Серые дни. Темные ночи. Цветные сны.

Еще не было даже шести утра, когда я встал, побрился, пригладил гелем волосы, чтобы не топорщились, и начал одеваться. Возле стены, рядом со страусом, потерявшим от последних танцев с Имсом под Мирей Матье маховые перья, стояло высокое зеркало, прислоненное к стене. Я приложил к груди галстук кофейного цвета, сравнивая, насколько он лучше смотрится, чем точно такой же, только светлее и с ореховым оттенком. На самом деле, я не сильно заморачивался по поводу одежды, однако с недавних пор приходилось следить за тем, как и во что я одет. Многие люди, с которыми у меня были назначены встречи, ценили хорошее первое впечатление так же, как и деньги, считая «бриони», «армани» и «гуччи» залогом серьезности моих намерений. Человека в спортивном костюме не пустят в приемную к начальству без некой ауры, которая бы говорила: ты войдешь в любом случае и возьмешь то, что тебе нужно – так что уж лучше по-хорошему. На некоторых улицах Парижа дорогие магазины только и делали, что чередовались с домами мод и ателье. В среднем я заходил в тот же «Pour Hommes Extraordinaires» три-четыре раза в неделю, чтобы снять мерки, подогнать покрой уже почти готовых частей, а недавно заказал еще и смокинг – Михаэль, мой портной, был полон энтузиазма закончить его к четвергу. Кроме него в ателье работали только немолодая швея и бухгалтер, так что просить о конфиденциальности мне не пришлось. – На свидание идешь? – прохрипел Имс за спиной. Его кровать отражалась в зеркале: он спал, уткнувшись лицом в локоть, одеяло смялось, а подушка взбитым кулем наехала на встопорщенную макушку. – Если встречу с ученым, работавшим ранее на «Фишер Морроу», можно так назвать, – я приложил темно-синий галстук, но он тоже не подходил к серо-стальному костюму и голубоватой сорочке. Рисунок на пиджаке был словно в мелкую клетку, и галстук смотрелся слишком броско. – Хмм, – отозвался Имс, пыхтя и пытаясь зарыться носом подальше от света, – ты, конечно, умничка, но сколько можно вставать ни свет ни заря? Не должно же все лежать на твоих плечах. – Нам нужны имена оставшихся творцов. – А чем плохо ограбление? Ну да, конечно. Я обернулся и снисходительно хмыкнул. – И тогда они начнут подозревать, что где-то что-то готовится. Почему сразу воровство? – Лучше, чем убийство. Если лежа и подняв руки можно было бы пожать плечами, то это он и сделал. Я выбрал светло-серый галстук, вернулся к зеркалу и стал завязывать в полувиндзор. – Имс, а ты случайно в детстве библиотечные карточки не воровал? – С кровати донесся приглушенный хохот, и я не стал уточнять, что это было – «да» или «нет». – Спи, кто тебе мешает? Я же не тащу тебя следом. Имс глухо фыркнул в подушку и откинул одеяло рядом с собой. – Что? – я поправил треугольник галстука у шеи и посмотрел через плечо. Он собирается вставать? – Плюнь на все и ложись ко мне, – надсадно пробормотал он, пока половина его лица приплюснулась в простынь, а на щеке отпечатались полосы. У него был такой сонный, расслабленный вид, Имс вообще еле поднял руку, прежде чем она безвольно плюхнулась вдоль тела. Я хотел было ответить насмешкой, но не смог. Имс мне дорог, и я считаю, что он достоин взаимности. Ему нужен кто-то, кто без лишних заморочек может ответить на его близость правильно, кто сможет коснуться его без опаски, без напускной сухости, без потеющих ладоней, без постоянного ощущения, что я делаю что-то запрещенное, и страх срабатывает, как стопор. Не то чтобы я ко всем друзьям так относился. Минуты две я рассматривал его, представляя, как мог бы подойти и коснуться широкого плеча, улыбнуться и бог знает, до чего бы я еще додумался, прежде чем разум победил. Я мечтал, чтобы держать себя в руках было не так противно, что аж хотелось извиниться. Надев пиджак, я последний раз проверил общий внешний вид и уже почти вышел, когда он тяжко вздохнул. – Даже на прощание не поцелуешь? Мы переглянулись, как два игрока в покер, пытающихся друг друга обдурить. Он говорил и был уверен – я махну рукой и отчалю по делам, так и не обратив внимания на подначку. Но он не знал одного, как, впрочем, и я – эти несколько дней я лишь и делал, что одергивал себя, контролировал, и внутренняя потребность только и ждала предлога, чтобы потребовать свое. Хотя бы часть, раз уж ее решили заморить голодом. Почему бы и нет? Я решительно двинулся к кровати, а Имс напрягся, выглядывая из-за плеча. Я положил ладонь на его шею – кожа собралась складками, как у шарпея – и коснулся губами макушки. Имс удивленно моргнул, и я еле удержался, чтобы не провести пальцами по вздыбленным после сна волосам. – Увидимся вечером. Имс удивился, и, когда я уже был на пороге, спокойно заметил: – Ты ведь знаешь, что я вижу тебя насквозь? В желудок словно насыпали льда, меня бросило в жар, но я не стал оборачиваться. Теперь знаю. – Поймите, я отдал этой штуковине жизнь, – Хавьер говорил с отчетливым испанским акцентом, и половину звуков съедал ингалятор, который он подносил к лицу, когда не хватало воздуха. – Я был в Миннесоте, когда Пессив вместе со своей безумной шайкой из ДАРПА получил от Пентагона разрешение. Подпольное. Знаете, что это значит? Мы сидели в просторном, практически пустом кабинете, и я мотнул головой. Изображая вольного журналиста Эсквайр, я положил на стол диктофон, абсолютно бесполезный с учетом особенностей моей памяти. – Это значит, что Пентагону не нужно отчитываться за проект. Это безлимитная финансовая поддержка. Миллиарды долларов. Частные фирмы и военные делали схемы, заботились о чипе на нейронных связях, испытывали его на людях. Никто не знал полной картины, кроме самого Пессива. Я повторяю – никто. Вам не найти Базовое Сознание, даже если вы взломаете сеть Пентагона или залезете в Белый Дом. – Можно найти его изнутри. Хавьер рассмеялся, отложил маску ингалятора – из нее шел тонкий белесый дымок – и сложил пальцы в замок перед собой. – Из СОНАРа? Вы рехнулись, молодой человек. Вас сожрут раньше, чем вы успеете сделать пару шагов. – А если это буду не я, а Творец. – Все равно, – покачал он головой. – Те, кого я знаю из Творцов, продались Фишеру и Глобал. Новенький? Слишком зеленый, чтобы достаточно быстро убежать. Придется строить непрерывно, чтобы эти твари вас не догнали. Вы понимаете, чем рискуете? – Хавьер развел руки, призывая к моему благоразумию. – Понимаете специфику сна? Общее сновидение СОНАРа базируется на поверхности – близко к бодрствованию, но еще не совсем. Фаза быстрого сна – только поэтому все работает. Но, – он поднял палец и угрожающе показал в пустоту, – когда эти твари добираются до вас, фаза меняется на шесть-семь уровней ниже. Так снятся кошмары. И вам не выбраться, пока они с вами не закончат. – Мне все равно нужны имена. – Посмотрите на меня, – он указал на огромный агрегат на столе, который помогал ему дышать. – Это последствия семидесяти шести обычных смертей. Мои легкие уверены, что я постоянно задыхаюсь, хотя ни от какой болезни я не страдаю. Откажитесь, пока не поздно. Я печально улыбнулся. Хавьер откинулся на спинку стула и приложил маску, чтобы сипло вдохнуть. – Вы – дурак. На вашем месте я бы жил настоящим, а не СОНАРом. У вас наверняка есть, ради чего стоит остаться здесь, а не там. Почему вы не подумаете об этом? Я подумал. Не о родителях, не о Коббе, не о жертвах СОНАРа, а об Имсе. Эта мысль больно задела где-то внутри, и лживая улыбка погасла. Я так завяз во всем, что нет пути назад. Нет обходных дорог – только вперед, авось пронесет. Если я уйду, откажется ли Имс от дела? Вряд ли. И что скажет Доминик? Как я посмотрю ему в глаза? Я как никогда понимал Агнесу, которая пыталась всеми правдами и неправдами отговорить Джима участвовать. Когда есть, что терять, все становится другим. Но и цели Доминика мне близки – если дети были его сердцем, его плотью и кровью, то Мол была его душой. Как можно жить без души? Я всегда был тем, кто идет и идет, несмотря ни на что. Как верный соратник, как друг, поддержка, верное плечо. Для меня давным-давно нет другого выхода. И был ли? – Хавьер, – остановил его я. – Имена. – Да и к черту, безумец. Я предупредил. Облака ненадолго рассеялись, и в небе над Сфорциндой показалась темная гуща улиц, высотки и огни кинотеатров Нуара, перемигивающиеся в ночи. На мрачный город набегал извилистый дым и скрывал его, как за марлей. Раздался длинный сигнал тифона, предупреждающий о подходе поезда, и мы повернулись к разобранным рельсам. Это был ретро-поезд, с деревянными вагонами, с зеленой кожей на пассажирских сидениях, один в один как тот, что впервые пришел на вокзал Ла-Сьота на пленке братьев Люмьер. Когда с визгливым скрежетом состав приблизился и стал тормозить, Симба подмигнула Ариадне. – Танк-паровоз во главе – это практично. Та смущенно улыбнулась и пожала плечами: – Ничего особенного. Я изучила все накануне – это «Суиндон Уоркс» с осевой формулой сто тридцать один. А почему ты выглядишь так? – Как так? На миссис Чонг было обтягивающее канареечно-желтое платье ципао с воротом под горло с высокими разрезами от бедра. Свои черные блестящие волосы она убрала наверх и заколола цветком кандзаши с яркими лепестками и золотой сердцевиной. – Как баба, – без обиняков ответила Ариадна. В отличие от остальных она предпочитала удобную одежду даже во сне и не пыталась никого впечатлить, поэтому засунула руки в карманы джинсов и вразвалку обошла китаянку. – А на кого я должна быть похожа, по-твоему? – продолжила миссис Чонг терпеливо, но с добродушной насмешкой в глазах. Ариадна сделала два шага назад, растерянно оглянулась и нашла меня взглядом. – Артур, – жалобно позвала она, словно просила «сделай что-нибудь». – Это Симба Чонг. Я так понимаю, на сегодняшний вечер вы с нами? Миссис Чонг загадочно улыбнулась. – Можно сказать и так. Общим решением. – Почему он говорит о себе во множественном числе? – прошептала Ариадна мне на ухо, дернув за рукав. – Потому что их там много. Мы дружно посмотрели на Симбу – та любовалась поездом, пышущим жаром и сажей, из верхней трубы валил клубами темно-серый дым. – Кого «их»? – Вот говорят же, что у человека свои тараканы? – попробовал я зайти издалека. – Так вот с тараканами Имса можно еще и поболтать, а некоторые вполне себе милые. – Милые? – переспросила Ариадна, оставаясь в легком шоке. – Тараканы? К нам приблизились Нэш и Кобб и зашли в поезд. Придержав поочередно обеих за руку, я помог взойти по лестнице Симбе, а затем Ариадне – проходя мимо, она покрутила пальцем у виска и еле слышно прошептала «он же полный псих, как ты с ним живешь?». – Ты привыкнешь, – пообещал я, а потом неоднозначно добавил: – Я же привык. Снова раздался один утробный сигнал тифона, и поезд тронулся. На нас напали у переезда реки, пока мы двигались по мосту в виде проложенной через воду дамбы. Ариадна сидела верхом на ведущем паровозе и держалась за штыри, когда сквозь шум колес пробился ритмичный шелест, и на западе показались твари. Самая крупная разгрызла передними клешнями проход прямо сквозь полотно заката, как голодная саранча, а края мира затлели, словно обугленная бумага. – Нэш, в конец поезда живо! – приказал Кобб из будки машиниста. – Имс, присмотри за ним. Он взял рацию и связался с Ариадной, Симба поднялась со своего места и поманила Нэша наманикюренным пальчиком, и он неохотно последовал за ней. Мы скользили вдоль водяной глади, а тем временем на поезд надвигалась угрожающая тень. Слышался тревожный гул, высокий клекот – видимо, так они переговаривались, окружая нас со всех сторон, но мы готовились к этому. Кобб выждал еще немного и скомандовал: – Давай! Начиная светиться, Ариадна схватилась за поручни крепче, и поезд начал медленно подниматься от земли с головы состава. Вместе с поездом поднимались и рельсы, создаваясь прямо перед колесами, и, как только седьмой вагон в хвосте проходил по последним делениям, те тут же пропадали, не оставляя следов. – Артур, ты справа! – крикнул мне Кобб, заняв место напротив. Я встал у поручней, упершись широко расставленными ногами в пол, и начал создавать порталы. Мы не могли уничтожить эту дрянь, но могли временно избавиться, используя технику карманов. Ее когда-то придумала Мол – любой мир СОНАРа можно взять, к примеру, как поверхность штанов: их можно было расправить, можно было связать штанины в узел. В любом случае оставалась изнанка, куда мы могли проделать дыру, и где места было едва ли не больше чем с лицевой стороны. Я разрезал пространство прямо перед носом тварей, и те по инерции проходили в совершенно другой мир на другом конце СОНАРа. Оставалось только закрыть портал, пока они не сообразили в чем дело. Конечно, долго это продлиться не могло – их было слишком много. Руки горели по локоть, боль – сильная, но правильная, в азарте сражения я не замечал ее. Нас трясло, шатало из стороны в сторону, несколько раз приходилось держаться за поручни, пока вагон переворачивался в воздухе – Ариадна меняла гравитацию и уходила в мертвые петли, словно поезд был лентой, способной оборачиваться вокруг себя множество раз. Внезапно в хвост поезда ударила огромная сороконожка и с бульдожьей хваткой вцепилась в последний вагон. Нэш должен был прикрывать нас, но я так и знал, что он не справится. – Избавься от нее! – проорал Кобб. – Нам осталось немного! – Скажи Ариадне, пусть стартует вниз. Доминик отдал приказ по рации, и поезд резко ушел в пике. Я отпустил поручень и тут же полетел вверх, прямо сквозь вагоны – только и успевал распахивать двери. Я вовремя зацепился за поручень, долетев до седьмого, потому что, едва проворонив, угодил бы прямиком в жадные челюсти, жевавшие торец вагона. Сороконожка дергала, трясла поезд, как консервную банку, из которой упрямые сардины отказывались выползать через слишком узкое горлышко. Я увидел Нэша, вцепившегося в пассажирское сидение обеими руками, непрерывно орущего «помоги! помоги мне!», но Симбы нигде не было видно. Я быстро создал разрыв, отчего конец вагона отрезало напрочь, скрежет металла прекратился, и поезд медленно стал выходить в ровную линию. В лицо дул сильный ветер, полы пиджака задирались на спине, но я упрямо подошел к Нэшу и схватил его за грудки, приподняв с кресла. – Где Имс?! Мне было не до шуток. Я чувствовал, что случилась беда, только не знал какая. – Он же все равно не умрет, – Нэш попытался от меня отбиться. – Что ты сделал? – сначала прошептал я, но потом, когда не получил немедленного ответа, а лишь скулеж, проорал: – ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ?! По его бледному испуганному лицу я все понял. Его глаза бегали и не смотрели на меня, а из-за крика метнулись к провалу, где раньше стояло еще два ряда сидений, а теперь был огрызок от целого вагона. Он ее скинул. Нэш отдал Симбу, чтобы спастись самому. Я разжал руку, и на секунду мир померк, а когда зрение вернулось, стал до боли ярким. На меня снизошло абсолютное спокойствие, словно я упал в ледяную воду и холод сковал сердце. Я не чувствовал ничего, и, когда перевел пустой взгляд на Нэша, он прочел в нем свою смерть.