А что мне за это будет?

— Тесак, только пожалуйста, молчи! — Бинх говорил спокойно, расхаживая по участку, но его раздражение буквально ощущалось в воздухе. Тесак старался лишний раз не бесить начальство и соглашался со всем молчаливым кивком. И только он собирался кивнуть в очередной раз, как неожиданно, даже сам для себя, сказал: — А что мне за это будет? — В смысле? — Ну, к нам приедут гости, нужно всё им рассказать, а Вы говорите молчать. Что мне будет за то, что я лишу людей информации? Александр Христофорович начал раздражаться ещё больше, тряхнул головой, распушив гриву седеющих волос, и внимательно посмотрел на помощника. — Тесак, ты что, пьян? Ты же понимаешь, что это полный бред, лишённый логики! — А всё же! Тесак вдруг почувствовал, что больше не имеет власти над своим языком. И пока Степан думал над тем, что можно с этим сделать, Бинх продолжил: — Ладно, давай, что там у тебя? Премию тебе, что ли? Так у нас ведь... — Поцелуйте меня! Наступила гробовая тишина. Тишина,в которой прекрасно слышно, как отношения между двумя людьми дают тонкую трещину. И ещё одну. И ещё. И медленно рушатся на маленькие кусочки, падая с неественным грохотом. Тесак был готов ко всему. К крикам, к пощёчинам, к тому, что его выгонят и из участка и из Диканьки и вообще слова ему больше никто не скажет. Но вместо этого полицмейстер смотрел на него с какой-то странной улыбкой. — Что же ты, вроде суеверный шибко, а такое предлагаешь. Или не знаешь, что мужеложство - это грех? Честное слово, лучше бы кричал. Лучше бы ругал, на чём свет стоит. Да даже бил. Всё лучше, чем стоять под этим испытывающим взглядом серо-зелёных глаз, теребить в руках шляпу и мечтать провалится сквозь землю. Тесак вдруг почувствовал себя ещё более нелепым, чем обычно. И только он открыл рот, чтобы объяснить Александру Христофоровичу, что это всё шутка. Глупая и насмешная шутка. Что он сам не знает, что на него нашло и ... — Александр Христофорович, прибыли! — запыхавшийся отец Варфоломей возник в дверях и быстро бегал глазами по комнате, ожидая дальнейших распоряжений. — Вот чёрт, — выругался Бинх сквозь зубы, резко поворачиваясь на каблуках и подхватывая со стола треуголку. Тесак аж засмотрелся, как ровно он это сделал, будто бы одним движением. — Идите, стойте и ждите меня, — и, подождав пока отец Варфоломей уйдет, полицмейстер посмотрел на Тесака. — Ладно, как скажешь, будь по твоему, только не испорти всё. Пожалуйста! Степан только и смог, что кивнуть и улыбнуться, пулей вылетев из участка вслед за начальником. Гостей встретили, и началась вереница сумасшедших дней, которые отличались друг от друга настолько, что можно было подумать, словно они из разных жизней. И ничего такого вроде бы не происходило, но Гуро с его странным писарем круто изменили жизнь Диканьки. Всюду лезли и шастали. Александр Христофорович старался вместе с ними что-то делать, но они гнали его от себя, и потому он срывался, и чаще всего на Тесаке. Именно поэтому Степан и думать забыл о том глупом диалоге, и о поцелуе, и вообще о жизни до приезда столичных следователей. Они так неожиданно ворвались и сконцентривали всё внимание на себе, прервав монотонный поток диканьских дней. Из размышлений Тесака выдернул голос Якова Петровича, который звучал так неприятно близко, что хотелось отодвинуться. И вообще, Гуро немного пугал Степана, и он старался не смотреть на него. Но тут господин Гоголь начал говорить про Оксану, и Тесак просто не смог промолчать. Сказал всё, как есть. Что пропало тогда ещё несколько дивчин и вообще, плохое тогда лето было! Но тут столкнулся он взглядом с Александром Христофоровичем и пожалел не то что о сказанном, а о том, что на свет появился. Испепеляющий взгляд, который направлен в самую душу, но при этом искрится непонятной, едва уловимой хитринкой. А потом господин Гуро начал кричать на Александра Христофоровича (и как только у него рука поднялась!), а потом изъявил желание узнать, кто всадник. Тесаку это показалось невероятно смешным. Стоит тут, лучший следователь Петербурга. Отлично, молодцы, Яков Петрович, вот и расследуйте в своём Петербурге. Дураку понятно, что виновата во всём сила нечистая! Не то чтобы Тесак относил себя к дуракам... — Дьявол-то убивает, возрасту у него нет! И Гуро на мгновение задержал взгляд на Степане, и ему почудилось, будто он прямо сейчас превратится в горстку пепла и рассеется по ветру. Такой был взгляд. Цепкий и глубокий. Ушли господа, а Тесак с Александром Христофоровичем и казаками вслед им смотрел, думая о том, что наверняка опять всё испортил. И зачем только Александру Христофоровичу такой бестолковый помощник? Следствие начинало набирать обороты. То оторванная рука Ганны, то видения господина Гоголя и его беседы с мавками, то господин Гуро и Александр Христофорович по полдня тратили на бесполезную ругань. Грызлись, как кошка с собакой. Не хотел Бинх против Якова Петровича идти, но и со своим мнением расставаться ни за что не хотел. Их жизнь стала похожа на лоскутное одеяло. Разноцветные, разные, как день и ночь, лоскуты были криво и слабо слажены между собой тонкой нитью. Один день как один лоскут. И только недели и месяцы помогали не запутаться в этом цветном и ярком разнообразии, которое вихрем вертелось вокруг, не давая ни минуты передышки. И цвета с каждым разом всё темнее и темнее, иной раз кажется, что сам чёрт за спиной стоит и в шею тебе дышит, а как обернёшься, так и нет никого. Но сам бы Тесак не справился, тут уж Александр Христофорович помог. Хоть и бранил, а интересовался делами помощника, его здоровьем. Иногда раньше отпускал, говоря, что надо выспаться. Все, как-то не сговариваясь, нырнули в работу. Поэтому Тесак очень удивился, когда Александр Христофорович подошёл к его конторке, упёрся руками в только что написанный отчёт, размазывая чернила, и, глядя прямо в глаза, спросил: — Тебе очень нужен этот поцелуй? — Что? — растерялся Тесак, хлопая глазами и приоткрыв рот, желая сказать что-нибудь, ещё, но понятия не имея, что именно. — Поцелуй. Помнишь, мы с тобой говорили о том, что если ты будешь молчать при столичных, то я тебя поцелую? — Ну... — Степан хотел сказать, что это всё была шутка, глупость, он был смертельно пьян и ещё много чего, но ему банально не дали договорить, заткнув этим самым поцелуем. По правде говоря, Тесак бы душу отдал, если бы Александр Христофорович всегда заставлял бы его молчать именно так. — Не надо было, — осторожно начал Тесак, когда Бинх отстранился, — если Вам надо, чтобы я молчал, лучше бы просто попросили. Чем так... Больно. Невыносимо больно всё это осознавать. Да, может он и хотел этого поцелуя. Хотел, больше всего на свете. Но не так, не при таких обстоятельствах...! Степан медленно опустил лицо на руки, потому что физически не мог смотреть на полицмейстера после всего произошедшего. — Тесак, послушай меня, — мягко начал Александр Христофорович, обнимая писаря за плечи и подходя к нему сзади,— я это сделал потому что хочу, а вовсе не из-за того глупого условия. Тесак шмыгнул носом и недоверчиво посмотрел на Бинха. Александр Христофорович наблюдал за ним, чуть склонив голову на бок, потом наклонился почти вплотную и сказал: — И да, раз уж мы вспомнили про этот дурацкий диалог. Свою часть обещания я выполнил. Могу ли я теперь попросить тебя держать язык за зубами? — Конечно! Вы же сами знаете, я же не со зла...! — Отлично! — полицмейстер почти невесомо поцеловал Тесака в уголок губ, быстро выпрямился и вышел из участка, оставив бедного писаря наедине со своими чувствами и эмоциями.