Поломанные

Хроническая оптимистка и обладательница негласного титула «самая обаятельная и неунывающая» — Нина Дмитриевна Дубровская — глотает таблетки горстями, не особо задумываясь над тем, что это — суицид. Тот самый, которого за годы работы насмотрелась так, что по самые гланды хватило. Тот самый, которого боялась. Видя который, даже в десятый и сотый раз — вздрагивала. Неосознанно и неожиданно для себя самой пытается заглушить нестерпимо разодранную душу медикаментозно. Не выходит что-то. Когда животное нельзя вылечить — ветеринар его усыпляет. Дубровская — сама себе лекарь. Спокойной ночи. Нина действительно любит сына, появление которого, вопреки ожиданиям не принесло счастья. Нина на самом-то деле до сих пор слепо обожает Неклюдова, ни с того ни с сего, прилетевшего из своей Аргентины (или уже откуда-то еще?), и некогда вытрясшего из нее, беременной и еще счастливой, всю душу. Нина по-своему любит и Брагина, который почему-то в злосчастное мгновение так и не взял трубку. Нине нравится ее работа. Правда, в свете последних событий, вернее будет сказать — нравилась. Поскольку работа эта больше не ее. Если у вас нету Нины, в приемной наступит кошмар. Не наступил. Землетрясение не содрогло массивное здание, и цунами из раковины в ординаторской никого пока не захлестнуло. Не пришла чума, не случилось извержение вулкана. Склиф без Нины не рухнул. Нина рухнула без Склифа. Вот так незаметно, но, похоже, окончательно. Рассыпалась в осколки. И только один-единственный, черт возьми, откачивающий ее в квартире, а потом в машине, попытался собрать из осколков если не первоначальную картину, то, хотя бы мозаику. Была остановка. Вытащил из ниоткуда. Оттуда, откуда уже, вроде как, не возвращаются.  — Олег Михайлович, это жена ваша? Или бывшая? Ну… Брагин горько усмехается. Не жена, не нынешняя и не бывшая. Это в сто тысяч раз больше, Павлик. Это Нинка. И пальцы немеют от страха. И в глазах — безумие. И душу выжгло испугом. И самому искусственно дышать хочется — потому что вдох сделать не в состоянии. Как-будто вместо ребер — крошка мелкая. А легкие свернулись. Внутри пу-сто-та. Было бы надо — умер бы вместо нее. Лишь бы не она. И Брагин, чувствуя, как страх подступает комом к горлу, ручку в двери служебной «кареты» крутит, чтоб окно распахнуть. И выхлопные газы с дороги — в лицо. И легче не стало.  — Нинка, Нинка, дурочка ты моя, что ж ты натворила… Снова. Как мантру вторит. В палате чертовски холодно. Брагин вжимает голову в плечи. Запах медикаментов все чувства выел. Аппарат искусственной вентиляции легких пищит так, что в висках отдается. Мерно и жутко. Будто последние секунды отсчитывает. Брагин старательно отгоняет от себя дурные мысли и растирает мертвецки чертовски холодную ладонь подруги.  — Она мне днем звонила. Я не мог подойти к телефону. Чувство вины гложет так, что перед глазами темно. Не мог. А был ей так нужен. Спасатель чертов. Всех спасает, а ей помочь, когда она сломалась — не смог. Брагин закрывает лицо руками и беззвучно материт сам себя. Без нее, как без солнца. Олега знобит. Он в панике касается пальцами светлых локонов. Раньше они, казалось, светились, как и сама Нина, лучистая, позитивная. Сейчас — матовые, потускневшие.  — Она мне когда два раза в машине остановку дала, я думал, поседею просто. Брагин ненавидит сам себя и, вопреки своему привычному атеизму, молится всем богам. И только сейчас осознает, что руки непозволительно дрожат от собственной слабости.