Голоса

Голоса настоящей боли не говорят, Из могил не встают, а восходят и лезут в ряд, Никогда не заставил глухие мечи ковать И тебя, черно-красную, вечную, рисовать На бумаге из рисовых зерен и ломких слез, Ветер здесь для того, чтобы в поле мотать овес, Ветер здесь не для нас. Для пушистой и желтой ржи, Освещаются в шесть до двенадцати гаражи. Только снега не видно с высот твоего окна, Я здесь только сегодня, и ты, как всегда, одна, За тобой сотни масок, горелок, ладоней, лиц. Предо мной никаких предисловий, границ, страниц. И под крышами вспомнится все, что с тобой-со мной. Раскричится, запомнится, хором, наперебой, Я не смею подумать, что этому есть конец. Кто дослушал и понял, тот, кажется, молодец. Кто дослушал и понял, тот точно. Никак. Не я. Эту сказку не вторят все дочери-сыновья. В этой сказке — не очень красивой — нет глав о том, Что же с этими всеми случается и потом. Я не вижу изъянов в чертах твоего лица И все так же никак не хочу различать конца. Если, милая, все же научишься отпускать, Позвони, поделись. Не заставлю себя искать. Но в груди чей-то шепот. Панельные горы спят, Не прижавшись друг к другу не-стаей слепых совят. Под дождем без зонта, не смеюсь, не кричу, а так. Все как есть. Да и это, наверное, мой косяк. Не кончается. Знать не хочу, что меня там ждет, Может, с третьего раза мне все-таки повезет. Может, с третьего. Лучше — сейчас. Приходи к шести. Фонари зажигаются. Дождь, правда, здесь. Прости.