад покоился его ныне ушедший в вечность Патрокл.