Our cursed paradise

День выдался необычайно ясным, даже по меркам жаркого мая — теплой поры, когда буйство оживших цветущих красок все больше уступает место сочной зелени. Назойливый солнечный свет уже успел порядком надоесть Дио, который решил прогуляться в окрестностях поместья. В надежде укрыться от палящих знойных лучей он забрел в самую гущу сада. Минуя аллею кипарисов, форма которых напоминала причудливые витиеватые башни, он оказался в тени раскидистых крон высоких белых акаций. Пройдя чуть дальше по дорожке из мелкой морской гальки, он увидел в отдаление фасад беседки, и быстрым шагом направился к этому островку спокойствия, желая побыть наедине с самим собой. Его настроение с самого утра оставалось весьма паршивым, и виной тому был придурок ДжоДжо. От воспоминаний о недавних событиях Дио невольно закусил губу почти до боли. Эта дурацкая привычка возвращалась каждый раз, когда мысли занимал до боли знакомый образ. Поднявшись по низким ступенькам, Дио вдруг заметил на широких перилах книгу в твердом переплете. И какой растяпа умудрился оставить её здесь? Эта вещь показалась ему довольно занятной, и он, присев на скамейку, с интересом раскрыл её перед собой. Чтиво, при подробном изучении, оказалось вовсе не печатным изданием, а чьей-то рукописью. Инициалы владельца не удалось найти ни на титульном листе, ни на форзаце; написанное на первых страницах практически невозможно разобрать из-за того, что почти каждая строчка сливается со следующей, будто перо слишком сильно обмакнули в чернильницу. Однако дальше текст становился гораздо более аккуратным и понятным. «Иногда мне кажется, будто все это не имеет совершенно никакого смысла. Но разве способен хоть один, даже самый великий мыслитель, объяснить ту самую природу человеческих эмоций, которая в последствии становится плодородной почвой для наших пылких чувств?» Взгляд вдумчиво скользил по строчкам. «Часто ли ты смотришь на небо? В эту безграничную синюю даль, которая кажется нам такой далекой, будучи при этом слишком близко. Порой меня охватывает чувство, будто мы с тобой смотрим на совершенно разные небеса, разделенные целым миром, но в глубине души продолжаю надеяться на то что небо у нас с тобой все же общее, одно на двоих.» Чем глубже Дио вчитывался в текст, тем яснее становилась догадка о том, кому мог принадлежать этот дневник. «Жаль, что поэт из меня просто ужасный. Эх, а ведь так хотелось написать здесь что-то красивое! Или хотя бы нечто более складное, чем обрывки размышлений. Некоторые люди верят, что в жизни каждого человека может быть лишь одна настоящая любовь. Та любовь, после которой никакая другая уже не сможет заставить твое сердце так же сильно, и, в то же время, робко. Эта любовь может связать двоих вместе крепкими узами настоящего счастья, но не всем удается познать эту радость. Я точно знаю, что мои чувства к тебе не взаимны, и это никак нельзя изменить.» Лицо исказила надменная усмешка, своей тенью омрачая тонкие черты. Брандо едва сдерживал свое желание разорвать бумагу на сотни мелких кусочков, выбросив их куда подальше. Теперь он был точно уверен в том, что ежедневник принадлежал Эрине Пенделтон. Эта мерзкая девка появилась на пороге их дома спустя всего неделю после наглой выходки Дио. Её отец, как оказалось, был старинным другом господина Джостара, о чем он с радостью поведал своим сыновьям, представив им девушку, которая с трудом могла спрятать свой страх перед Брандо за робкой улыбкой. «Не стесняйся и чувствуй себя как дома, Эрина,» — бедный ДжоДжо не мог оторвать поникшего взгляда от мысков собственных башмаков, пока Дио скрывал победоносную ухмылку за маской благочестия. С той поры минуло почти пять лет. Спустя столько времени первая влюбленность превратилась для Джонатана в далекое воспоминание, приятное, но давно ушедшее. Но от этого Дио было отнюдь не легче. В университете его почти всегда окружало множество людей, близких друзей и просто знакомых, каждого из которых ждала достаточно незавидная участь, если вдруг Брандо начинал замечать за ними очевидную навязчивость. В конце концов, он отлично умел портить жизнь другим, не выдавая себя. Каждый раз, видя как на чужом лице уголки губ слегка приподнимались, Дио всеми фибрами души желал, чтобы эта ласковая улыбка принадлежала лишь ему одному. Его эгоистичная сторона натуры требовала постоянного внимания Джостара, но если вдруг тот по дружески клал свою руку на его плечо или, упаси господь, случайно касался кончиками пальцев его запястья, то получал в ответ злобный тычок в бок и возмущенное «идиот!». Должно быть, ДжоДжо такая резкая перемена казалась непривычной, ведь в памяти ещё были свежи недавние воспоминания о днях, когда ещё совсем детьми они делили на двоих моменты общего робкого и мимолетного счастья. Джонатану всегда нравилось обнимать его крепко, прижимая к себе, а Дио любил прятать лицо в его шее, прижимаясь к ней свой щекой и украдкой вдыхать пряно-горький аромат травяного мыла, которым были пропитаны темные локоны. Если бы ДжоДжо хватило смелости обнять его сейчас, пусть даже на короткий миг, Брандо абсолютно точно не смог бы сдержать свой порыв, и прикоснулся к нежной коже не щекой, как раньше, а горячими губами. Когда все успело пойти под откос? Дио задавался этим вопросом так много раз, что уже давно сбился со счета. На словах его план звучал до смешного легко — втереться в доверие, завладеть огромным состоянием и стать самым влиятельным человеком всей Англии. Однако реальность оказалась куда сложнее. Даже после того, как он самолично забрал у своего брата всех друзей и отвадил надоедливую девчонку, этот глупец не смог затаить в своей душе ни капли обиды. ДжоДжо и впрямь был тем, кто мог простить даже самого отъявленного негодяя, коим и являлся Дио по собственному мнению, которое Джонатан совсем не разделял. Эта чертова доброта претила Брандо, который все равно принимал её почти как должное, списывая все это на банальное желание простого человеческого тепла, которое было необходимо всем людям по своей природе. Любовь. От одного только упоминания этого слова он испытывал одно из самых ненавистных чувств — отвращение. Нет, это вовсе не было тем обыденным пренебрежением, с которым Дио привык смотреть на всех людей, таких ленивых и нерасторопных, бесцельно прозябающих в богатстве или бедности, совершенно не пытающихся изменить хоть что-то в своей ничтожной жизни. Все началось ещё тогда, когда Брандо был совсем ребенком: лежа на грязном полу, он закрывал голову руками, вздрагивая от каждого тяжелого удара. Тяжелее всего было слышать мольбы матери, со слезами на глазах пытавшейся хоть как-то успокоить своего мужа, в очередной раз перебравшего с выпивкой, но разве могла хрупкая слабая женщина противостоять мужчине? Звук тяжелой пощечины слышался сквозь мутную пелену громче, чем выстрел револьвера. Тот день навсегда запомнился Дио, как пример собственного бессилия — он не смог защитить даже самого себя, что уж говорить о единственном близком человеке. После такого Брандо твердо решил, что больше никогда не позволит себе быть таким слабым, и достигнет своей мечты о славе любой ценой. Его стойкий характер смог пересилить все трудности жизни в грязных Лондонских трущобах, где каждый день был настоящим испытанием на выживание. После такого Дио искренне верил, что никакая помеха не сможет встать на его жизненном пути, но он крупно ошибался. Ему хотелось собрать каждую частичку порочных чувств в кулак, и выдернуть их с корнем из своей темной души, словно сорняки колючего бурьяна из садовых клумб. Эти эмоции заставляли сомневаться в твердости собственных намерений, лишая и без того хрупкий душевный баланс твердой поры. Именно собственная слабость заставляла чувствовать себя просто отвратительно. Вглядываясь в живописный пейзаж вокруг, Дио мыслями возвращался ко вчерашнему дню. С момента их с Джонатаном поступления в университет прошло уже несколько лет, и бывать в особняке им приходилось всего пару раз в год, на летних и зимних каникулах. Оказавшись на пороге родного дома, ДжоДжо с сожалением сетовал на то, что уже почти успел забыть расположение некоторых комнат, в шутку поинтересовавшись у прислуги, где находится столовая. Возможность расслабиться в горячей ванне казалась настоящим блаженством, особенно в сравнении со студенческими общими душевыми. Горячая вода оказывала благотворный эффект на измотанное длительной дорогой тело. Откинув голову на бортик, Дио прикрыл глаза, полностью погружаясь в атмосферу приятного спокойствия. Время замедлило свой ход. Теплый пар оседал на кончиках длинных ресниц крошечными каплями, пока монотонный шум неспешно текущей из крана воды заставлял веки тяжелеть. Когда сонливость начала окончательно одолевать его, Брандо понял, что с водными процедурами пора заканчивать. Вставая на кафельный пол, он небрежно накинул на шею мягкое полотенце, вытирая влажные волосы. Будучи увлеченным незамысловатым занятием, он не сразу услышал скрип открывшейся двери. ДжоДжо и впрямь не преувеличивал, когда говорил о своей забывчивости. Его ванная находилась чуть дальше по коридору, но понял он это слишком поздно. Конечно, по всем правилам приличия ему нужно было сразу же извиниться и исчезнуть. Однако Джонатан, застыв на месте, совершенно неожиданно понял, что буквально не может оторвать взгляда от обнаженного тела. Капли воды медленно стекали вдоль шеи, огибая линию позвонков и задерживаясь на пояснице, влажными дорожками спускаясь к широким бедрам. Бледная кожа будто бы источала какой-то особый матовый свет, подчеркивая плавные изгибы мышц. Эта естественная красота с легкостью могла затмить собой величие самого Аполлона — именно так казалось Джостару в этот миг. Единственным темным пятном на светлом холсте был длинный рваный рубец, пересекающий выступающую лопатку с левой стороны. Заметив старую рану ДжоДжо почувствовал, как его сердце болезненно вздрогнуло. — Налюбовался? — голос Дио был тихим. Этот ледяной тон звучал более угрожающе, чем громкий разъяренный крик. Кажется, он успел пробормотать что-то, прежде чем поспешно уйти. Брандо так и стоял на месте, даже не повернув головы в сторону двери. Разум затуманивала пелена дикой злобы, вперемешку с опустошающим ревущим отчаянием. Окажись на месте его брата любой другой человек, ему бы было абсолютно плевать. Никто из миллионов ныне живущих людей не знал о нем абсолютно ничего, поэтому их мнение не трогало Дио. Но Джонатан был тем единственным, кто далеко не безразличен ему. Уродливый шрам был для него сродни позорному рабскому клейму, несущему в себе неизгладимый отпечаток прежней жизни, полной унижения и боли. Это произошло спустя всего несколько дней после похорон мамы: тогда Дио впервые в жизни решился дать отпор отцу, за что получил удар осколком от бутылки в спину. Он никогда не рассказывал ДжоДжо о своей жизни до приезда в особняк, но тот прекрасно знал обо всем от старшего Джостара, который искренне гордился успехами своего приемного сына. Дио совсем не был готов так беззастенчиво открыться перед тем, кого он искренне ненавидел и страстно обожал. Вернувшись из своих мыслей в реальный мир, юноша вновь взглянул на твердый переплет, искренне не понимая, как эта глупая женщина могла с такой притворной сентиментальностью изливать свои ничтожные любовные терзания на бумагу. Ему все ещё нестерпимо хотелось избавиться от этого бесполезного убожества, и пришедшая на ум идея показалась Дио гораздо более изящным способом исполнения своей мести, чем банальное вырывание страниц. После ещё нескольких десятков минут безмятежного созерцания живой природы он решил вернуться в поместье, прихватив дневник с собой. Последний раз они с Джонатаном виделись за завтраком, во время которого он упорно старался игнорировать присутствие Дио, не поднимая взгляда от своей тарелки и лишь изредка отвечая на многочисленные расспросы отца. В конце он спешно извинился за свой поникший вид, попросив разрешения выйти из-за стола. Господин Джостар выглядел обеспокоенным таким странным настроением сына, но Брандо развеял все дурные мысли, заверив его в том, что ДжоДжо ещё не успел до конца отдохнуть от долгого пути. Ему удалось дойти до своей комнаты, оставшись никем не замеченным. Устроившись за письменным столом, Дио раскрыл исписанные страницы перед собой, жирно обмакнув кончик пера в чернильницу. Тонкая бумага едва выдерживала яростный нажим, с которым он перечеркивал строку за строкой, превращая слова в жирные кляксы, сливающиеся между собой в одну сплошную черноту. Закончив с этим, Брандо снова вернулся в сад, подбросив испорченную рукопись на то же место, где она была найдена. Остаток дня прошел просто замечательно. На лице Дио сияла непривычно-легкая улыбка, за которой никто не смог бы разглядеть его истинное самодовольство. ДжоДжо так и не удосужился объявиться перед ним, должно быть предпочитая делать вид, что длительное молчание сможет исправить сложившуюся ситуацию.

***

Следующее утро невольно навеяло Брандо воспоминания о первых годах пребывания в особняке. Тогда он, так же как и сейчас, обожал просыпаться ещё до рассвета, и, взяв в руку медный подсвечник, спешить в библиотеку. Едва заметный голубоватый свет поднимался из-за горизонта, просачиваясь сквозь высокие оконные рамы в просторный зал, едва освещая извилистый путь между множества стеллажей. Дио и сам не знал, что именно искал все это время, пока вдруг не услышал шаги за своей спиной. — И давно ты здесь ошиваешься? — поинтересовался он у Джонатана, который все это время не отрывал от него взгляда. Тишина становилась практически физически ощутимой. — Тебе всегда нравилось бывать здесь так рано, — его голос был слишком пронзительным. — Запомнил все-таки, — усмехнувшись, Дио всеми силами продолжил пытаться сохранить свой отстраненный вид. — Прости меня за этот случай, — он долго не мог подобрать правильные слова. — Я не должен был так нагло врываться, да ещё и заставлять тебя чувствовать себя неловко. Мне правда жаль, такое поведение совсем не достойно джентльмена. В отличие от Брандо, Джостар никогда не имел привычки лгать, или пытаться увильнуть от ответа, поэтому его извинения были действительно искренними. На этот раз Дио все же соизволил обернуться, удостоив брата своим вниманием. Тихая дрожь охватила его с новой силой от одного только вида до боли знакомого лица. Чистая синева ясных глаз была наполнена неподдельной печалью, которая заставляла чужое сердце замирать. — Это все? — злобная морщинка залегла меж черных бровей. — Если да, то можешь проваливать. Я прощаю тебя. Только вот Джонатан не спешил уходить. Острое желание возмутиться притупилось, как только Брандо увидел в его руках злополучную обложку. В мгновение преодолев разделяющие их метры, он смог буквально выбить землю из-под ног своего оппонента, прижимая того всем своим весом к полу и яростно хватая за воротник светлой рубашки. — Хочешь поквитаться со мной из-за своей подружки? — издевательски поинтересовался Дио, хищно оскалившись. Их поза со стороны должна была казаться весьма двусмысленной. Дио безумно нравился такой расклад: нависая сверху, он держал ситуацию в своих руках, упиваясь чувством полного контроля. ДжоДжо выглядел абсолютно растерянным, не предпринимая попыток освободиться. — Что ты имеешь ввиду, Дио? — Брандо не медля выхватил из его руки дневник. — Это сделал я, ДжоДжо, — без капли раскаяния признался Дио. — Испортил любовные записки твоей тайной воздыхательницы. И с удовольствием повторил бы это ещё раз. Угрожающие искры в золотых глазах нисколько не напугали Джонатана. В эти несколько коротких мгновений накалившаяся атмосфера достигла своего апогея. Самым странным было увидеть на его лице улыбку, которая выглядела слегка грустной из-за печального взгляда, пронзительно смотрящего в самую глубь чужой души, готовой разорваться на части в эту самую секунду. — На самом деле это были мои записи, — признание прозвучало как гром среди ясного неба. Следующие минуты были похожи на помешательство. Быстро склонившись к его лицу, Дио впился в тонкие губы глубоким поцелуем. Он был беспощадным и настойчивым, не позволял Джонатану отстраниться, даже когда им обоим стало не хватать воздуха, буквально желая задушить его своим яростным порывом. Это продолжалось долго, и было похоже на маленькую смерть, после которой твой дух успевал вознестись на небеса и вернутся обратно на грешную землю. — Вот так выглядит настоящая любовь, Джонатан, — прикрыв глаза, Дио очертил кончиками пальцев контур скулы. — И она гораздо больше, чем все то, о чем ты писал.

***

— Дио… Полная луна освящала окна спальни своим серебряным сиянием. Её бледный огонь был единственным немым свидетелем того, как два разгоряченных тела сплелись вместе в жарких объятьях. — Джонатан. Они уже были обнажены. ДжоДжо ласково касался его плеч мягкими поцелуями, спускаясь к тяжело вздымающейся груди. В своих фантазиях Дио всегда представлял его именно таким — робким и, одновременно, полным решительности. С губ сорвался громкий стон, как только Джостар прикусил нежную кожу рядом с твердым соском. Запустив ладонь в россыпь отросших темных прядей он ненадолго отстранил его от себя. Дио хотелось увидеть его взгляд в этот момент, затуманенный сладкой похотью, запечатлев в памяти все до мельчайших подробностей — полуприкрытые веки и раскрасневшиеся от долгих поцелуев губы, которые Брандо искусал почти до крови. На извечно бледных щеках Дио сейчас играет бордовый румянец, и ему кажется, что это томительное блаженство может с лихвой окупить все эти годы неразделенных мук, которые он испытывал в присутствии Джонатана, не имея возможности выплеснуть все свои эмоции наружу. Ласковые касания сменялись жесткой хваткой. Сжимая широкие плечи, Дио шире развел согнутые в коленях ноги, позволяя Джонатану навалится сверху, вжимая его в постель. Видя измученное выражение на лице своего любовника, ДжоДжо замер, боясь причинить ещё больше боли. — Не останавливайся, — пересохшими от жаркого дыхания губами попросил его Брандо, вновь целуя. Тяжелые вздохи сменялись громкими вскриками, пока медленные тягучие толчки переходили в рваный темп. Ощущая его так глубоко внутри, Дио желал, чтобы эти минуты никогда не заканчивались, позволив им быть вместе целую вечность. Связанные невидимою нитью судьбы, сейчас они буквально были одним целым, чувствуя друг друга каждым сантиметром горячей кожи. Перевернув его на живот, ДжоДжо коснулся затянувшегося шрама, припав к тонкой коже робко-трепещущими губами, желая забрать себе эту ранящую боль, что годами терзала Брандо. Этот наивный жест заставил Дио ощутить в своей душе давно забытое чувство теплого света, дарующего такое искреннее и дорогое счастье, которое нельзя было купить даже за все сокровища этого мира. Головокружительная нежность стала последней каплей в переполненной чаше соблазна. Брандо кончил первым, с тихим всхлипом пачкая смятые простыни под собой, все ещё чувствуя в себе быстрые толчки. Джонатану потребовалось ещё несколько движений, прежде чем излиться ему на поясницу, окропляя молочную кожу тягучими мутными каплями. После этого Дио стоило неимоверных усилий держать свой язык за зубами, чтобы не произнести вслух свое признание, сохранив хоть каплю оставшейся неприступной гордости, однако ДжоДжо решил самолично разрушить последнюю преграду между ними, безмятежно взяв в ладони его лицо и шепча прямо в приоткрытые губы: — Я люблю тебя. Ответом ему был робкий поцелуй.