Пыльное небо

Когда-то давно, еще в другой жизни, Саша Белов любил весенние грозы. Он мог бесконечно наблюдать, как ясное небо над Москвой быстро затягивается тучами, а на горизонте мечутся молнии. Воздух быстро становился тяжелым, и Саша торопился распахнуть окна в комнате, предвкушая грядущую свежесть. Иоганн Вайс к грозам был равнодушен. Не то чтобы не замечал вовсе, просто приказывал себе не вспоминать, как блестит после дождя асфальт московских улиц и шелестит ярко-зелеными свежими листьями клен под окном. Но эта гроза, вот уже третий день собиравшаяся над искореженным бомбежками Берлином, почему-то его беспокоила. Он смотрел в окно на мрачное небо, затянутое тяжелыми черными тучами и никак не мог избавиться от гнетущей тревоги. Ему не нравилось творящееся на улице безобразие, но внятной причины и даже повода для беспокойства у него не было.  — О чем замечтался? — поинтересовался у него Генрих Шварцкопф, пристраиваясь на подлокотник мягкого глубокого кресла в котором сидел Иоганн. Вайс очнулся от охватившей его задумчивости и поднял глаза на своего друга.  — О грозе, — ответил он, не видя смысла поддерживать враньем светскую беседу. — Скоро начнет грохотать. Генрих сунул ему в руки хрустальный бокал, на дне которого плескалась янтарная жидкость коньяка, и посмотрел в окно.  — Штормить будет знатно, — согласился он, и, усмехнувшись, предложил: — но давай оставим погоду для светских разговоров. Ты ведь не за этим сюда пришел. Иоганн в ответ лишь согласно кивнул. В дом Шварцкопфов на Фридрихштрассе Вайс привычно заскочил перед очередной долгосрочной командировкой и сразу же попал в размягчающее царство уюта. В гостиной одуряюще пахло готовящимся на кухне ужином и мемфисскими сигаретами, негромко звучал довоенными вальсами патефон. Совершенно не к месту Иоганну помянулся Дитрих, пристрастие которого к египетскому табаку было в «штабе Вали» притчей во языцех. Но после африканской компании мемфисские сигареты пользовались в Берлине большой популярностью, а майор Дитрих, по сведениям Иоганна, колесил между Макбургом и Мюнхеном с каким-то особым поручением. О сути его особого поручения Вайсу узнать так и не удалось. На его небрежный интерес Дитрих лишь хитро сощурился и заявил, что действует по особому распоряжению рейхсфюрера и под его непосредственным контролем. Иоганн изобразил на лице вежливое понимание. Он часто ездил в Мюнхен по службе, а трассу до Берна знал наизусть во всех подробностях. Поэтому на кольнувшее в груди подозрение Вайс лишь мысленно пожал плечами, наказав себе поработать над приступами необоснованной паранойи. Генрих Шварцкопф был очень рад Иоганну. Он затащил его к себе в комнату и долго, вдумчиво целовал, пытаясь отыграться за прошлую и грядущую разлуку. А затем, не слушая возражений, беспощадно вытолкнул разгоряченного любовника в столовую, сказав, что не стоит портить аппетит перед ужином.  — Прислугу я отпустил, — пояснил он, — но тебе уже постелили в соседней комнате.  — Любимый дядюшка не будет возражать против такого самоуправства? — поинтересовался Иоганн.  — Он вряд ли появится в ближайшие дни, — ответил ему Генрих. — Слишком много задниц надо перецеловать, чтобы успеть запрыгнуть в последний вагон, да еще и с багажом. Генрих скривился, словно от зубной боли и Вайс понимающе погладил его по плечу. Чувства любовника он, в общем-то, понимал: одно дело, считать отца погибшим от рук неизвестного, и совсем другое — точно знать его убийцу. Но естественная жажда мести не встречала у Иоганна одобрения. Вилли Шварцкопфа будет судить советский суд, убеждал он Генриха, и по советским законам. Точка. Генрих с аргументами соглашался, обещал не устраивать самосуд, но Иоганн чувствовал, что его друг теряет терпение.  — А разве тебе не полагается ему помогать, бездельник? — ехидно осведомился он.  — Так я и помогаю, — ухмыльнулся Генрих, — официальная бухгалтерия у нас безупречна исключительно моими трудами. Знаешь, никогда так сильно не чувствовал себя канцелярской крысой, как последний год. Но ты был прав. Даже в обычных бумагах можно найти много интересного. А в неофициальные дела меня официально никто не посвящал. Я, как оказывается, слишком предан для этого фюреру.  — Но я так понимаю, это не мешает тебе просвещаться самостоятельно, — ответил Иоганн. Генрих снисходительно-понимающе посмотрел на него.  — Самообучаюсь, — похвастался он, — о моей успеваемости можешь узнать у профессора. — И добавил, глядя на часы: — Идем уже ужинать. Я жутко голоден. Не хотел садиться за стол без тебя, но эти запахи из кухни испытывают мое терпение. Вилли Шварцкопф часто хвастал тем, что для него готовит лучшая кухарка Берлина. После пары визитов в его особняк Иоганн Вайс вынужден был признать, что слова доброго дяди Вилли не были пустой похвальбой. Готовила фрау Бергер и правда превосходно, умудряясь создавать из минимального набора продуктов не только съедобные, но и вкусные блюда. В столовой пахло свежей едой и мемфисскими сигаретами, отчего едва расслабившийся Иоганн тут же напрягся. Но досаждать Генриху расспросами не стал, решив дождаться подходящего момента. После ужина они вернулись в гостиную. Генрих поставил пластинку на патефон и направился к бару, а насытившийся Вайс опустился в глубокое мягкое кресло и засмотрелся на грозовое небо за окном.  — Как долго тебя не будет? — поинтересовался Генрих. Он покачивал ногой в такт звучащей музыки, время от времени как бы невзначай задевая колено Иоганна. Вайс неловко ерзал, пытаясь скрыть охватившее его возбуждение. Он предпочел бы наконец-то уединиться с Генрихом, но самому Генриху хотелось поиграть в радушного хозяина, и Вайс решил не возражать.  — Неделю или две, не больше, — ответил он. — В Берне что-то происходит и князь Гогенлоэ хочет, чтобы я присутствовал. Либо ему нужны какие-то гарантии от рейхсфюрера, либо он чувствует себя неуверенно в переговорах.  — Думаешь, у его миссии есть какие-то шансы? Вайс задумчиво почесал переносицу: По его мнению, князь не столько договаривался с союзниками, сколько тянул время.  — Не знаю, — честно признался он. — Сепаратного мира с нацистским режимом не будет. Но вот спасти свои шкуры кое-кто еще может.  — Крысы бегут с корабля и мой дядя в их числе, — помрачнев, произнес Генрих. — А если он все-таки успеет сбежать, Иоганн? Война катилась по Империи, неумолимо надвигаясь на Берлин, и нацистская верхушка Рейха чувствовала приближение катастрофы. Вилли Шварцкопф не был исключением. Будучи человеком трезвомыслящим, он потратил последние полгода на то, чтобы избавиться от компромата и собрать чемодан. В своих стремлениях он был не одинок: весь имперский аппарат управления, начиная с Гиммлера, занимался тем же самым, но вот возможностей у Вилли Шварцкопфа было куда как меньше.  — За ним присматривают, — ответил Иоганн, — и очень внимательно. Но Генрих, казалось, пропустил его слова мимо ушей.  — Я тут узнал, — продолжал он, — что часть западной границы Швейцарии очищена от КПП, во всяком случае, с нашей стороны. Кордоны на основных магистралях, конечно, все еще стоят, но кто же ездит по основным шоссе. Вайс согласно покивал в ответ. Он сам предпочитал добираться до места назначения кружным путем, намеренно обходя официальные пропускные посты. Охранный документ, полученный после пребывания в тюрьме, служил ему безусловным пропуском, но Иоганн предпочитал не светить им без крайней нужды.  — Если выехать из Мюнхена с рассветом, то пересечь границу можно уже к обеду. А к ужину — вообще с континента исчезнуть.  — Это не так-то просто, — ответил Иоганн. — Переезд, свобода, документы все это требует денег. Или связей. Или денег и связей. И коснувшись локтя Генриха, добавил:  — Он от нас не уйдет. Я сделал все, чтобы ему не удалось улизнуть из-под наблюдения. И очень прошу тебя: никакой самодеятельности.  — Мог бы и не напоминать, — хмыкнул в ответ Генрих, — мне кажется, у тебя было достаточно поводов убедиться в моей благонадежности. Иоганн Вайс страдальчески вздохнул и пояснил:  — Дело вовсе не в твоей благонадежности. Иногда может показаться, что ситуация вышла из-под контроля и все летит в тартарары. И в этот момент самое главное — сохранить хладнокровие. Иоганн замолчал, проглотив окончание импровизированной лекции. Он неожиданно вспомнил собственную ярость, охватившую его в номере варшавской гостиницы. Тогда, в Варшаве, глядя, как Генрих Шварцкопф невозмутимо набирает чей-то телефонный номер, он в гневе схватился за пистолет, готовый без раздумий пристрелить своего, когда-то лучшего, друга. Ощущение полного провала, осознание, что он доверился мерзавцу, захлестнули его с головой. «Подле-е-ец», — истошно завопил про себя Саша Белов, не в силах поверить, что в его Генрихе, чистом прекрасном Генрихе может свить себе гнездо такая шкурная тварь. Ведь должен был знать! Мог бы догадаться! Сам же видел, как власть и безнаказанность меняют людей! Охваченный плохо сдерживаемым гневом, на себя, на Генриха, на ситуацию в целом вспотевший от напряжения Иоганн взвел дрожащими руками курок и прицелился в белокурый затылок. Но тут Генрих Шварцкопф обернулся и, глядя на него трезвым спокойным взглядом, заговорил. Позже, Вайс не раз костерил себя за поспешное решение и непродуманный разговор, сознавая, как чертовски ему повезло. Но больше всего его мучило понимание того, что схватиться за пистолет его заставила не опасность провала и даже не надежда на успех спасательной операции, а банальная злость на обманутые ожидания. Генрих, с которым Иоганн попытался обсудить случившееся, лишь отмахнулся в ответ.  — Я знал, что ты не выстрелишь, — произнес он, в ответ на невнятные объяснения. — Если бы ты хотел меня убить, то не позволил бы мне позвонить. К тому же, — ехидно добавил Генрих, — с таким выражением лица, что у тебя было, в друзей обычно не стреляют.  — С каким лицом? — полюбопытствовал Иоганн, которого до сих пор потряхивало от неприятных воспоминаний.  — Несправедливо наказанного щенка, — лишь усмехнулся в ответ Шварцкопф. Больше они случившееся не обсуждали. Иоганн мысленно отмахнулся от тревожного воспоминания. Генрих же поболтал на дне бокала остатки коньяка и со вздохом пообещал:  — Мне, конечно, до твоей выдержки далеко, но я постараюсь. Он соскочил с подлокотника и, поставив коньяк на журнальный столик, отошел к патефону поменять пластинку. Подхваченная резким движением, на пол с шуршанием ссыпалась газета с загнутыми внутрь краями страниц. Вайс машинально наклонился за ней и тут же нахмурился, ощутив знакомый запах хвойного одеколона. Среди прочих привычек герра Лансдорфа манера загибать верхний уголок страницы была, если и не самой заметной, то определенно самой привязчивой. Закладками старый лис принципиально не пользовался, считая их досадным излишеством, а важные для себя страницы неизменно помечал загнутым уголком. Иоганн, которому мать с детства старалась привить бережное отношение к книге, держался изо всех сил. Но вскоре сам того не замечая перенял у бывшего шефа его вредную привычку. Прессу Лансдорф, осведомленный об истинном положении дел, недолюбливал, но утверждал, что такое чтение помогает держать мысли в тонусе. Иоганн Вайс считал, что старику просто нравится осознавать собственную исключительность, подглядывая в соседский огород. Вайс сложил газету обратно на журнальный столик, но озвучить мучивший его вопрос не успел. Генрих Шварцкопф, с видом кота, добравшегося таки до хозяйской сметаны, протянул ему руку и предложил:  — Давай потанцуем. Иоганн уставился на него с плохо скрываемым изумлением. Спонтанные идеи Генриха всегда поражали его своей экспрессией и неординарностью.  — Ты ведь не всерьез? — кое-как выдавил он из себя, пытаясь собраться с мыслями.  — Почему нет?! — ответно удивился Генрих. — Нам никто не мешает, а я хочу танцевать. С тобой. К тому же, — усмехнулся он, смахивая с плеча Вайса невидимую пылинку, — к тому же ты мне должен, помнишь? Иоганн Вайс помнил. На распечатанную колоду карт в комнате Генриха он наткнулся случайно. Просто потянулся за какой-то книгой в надежде скоротать время до прихода хозяина и зацепился взглядом за стопку цветного картона. Как образцовому комсомольцу, Саше Белову не пристало увлекаться пережитком буржуазного прошлого, но Иоганн Вайс за время службы в «штабе Вали» помимо карточных фокусов освоил и несколько нехитрых игр. Пару секретных приемов ему показал Курт, в благодарность за какую-то мелкую услугу. Иоганн педантично отработал приемы на Зубове и, доведя навыки до совершенства, время от времени пополнял скромное унтер-офицерское жалование. Играли в «штабе Вали» не так уж часто, но каждый раз с азартом. Осторожный Иоганн редко позволял себе дразнить удачу, но не пошарить пару раз в бездонных карманах Дитриха просто не мог. Не то чтобы капитану как-то особо не везло, просто смотреть он всегда предпочитал не столько в карты, сколько в расстегнутый вайсов воротник. Но вскоре даже такой досуг ввиду усиленной занятости стал Иоганну недоступным. Вайс размял пальцы и, стасовав генриховскую колоду, на пробу раскинул простую сдачу. На прикупе вышли черви, в козыри — бубны. Иоганн раскрыл карты и принялся изучать расклад. За этим занятием застал его вернувшийся Генрих, и тут же предложил скоротать вечерок за немудрящей игрой. Играли сначала на интерес. Затем Генрих, которому быстро наскучили холостые партии, предложил внести разнообразие. А поскольку играть с лучшим другом на деньги — это моветон, заявил он, то пусть проигравший после каждой партии снимет с себя любой предмет своего гардероба. По собственному выбору, конечно. И Вайс, предвкушая быструю победу, снисходительно усмехнулся и, положившись на собственные навыки, согласился. С быстрой победой, тем не менее, не сложилось. Натасканный в азартных играх элитой Третьего рейха, Шварцкопф–младший, жулил в карты почище Иоганна. И хотя поймать его на горячем так и не получилось, пятнадцать побед подряд на простую улыбку Фортуны никак не тянули. Раздетый до белья Иоганн не терял надежды отыграться, но Генрих, которому уже сложно было спокойно усидеть на месте, заявил, что с вайсовым бельем он сам разберется, а вот долг с него стребует как-нибудь в другой раз. На столь грозное обещание Иоганн тогда не обратил особого внимания. Ему вообще сложно было мыслить конструктивно, чувствуя чужую ладонь на собственном члене. Но Генрих, судя по всему, обещания не забыл и теперь готов был получить должок вместе с процентами.  — Черт с тобой, — решился, наконец, Иоганн и поднялся из кресла, — пойдем. Обрадованный Генрих тут же вытащил его в центр гостиной и крепко обнял за талию, всем своим видом демонстрируя готовность не только направить, но и поддержать. Вайс, впервые оказавшись в роли ведомого, судорожно вцепился ему в плечо. Когда-то давно Саша Белов любил танцевать. Умел, правда, посредственно. Несмотря на упорные тренировки, он так и норовил сбиться с ритма, запутавшись в собственных ногах. Тех данными на Иоганна Вайса умение танцевать и вовсе не предусматривалось, так что вспоминать нужные движения приходилось буквально на ходу. Положение спасал Генрих, к немалому удивлению Иоганна, оказавшийся неплохим танцором. Он хорошо чувствовал ритм, ловко обходил предметы интерьера и, вовремя уворачивая от них Вайса, не забывал между делом его облапывать. Чувствуя игривые прикосновения разной степени непристойности, Иоганн неизменно спотыкался, но быстро овладевал ситуацией. Наедине Генрих часто дразнил его, испытывая на прочность его терпение, и не сказать, чтобы ему это не удавалось. Иоганн до сих пор смущался, вспоминая, как однажды завелся словно мальчишка, от легких поцелуев и простых поглаживаний по затылку. Генрих, сидящий в тот момент у него на коленях, тут же обнаружил конфуз. Изрядно повеселившись на тему повышенной чувствительности настоящих советских разведчиков, он сполз на пол и, расстегнув у Иоганна ширинку, сделал ему самый короткий и самый незабываемый за тот вечер минет. В попытке не заорать от накатившего оргазма, Вайс едва не содрал кожаную обшивку с кресла, но с честью выдержал испытание, так и не издав не единого звука.  — Да ладно! — изумился тогда его стойкости Генрих. Он аккуратно вытер платком стекающее с подбородка семя и поволок Иоганна в кровать, пообещав по дороге выяснить пределы его терпения. И с той поры игра в «доведи Иоганна» заняла первое место в его персональном рейтинге развлечений. Иоганн не вел подсчетов, но по примерным прикидкам выходила ничья. Генрих крутанул его в танцевальном пируэте и снова поймал в объятия, прижавшись к многострадальной иоганновой тушке теснее, чем следовало. Вайс прикусил губу, ощущая, как прокатывается по телу предательское возбуждение. Была ли в том вина коньяка или же природного шварцкопфовского обаяния, но впервые за долгое время ему удалось по-настоящему расслабиться. Даже чувство тревоги, грызшее его последние пару часов, немного утихло, но все еще ворочалось противным скользким комком где-то на грани сознания.  — Удивляюсь твоей выдержке, Иоганн, — насмешливо прошептал ему в ухо Генрих, попутно прикусив за мочку. — Хотя и обидно, что половина моих стараний уходят впустую.  — В нашей работе, — насмешливо фыркнул в ответ Вайс, решив не рассказывать Генриху, сколько сил ему приходится прикладывать, чтобы с честью нейтрализовать эту самую половину, — стойкость и выдержка — первейшие качества. И настоящий разведчик, — продолжил он нарочито-занудным голосом заслуженного учителя, — всегда должен это помнить и каждый день тренировать их. Тебе бы, кстати, тоже не помешало.  — А я тренируюсь, — ухмыльнулся в ответ Генрих, как бы невзначай опуская руку по спине Иоганна ниже, чем следовало, — но мой наставник слишком строг и его не удивить таким слабым прогрессом.  — Думаю, он по достоинству оценивает твое упорство в достижении цели, — ответил Иоганн, едва не наступив Генриху на ногу. Словно в отместку за вайсову неуклюжесть, Генрих расстегнул пару пуговиц на его кителе и полез рукой ему под рубашку. Маска лицемерной постности на физиономии младшего из Шварцкопфов в тот момент смотрелась крайне уморительно. Иоганн постарался выровнять сбившееся дыхание.  — Как бы там ни было, — с фальшивым сожалением вздохнул Генрих, — но против мастеров гестапо у меня нет ни единого шанса. День, два и буду щебетать как миленький. А ты? Как долго ты сможешь терпеть иголки под ногтями? Иоганн, не ожидавший такого резкого поворота в разговоре, с изумлением поднял бровь.  — Никогда не задавался подобным вопросом, — буркнул он в ответ. — До сегодняшнего дня.  — Я тут просто подумал, — продолжал Генрих, — что для службы безопасности разоблачение советского агента, который долго и успешно действовал в немецком тылу, было бы истинным подарком небес. Готов поспорить, что ради такого случая, они бы расчехлили весь свой арсенал. Правда гестапо и так работает сверхурочно. После покушения Штауфенберга они даже провели дополнительный набор. Рабочих рук там явно не хватает. Но Штауфенберг был для Рейха просто ударом в спину. А вот советский агент, да еще и такой эффективный как ты… Уверен, они бы создали особую комиссию. Как считаешь, с чего бы они начали?  — Генрих, — движимый неясным беспокойством, одернул его Вайс, — с чего это тебе приспичило поговорить об этом?  — Извини, — виновато вздохнул Генрих и поморщился, словно от дурных воспоминаний. — Это все Дитрих с его разговорами. Ты ведь помнишь майора Дитриха, Иоганн? Знаешь, он заходил тут ко мне. Наносил, по его словам, визит вежливости. И чертовски убедительно делился опытом дознания.  — Дитрих в Берлине? — удивился Иоганн, осознав, что первая его догадка насчет сигаретного запаха, пропитавшего гостиную Шварцкопфов, оказалось верной. Задумчиво нахмурившись, Иоганн выпутался из крепких объятий Генриха и отошел к окну. Новость о внезапном возвращении Дитриха в Берлин была неожиданной, но сама по себе не настолько важной. Иоганна больше беспокоил тот факт, что полученная им от осведомителя информация оказалась неверной. По его расчетам вернуться в столицу Дитрих должен был не раньше, чем через месяц. Что же стряслось, если Дитрих, майор Дитрих, так стремящийся ускользнуть от надвигающейся на фашистский режим катастрофы, прервал свои хлопоты? И что же могло случиться такого, что Оскар фон Дитрих, на дух не переносящий Генриха Шварцкопфа, нанес светский визит предмету своей ненависти?  — Чего он хотел? — поинтересовался Иоганн, снимая патефонную иглу с пластинники.  — Не поверишь, — усмехнулся Генрих, подливая коньяка в бокалы, — предлагал мне сотрудничество. Дескать, он, майор абвера, знает нужных людей и готов поспособствовать моим интересам. Кстати, ты знал, что он к тебе неравнодушен? — Догадывался, — ответил Иоганн, ради спокойствия Генриха, решив слегка приврать. О том, что Оскар фон Дитрих предпочитает мужчин, Иоганн узнал едва ли не с первых дней службы у Штейнглица. Просто подметил необычайную интимность, невольно возникающую в голосе, тогда еще капитана, при общении с Куртом, но особого значения этому не придал. Огромная работа по вживанию в тщательно создаваемый образ Иоганна Вайса забирала у него большую часть сил и внимания. Но позже, когда его услужливая физиономия уже примелькалась Штейнглицу, он с удивлением поймал на себе внимательный, изучающий взгляд капитана. Не то чтобы Иоганн очень этому удивился: в поле зрения Дитриха попадали все более или менее бойкие и симпатичные юнцы. Но и особого восторга подобный интерес у него не вызвал. Очень уж не хотелось делать первые шаги на славном поприще разведчика с таких сомнительных услуг старшему офицеру. Однако с авансами в адрес новенького красавчика Дитрих не торопился. Он старательно делал вид, что скромный сельский парень за баранкой автомобиля мало его интересует, но Вайс кожей чувствовал, как растет и крепнет капитанский интерес. Заинтригованный Дитрих вел себя, как хищник, выслеживающий добычу, и Иоганн чувствовал, что ничего хорошего из этого не получится. Он всеми силами старался держать дистанцию, с каждым днем чувствуя себя зайцем, которого загоняет свора собак. Генриха Шварцкопфа Оскар фон Дитрих невзлюбил с первых секунд знакомства. Наглый племянник штурмбанфюрера Вилли Шварцкопфа, смотрящий на потомственного аристократа с холодным пренебрежением, взбесил бы и более сдержанного человека. А сдержанным капитан Дитрих никогда не был. Но Вайс подозревал, что основным поводом для ненависти послужила та легкость, с которой Генрих моментально перетянул на себя всё то внимание Иоганна, которого так безуспешно добивался для себя капитан. Небо за окном наконец-то собралось с силами и решило разродиться грозой. Подошедший к Иоганну Генрих сунул ему в руку стакан с коньяком и по-хозяйски положил руку Вайсу на талию.  — И ему не пришло в голову попробовать на тебе свои особые методы вербовки?! — рассмеялся он. — Какое упущение с его стороны.  — Думаешь, на мне бы… сработало? — машинально ответил Иоганн, окончательно потеряв нить разговора. Он помотал головой, пытаясь собраться с мыслями, но вязкий туман, весь вечер стоявший у него в голове, мешал мыслить рационально. Вайс чувствовал, что он упускает что-то серьезное, какой-то кусочек головоломки, который вот-вот должен с грохотом встать на место и объяснить абсурд ситуации. Что-то — то ли чертов сигаретный дым, неожиданно сгустившийся под потолком, то ли далекие раскаты первой весенней грозы — не давали ему покоя. Рука Генриха на талии неожиданно потяжелела, и Иоганн с удивлением заметил, что сам Генрих как-то странно притих, чего-то от него ожидая.  — И. и что ты… ответил. на предложение? — с трудом ворочая окоченевшим языком, поинтересовался, наконец, Иоганн.  — Господин Шварцкопф был очень благоразумен, — раздался от двери до боли знакомый голос, заставивший Иоганна дернуться от неожиданности. Майор абвера Оскар фон Дитрих стоял в дверях гостиной в своем любимом парадном мундире и, небрежно вертя в пальцах незажженную сигарету, в упор смотрел на Иоганна. Вайс же, не видевший Дитриха с той памятной аудиенции у рейхсфюрера, не мог не заметить произошедшие с майором перемены. Его лицо, по-прежнему красивое и ухоженное, казалось бледнее обычного, в надменном взгляде прибавилось стали, а капризный, безвольный рот стал тверже и жестче.  — Господин майор, — кивнул ему Иоганн, решив до выяснения ситуации придерживаться максимального официоза.  — А, Дитрих, — тепло улыбнулся Дитриху Генрих и крепко сжал Иоганна в объятиях. Вайс на мгновение оцепенел от неожиданности, но тут же пришел в себя и попытался вырваться. Генрих на это скрутил ему руки за спиной, сцепив локти в крепкий замок. Стекла от раздавленного бокала больно оцарапали Иоганну ладони, заставив его зашипеть. Он поднял голову и впился в Дитриха ненавидящим взглядом.  — Я думал, что вы умнее, Иоганн, — произнес Дитрих, улыбнувшись Вайсу одними губами. — Разве вам не говорили, что сентиментальность — не лучшее качество для разведчика. Герр Лансдорф так вас хвалил. И тут — такое разочарование. Надеюсь, Генрих, вы помните о нашем соглашении, и я могу не ожидать от вас неприятностей. А то в последнее время совесть в вас просыпается слишком часто. Для человека вашего положения это совсем непростительно.  — Обмен, — проговорил в ответ Генрих, еще сильнее стискивая объятия, хотя Вайсу казалось, что сильнее уже невозможно. — Я помню. Надеюсь, моего любезного дядюшку вы доставите в целости и сохранности. Я хочу самолично с ним расправиться.  — Генрих! — ошарашено пробормотал Иоганн, до которого со скрипом стал доходить весь ужас собственного положения. Генрих, его Генрих, с которым было связано столько планов и надежд, предал его и продал врагу. И не задешево ведь, за целого штурмбанфюрера СС, мести которому он так долго и так остро желал. Иоганн знал порывистый темперамент Генриха, знал, как страстно он желает отомстить тому, кто лишил его единственного близкого человека. Неужели он недооценил силу этого желания, понадеявшись, что светлые убеждения и высокие идеи дадут Генриху силы пережить свою потерю и стать новым человеком. Пораженный страшной догадкой, Иоганн задергался в попытке освободиться из сковывающих его объятий. Звонко грохнулся на пол генрихов стеклянный бокал, расплескав по паркету коричневую жижу коньяка, брякнула слетевшая с патефона пластинка. За окном, словно в плохом фильме ужасов мелькнула молния, и на мгновение Вайсу показалось нереальным все происходящее. Усилием воли он постарался подавить нахлынувшее на него отчаяние и собраться с мыслями. Он знал, что нужен Дитриху, но также знал, что единственным его спасением будет молчание. Дитрих не сказал ничего такого, что доказывало бы провал Иоганна. А что, если он всего лишь считает его, Вайса, оборотистым малым, который всего лишь ищет подходящего господина. И хочет его для себя? А что если это — всего лишь проверка, пройти которую он просто обязан? А значит, сейчас все зависит от того, как Иоганн себя поведет. Если он расклеится, позволит себе хотя бы мимолетную слабость и выдаст хотя бы крупицу информации, то ему конец. Никто и ничем не сможет доказать его причастности, если он будет молчать. А молчать Вайс умел идеально: болящие по ночам ребра были тому самым лучшим доказательством.  — Генрих, — произнес Иоганн, призвав на помощь все свое хладнокровие, хотя больше всего на свете ему хотелось пристрелить предателя, как бешеную собаку: — Отпусти меня. Пожалуйста. Заносчиво хмыкнув в ответ, Генрих поцеловал любовника в шею и разжал объятия, но лишь для того, чтобы тут же схватить его за горло. Вайс едва успел вдохнуть, прежде чем невероятно сильные пальцы принялись выдавливать из него воздух. Он вцепился окровавленными ногтями в сильную ладонь, с хрипом стараясь отодрать ее от себя или, по крайней мере, ослабить железную хватку. Теперь на Иоганна накатила настоящая паника. Грудь пылала огнем, требуя хотя бы глотка свежего воздуха, в ушах шумела кровь, а перед глазами уже замаячила опасная темнота, как вдруг где-то рядом знакомо зашуршала газета. — Генрих, мальчик мой, — донесся до Вайса дребезжащий старческий голос, — почему вы сегодня так невежливы? В то же мгновение тяжелая ладонь, сковывающая его горло, разжалась и Иоганн, захлебываясь воздухом и кашлем, бессильно повис у Генриха на руках. Судорожно хрипя и сглатывая, он долго откашливался, хватая воздух рваными глотками, и, наконец-то продышавшись, поднял глаза на элегантного седого старика, небрежно восседавшего в кресле. За прошедшие два года господин Лансдорф мало изменился. Он лишь слегка похудел и немного осунулся, видимо сказывались бессонные старческие ночи, терзавшие его еще в Варшаве. Служа в «штабе Вали» Иоганн не раз составлял бывшему патрону компанию. Развлекая старика чтением или светской беседой, он черпал в его рассказах так необходимые для него крохи драгоценной информации, жертвуя остатками и без того короткого сна. И оно того стоило: тщеславие Лансдорфа, искусно подогреваемое искренним юношеским восхищением, усыпило годами тренированную подозрительность. Он осторожно делился с Вайсом своим опытом — той его частью, которая, по его мнению, не составляла особой тайны, — и в своей симпатии зашел так далеко, что позволял себе опираться на плечо Иоганна, как наедине, так и в присутствии посторонних. Иоганн так и не понял, была ли в этом со стороны его патрона какая-то особая корысть, либо ему просто доставляло удовольствие наблюдать за молодым протеже.  — Герр Лансдорф, — прохрипел Иоганн, не сумев скрыть изумления. Лансдорф сложил на коленях газету и внимательно уставился на Вайса своими блеклыми, выпуклыми, словно у старой жабы глазами. Его пронзительный обыскивающий взгляд когда-то пугал и завораживал Иоганна, но опыт и длительное общение выработали у него иммунитет.  — Ах, Иоганн, мой дорогой Иоганн, — усмехнулся в ответ ему Лансдорф, — моя жемчужина из дорожной грязи. Вы подавали такие надежды и так бесславно закончите свои дни. Как сильно вы разочаровали старика.  — Мои дни еще не закончены, — огрызнулся Вайс, не видя особого смысла деликатничать, — рано хоронить. Лансдорф сцепил свои длинные костлявые пальцы в замок и картинно вздохнул.  — Вы так ничему и не научились, Иоганн, — усмехнулся он и пояснил: — у всех нас есть какая-то ахиллесова пята. Тщеславие, властолюбие, похоть. А вас, дорогой мой, сгубила банальная доверчивость. Вы и правда думали, что стоите Рейха?! Полагали, что наш милый Генрих настолько доверчив и наивен, что станет помогать вам ради светлой иллюзии всеобщего блага?! Какая непростительная наивность с вашей стороны! Вайс напряг оставшиеся силы и снова дернулся в объятиях Генриха. Лансдорф с любопытством наблюдал за его бесплодными попытками, словно юный натуралист за одной из бабочек своей коллекции. Иоганн знал, что ничто не порадует старика так, как ощущение собственного превосходства над поверженным врагом и не собирался доставлять ему подобного удовольствия. Чем дольше он будет бороться, решил он, тем больше шансов вырваться из устроенной ему западни. Он, Иоганн Вайс, пять лет сражался на своей личной войне, выжил под огнем советской артиллерии, в гадюшнике «штаба Вали», фашистской особой тюрьме. Он не имеет права сдаться сейчас. Зубов его точно не поймет.  — Бесполезно, Иоганн, бесполезно, — произнес Лансдорф, словно прочитав его мысли. — Все кончено. Примите достойно свою судьбу.  — Черта с два, — злобно оскалился на него Иоганн. Неожиданно по оконному стеклу хлестнул поток дождя, и Вайс почувствовал, как хватка Генриха ослабла. Он рванулся прочь от него, но ноги, отказавшись повиноваться, подкосились и Иоганн неуклюже рухнул прямо на пол. Чтобы собраться с силами ему потребовалось несколько мгновений. Кое-как оклемавшись, он вскочил, машинально просчитывая пути к отступлению, и тут же наткнулся на Генриха. Генрих стоял перед ним, мрачный, поникший, бледный словно смерть, с опущенной головой. Он был так сильно не похож на того дерзкого и своенравного человека, которого знал Иоганн, что Вайс в первую секунду даже растерялся. Чувство ненависти к предателю боролось в его душе с нежной привязанностью, с той чистой любовью, ради которой он нарушил столько циркуляров и предписаний. Он схватил Генриха за плечи и, пытаясь привлечь к себе его внимание, сильно встряхнул. Генрих мотнул головой и поднял на него пустой измученный взгляд, в котором Иоганну почудился отблеск безумия. Размахнувшись, Вайс отвесил ему звонкую пощечину в надежде привести его в чувство. От удара голова Генриха дернулась в сторону, но сбить с него глубокое равнодушие и тупое безразличие у Вайса так и не получилось.  — Генрих, — заорал Иоганн, осознавая свое бессилие. Он знал, что с младшим Шварцкопфом что-то не так, но что именно понять не мог: — Генрих, давай! Пойдем со мной. Надо уходить отсюда. Иоганну хотелось бежать, но бросить Генриха даже после его очевидного предательства, он не мог. Не имел права, хотя никто бы его за это не осудил. Ведь Генрих его предал, а предатели не заслуживают ни прощения, ни второго шанса. Но та самая искренняя вера в человечность в человеке, которая помогала ему выживать в «штабе Вали», требовала от него принять на себя ответственность. И если понадобится — силой уволочь Генриха из проклятого особняка. Он подхватил его под руку, намереваясь хоть как-то привести его в чувство, как вдруг Дитрих, все еще стоявший в дверях гостиной, звонко рассмеялся. Иоганн, забывший о нем в вихре последних событий, невольно вздрогнул: такого жуткого обреченного смеха он не слышал никогда.  — Как вы могли, Иоганн?! — воскликнул Дитрих, давясь резким истерическим хохотом. Он шел медленно двинулся к Вайсу, уверенный в своем превосходстве: — Как вы могли?! По его новому идеально чистому мундиру поплыло багровое кровавое пятно. Идеально начищенные пуговицы неожиданно оторвались и с противным треском заскакали по паркету. Полы мундира распахнулись, обнажая залитую кровью рубашку и разорванный взрывом живот. Дитрих схватился за рану и, пропустив через пальцы собственные внутренности, брезгливо поморщился.  — Гадость какая, — пробормотал он, и его утонченно красивое лицо скривилось в аристократичной гримасе брезгливости. Дитрих попытался пристроить на место, выскальзывающий из его окровавленных пальцев желудок, и, потерпев неудачу, укоризненно посмотрел на Иоганна:  — Вот видите, — обиды на несправедливость вселенной в голосе майора хватило бы на весь абвер, — видите? Я ведь все-таки хороший контрразведчик.  — Да, неплохой, — закашлялся из кресла Лансдорф, передергивая затвор пистолета. Вайс шарахнулся в сторону, пытаясь убрать безучастного Генриха с линии огня, но не успел. Сухой выстрел в тишине гостиной показался бомбовым взрывом, комнату затянул черный дум с мерзким запахом горелого мяса. Иоганн протер глаза, проморгался от набежавших слез и оглянулся на сидящего в кресле Лансдорфа. Старик задумчиво склонил на бок голову, не обращая внимания на стекавшую по его плечу белую жижу вперемешку с кровью. Пробитый выстрелом висок был обожжен, из-за чего сухая старческая голова казалась еще более уродливой. Он выжидающе смотрел на оцепеневшего от ужаса лежащего на полу Иоганна, покачивая ногой в такт ему одному слышной мелодии. Генрих, которого Вайсу все-таки удалось сбить с ног, повернул к другу посеревшее лицо и печально улыбнулся:  — Сегодня очень пыльное небо, — задумчиво произнес он, погладив Иоганна по лицу липкими холодными пальцами. — Но ты ведь не против? Иоганн открыл было рот для ответа, но бушевавшая за окном весенняя гроза наконец-таки выбила оконную раму и ворвалась в дом. Оглушительный рев самолетных двигателей вперемешку с воем противовоздушных сирен наполнили трясущийся от взрывов особняк. А затем на Иоганна Вайса навалилась слепящая темнота. Метавшийся на узкой больничной койке Саша Белов сдавленно вскрикнул и открыл глаза.