One day

      Один-единственный день, когда радоваться жизни не запрещено, а даже необходимо. Один-единственный день в неделю, когда можно всё-таки стащить осточертевшую маску безразличия, которая настырно липнет к лицу. Один-единственный день, когда можно побыть счастливым, запрещая себе думать о плохом. Всего один день, когда нельзя не улыбаться.       Конечно, «нельзя» — глупое слово, совершенно не уместное в разговоре о проведении времени с любимым. Однако Шото просто не может не запирать себя в это самое «нельзя», ему необходимы рамки, иначе он сорвётся и совершит слишком много безрассудных поступков, о которых обязательно пожалеет. К примеру, в обычные дни ему «нельзя» показывать свои настоящие чувства, «нельзя» быть там, где ему хочется, и с тем, с кем хочется. Однако не будь этого мнимого и самостоятельно установленного ограничения, его расшатанные нервы уже давно бы подвели.       День, когда он может по-настоящему жить — выходной. Единственный его выходной, который не совпадает с днём, когда свободен Изуку, — у него свободен только следующий. Конечно, если бы у героев номер один и номер два были выходные в один день, то у злодеев были бы ровно сутки, когда «основные» силы, вдохновляющие общественность, занимаются чем угодно, кроме спасения человечества. А это явно не то, что нужно. У героев вообще по-хорошему выходных быть не должно, особенно у таких, как Изуку, — номер один, сильнейший, самый яркий и самый тёплый. Конечно же, о том, какой он тёплый, Шото всегда добавляет от себя, но это не так важно.       Однако даже то, что Мидория придёт только после смены: во-первых, поздно, а во-вторых, мертвецки устав; никак не мешает Тодороки с самого утра находиться в приподнятом настроении, улыбаться, будто репетируя. Сегодня они встретятся. Они, конечно, порой и на заданиях видятся, но это совсем не то — они там даже парой фраз не обмениваются. Сегодня будет иная встреча. Встреча в доме Тодороки, встреча, предназначенная только для них двоих.       Сегодня они снова проведут время вместе, а наутро, когда сам Шото будет уходить на смену, сонно обнимутся — может, даже поцелуются, а потом встретятся вновь только через неделю.       Иначе никак.       Поэтому Шото улыбается. Улыбается кофеварке, улыбается пролитой на стол чашке кофе, улыбается начавшему подтекать крану на кухне, улыбается шуму из окна, пусть он его и не видит. Даже своему отражению он улыбается. Правда, иногда ему кажется, как и сейчас, что на него из зеркала смотрит совершенно не он, что он переглядывается с незнакомым человеком, непонятно как попавшим за зеркальное стекло. Нет, Тодороки Шото не может быть таким: осунувшимся, с опущенными плечами и с бледными губами, искривлёнными в репетируемой улыбке, в которую он сам пока что не верит. Хотя когда он верил в свою улыбку? Разве что на выпускной фотографии, где ему удалось встать позади Мидории. Да, тогда ещё его хвалили, что он, мол, наконец-то смог нормально улыбнуться, хотя он на самом-то деле даже не пытался этого сделать.       А сейчас улыбка смотрится безумно криво. И неестественно. И, возможно, даже как-то печально. Правда, чем это было обусловлено, он не знал. Сегодня должен быть очередной самый счастливый день, осталось лишь подготовиться и дождаться Изуку.       Это ведь немного, верно? Совсем чуть-чуть.       Тодороки переводит взгляд с зеркала на окно, которое пока что завешено шторами, потом раздёргивает их и смотрит на улицу. Там, если честно, ничего интересного нет, но он тратит минут пятнадцать, чтобы улыбнуться открывшемуся ему миру, чтобы допить свой кофе и собраться с мыслями. Точнее, убедить себя, что день хороший, затолкать всё ненужное куда подальше и успокоить поднявшуюся тревогу.       За неделю он почти успевает забыть Изуку. Его голос, выражение лица, то самое особенное, которое дарится только Шото. Даже мягкость его рук и губ буквально стирается из памяти в течение недели… а ведь у Тодороки никогда не было проблем с памятью… просто дело в том, что Мидории всегда было мало. Он смотрел со всех плакатов и баннеров, улыбался с каждого экрана, но его слишком мало. Тодороки смотрит каждый день на всё это великолепие и многообразие Изуку и понимает, что ему мало. Мало одного дня в неделю. Да и целой жизни было бы явно мало.       И Тодороки с нетерпением ждёт звонка в дверь.       Но пока что пытается прийти в себя. Проснуться-то труда не составляет, а вот нормально воспринимать реальность — трудно. Каждый выходной день одно и то же… Тодороки уже устал от этого, если честно.

***

      Шото знает, что Изуку придёт уставшим и голодным, но явно не скажет об этом. Даже не намекнёт. И если бы они не были знакомы уже слишком долгое время, то его состояния можно было бы и не заметить — как можно не поверить человеку с такой светлой и радостной улыбкой? Тодороки по первости верил, а потом незаметно для самого себя перестал. Стал видеть всю трагедию этого человека, но помочь ничем толком не мог — Мидория не подпускал никого к своим проблемам, когда осознал, что ему предстоит решать чужие. Поэтому «помогать» Шото мог только исподтишка, да и то только один день в неделю. Помогать сбрасывать всё накопившееся напряжение.       Ужин? Заказан. Любимый человек? Есть. Счастливый любимый человек? Тодороки перевёл взгляд на зеркало и улыбнулся. Да, счастье изображено достаточно качественно, чтобы Изуку поверил. Хотя, когда он появится, счастье уже не придётся изображать.       Готово всё. И напульсник натянут на руку.

***

      Нет, готово не всё. Тодороки пробивает насквозь, когда звонит входная дверь. Он летит к ней, едва не спотыкаясь. Он — спокойный и равнодушный практически ко всему. Он — сильный и порой действительно «ледяной». Он. Едва сдерживается, чтобы не кинуться к Мидории на шею, пока тот ещё не вошёл внутрь. Едва сохраняет улыбку, которая постепенно сползает с лица, заменяясь непониманием: у Изуку в руках цветы, а напульсника нет.       Нет напульсника. Напульсника нет. На запястье алым горят буквы. Буквы целых двух имён. От этого чувства Тодороки едва не срывается. Или привычное равнодушие — срыв? Он не знает. Но его запястье начинает ныть и пульсировать, подсказывая, что что-то всё-таки не так. А Мидория будто бы ничего не замечает, вручая цветы… они приятно пахнут, да и выглядят неплохо, но всё-таки. Но всё-таки.       «Прости, сорвали на работе», — Изуку пытается спрятать запястье, но Шото лишь улыбается, будто давая знать, что ничего не произошло. Ему просто напомнили, что он номер два. И ему впервые от этого настолько мучительно больно. Но он пытается этого не показывать, да и Изуку сейчас явно слишком устал, чтобы что-то замечать.       Они идут на кухню, ужинают, делятся какими-то отвлечёнными новостями… в конце Мидория даже забывает прятать руку. А ведь это было их негласным законом… разве так сложно спрятать эти чёртовы надписи всего на сутки? «Урарака Очако» и чуть ниже «Тодороки Шото». Притом имя Шото будто припиской идёт, будто и не является важным, будто и значения не имеет… а для Изуку всё имеет значение, а потому, узнав, что у Тодороки его имя пылает огнём при каждой встрече, а у Урараки жжется, если встреч нет, решает всё сделать «по-своему». Но не то чтобы правильно. Он женится на этой меркантильной сучке, которую Шото стал тихо ненавидеть сразу после обсуждения, кто, с кем и почему будет.       У Тодороки внутри зияющая пустота, если Мидории не было рядом. А Урарака выбивает из бедного героя номер один всё, что может, кажется, не до конца его даже любя. Кто бы мог подумать, что добродушная и милая девушка окажется такой мегерой в отношениях? Никто, на самом-то деле. Но она оказалась.       Шото смотрит на Изуку, Изуку смотрит на Шото. Оба будто бы извиняются за своё существование, но потом улыбаются, смеются, целуются, делают вид, что всё хорошо.       А Тодороки знает, что ничего не хорошо. Что этот день — счастье для Изуку, который любит одинаково обоих своих соулмейтов. Знает, что этот день — счастье для Урараки, которая так и не смогла его нормально полюбить… И знает, что этот грёбаный день — поедание стекла, растянутое на сутки. Боль, приправленная доброй и столь необходимой улыбкой, растекается по венам, подступает к горлу отвратным комком, с которым ничего поделать нельзя. Этот день — день, когда Тодороки обязан быть счастливым.       Обязан. Понимать, что руки, касающиеся его сейчас, дотрагиваются в разы чаще до тела Урараки и что сам Мидория рад им обоим. Обязан. Знать, что поцелуи являются всего лишь копиями того, что было, допустим, вчера, или того, что будет завтра… Знать всё это, но всё равно улыбаться так, что даже Изуку не заметит фальши. Улыбаться искренне и радоваться каждой чертовой секунде, пытаясь их запомнить, пытаясь с ними слиться, пытаясь не позволить себе забыть. Но это «нельзя» не работает, как бы Шото ни старался.       Они целуются, медленными шагами идут к кровати, падают на неё, расслабляясь, но отнюдь не засыпая. Они сплетаются телами, будто в последний раз, будто за неделю проходит маленькая вечность… и, верно, с задания можно не вернуться, а они вернулись — это счастье. Каждый день героев — маленькая жизнь, а проживают вместе они только одну из семи. Но совсем не так, как могли бы. Всегда есть глупая недосказанность, всегда есть какие-то тайны, всегда есть непредвиденная боль, будь то забытая смазка или оголённое напоминание, что номер два — это навечно.       Тодороки, конечно, рвался стать первым. Он в рейтингах едва не догонял Мидорию, кто-то даже говорил, что героев номер один на самом деле два… но он знал, что это самое первое место ничего ему не даст. Потому что он навсегда будет вторым. Вторым ли в рейтинге, вторым ли соулмейтом… не суть. Это его клеймо, и он носит его под сердцем, подпитывая им свой резерв спокойствия.       Его целуют, к нему притрагиваются, его любят бережно и нежно, как это может только Изуку… но Шото всё равно разрешает себе пустить слезу. Пусть Деку думает, что это от удовольствия, пусть верит, что всё действительно хорошо. Тодороки желает ему только лучшего, а значит, того, чего он — вечный номер два — дать ему не сможет.       Утром они ожидаемо обнимаются, целуются, пьют кофе и разбегаются каждый по своим делам. Мидория спешит в какой-то цветочный магазин, а Тодороки старается поверить, что он действительно желает Изуку лучшего. Он запрещает себе не верить в это, запрещает показывать, как ему больно это видеть и осознавать. Запрещает.       Но если он скажет это вслух сейчас, то явно соврёт.