В Филадельфии цветет сирень

Самым сложным была не дорога от Детройта до Кливленда, не путь до Кливленда до Питтсбурга, а те пара сотен километров, что отделяли от Филадельфии. Ньют проклинает стремительно пустеющий бак бензина, проклинает весь чертов белый свет и надсадно тарахтящую машину, потому что понимал — выбора нет. Придется остановиться именно на этой паршивой заправке, на которой разве что не фильм о зомби-апокалипсисе можно снимать. Он заправляет машину, жует жвачку, купленную на несколько центов, что валялись в кармане, смотрит на местность вокруг. Одни леса. Одни чертовы леса, в которых сгинуть — плевое дело. Ньют садится на сиденье водителя, заводит машину и сплевывает жвачку в окно. Осталось всего двести километров, чтобы доехать до того, что может стать им. До города, где его ждет намек на будущее. Понтиак тарахтит, но едет по дороге послушно, выезжает на трассу, катит, куда Ньют его ведет. Он включает музыку — не свою, отцовскую, — гоняет по кругу AC/DC и Kiss, пока голова не начинает болеть, и нажимает на кнопку. Крутит колесико, чтобы поймать частоту местных новостей, расслабляется немного, поедая вишневые поп-тартс, купленные на заправке. Расслабляется настолько, что не сразу замечает паренька, что стоит на обочине с поднятым к верху большим пальцем. Ньют тормозит на автомате, не успев подумать ничего, подавившись своими дурацкими Поп-тартс и разворотив попутно крошки по всей машине. Он выглядывает из окна, облизывая губы, на которых блестит вишневый джем, и кричит: — Ты идиот совсем? Парень подбегает ближе, заглядывает внутрь машины, оперевшись на опущенное стекло водительского сиденья и заставив Ньюта отпрянуть: — Подбросишь? Ньют облизывает губы снова, хочет спрятать все упаковки печенья в машине, но непредсказуемо даже для самого себя отвечает: — Подброшу. Тебе куда? — В Филадельфию. — Сегодня твоя счастливая ночь, — бросает Ньют, — садись. Парень мгновенно запрыгивает на сиденье пассажира и забрасывает назад свой рюкзак. Ньют вздыхает и заводит машину, снова выруливая на дорогу. — Ты тоже туда, да? — с энтузиазмом спрашивают у него. — В Филадельфию? — Типа того, — соглашается Ньют. — Тебя как звать? — Боишься, что я маньяк? — усмехается незнакомец. — Томас. И я пытаюсь поймать попутку уже долбаную вечность. Ньют смеется коротко и переключает скорость. Да, в этих краях сложновато поймать попутную машину — он не понаслышке знает от своих же знакомых, что чем ближе к Филадельфии, тем сложнее до нее добираться. Как будто она заколдована ведьмами, честное слово. — А ты? — Томас глядит на него широко распахнутыми глазами, блестит медовым в темноте. — Ньют, — отвечает он, — но так ли это все важно было, чувак. Нам часа три ехать до города. — Конечно, важно, — возмущается Томас, — ты первый, кто остановился, — он запинается и отводит взгляд к окну, — или нет. Не помню уже. Ньют глядит на него искоса и переводит взгляд обратно на дорогу. Попутчик — последнее, чего он хотел в дороге. Особенно сейчас, особенно на пути к Филадельфии. Особенно, когда он сам не знает, что его там ждет, кроме суровых и крайне прошаренных в своей профессии адвокатов. И профессора, который вдруг одобрил его прошение о переводе на юридический факультет. — У тебя такой серьезный вид, словно тебе свыше предписано отвлечься, — поворачивается к нему вдруг Томас. — Хочешь, расскажу смешную историю? — Чувак, — обрывает его Ньют, — давай обойдемся без них. Давай до города доедем молча. Мне не до этого. — Я вижу, — на него глядят внимательно, а после — опять в окно. — Кстати, ты знал, что отсюда звезды видно? — Какие звезды? — Ну, знаешь, такие мигающие точки на небе. Им еще названия дают, когда они имеют совесть рядом друг с другом оказываться, — смеется Томас, чем вгоняет Ньюта в ступор. — У меня нет времени обращать внимание на такое, — бурчит Ньют и включает поворотники. Томас кивает понимающе, продолжая таращиться в окно. Улыбается почему-то глупо, чем раздражает Ньюта, который вообще-то должен все свое внимание на дорогу перед ним обращать. У Томаса густые темные волосы и дурацкие веснушки на лице. И такая же дурацкая улыбка, обращенная к мигающим точкам на небе. Они едут в абсолютной тишине около получаса, пока Томас вдруг не вздрагивает настолько ощутимо, что Ньют почти подрывается следом, и не смотрит на него просяще: — Не можешь остановиться на пару минут? — В туалет приспичило? Томас фыркает и смеется как-то задушено. Ньют заворачивает на обочину; и едва он делает это, как Томас выскакивает наружу и несется в сторону поля, перед которым они остановились. Он замирает в непонимании возле машины и на автомате хлопает дверцей. Смотрит на Томаса, что останавливается в паре десятков метров от него, и не понимает ничего. Он подобрал психа? Другого объяснения нет. — Эй, иди сюда! — кричит Томас. Ньют тянется к сигаретам в кармане, прикуривает неспешно. Смотрит на темную фигуру на поле и идет вперед, думая о том, что когда еще такое будет — чтобы он останавливался посреди темного шоссе и шел в неизвестность на голос незнакомца. Это забавно. От этого почему-то хочется вдавить педаль газа до самого пола и встретить свою судьбу с поднятой вверх головой. — Видишь? — спрашивает Томас, когда Ньют равняется с ним, шумно затягиваясь. — Вон там, — указывает он. Ньют задирает голову и видит Млечный Путь. В последний раз он видел его лет пять назад, когда приезжал к сестре в ее коттедж, который та купила где-то на отшибе мира. Ньют не бывал там с тех пор в темное время суток ни разу. — И? — непонимающе спрашивает он. — Ты же не видел его столько лет, — удивленно объясняет Томас, опуская голову, — разве это не классно, что видишь сейчас? — Откуда ты знаешь? — Ньют роняет сигарету, делает пару шагов в сторону. — По глазам понял, — смеется Томас. Ньют смотрит на него задумчиво и бесконечно насторожено — просто не знает, что думать. Особенно о том, чем все закончится, когда они оба приедут в Филадельфию. Исчезнет ли Томас на улицах города, как и все попутчики, которых Ньюту довелось повстречать за эти двадцать два года. У него правда очень красивые глаза. Такого глубокого медового цвета, который почему-то получается рассмотреть даже в кромешной темноте. — Зачем тебе в Филадельфию? — спрашивает Ньют неожиданно для себя самого. Томас обрывает свой смех и опускает на него взгляд — внимательный, темный, но в то же время бесконечно светлый: — Говорят, там в это время цветет сирень. Ньют давится только что прикуренной сигаретой и надрывно кашляет — до слез из глаз почти. — Откуда в наших широтах сирень? — А ты разве не знал? — Томас смотрит на него удивленно. — Именно в наших широтах она и цветет. Друзья сказали мне, что в Филадельфии она самая красивая. — И только поэтому ты решил туда съездить? — Ньют достает из пачки новую сигарету и горько усмехается; ему бы такие цели в жизни. — Да еще и автостопом? — Почему нет? — Томас вертится на месте, запрокинув голову, а после неожиданно останавливается и улыбается на Ньюта. Не ему, а на. — Тебе самому разве ни разу не хотелось бросить все и рвануть на другой конец страны, просто чтобы проверить, что там цветет сирень? — Нет, — честно признается Ньют, а внутри скребется что-то почти умершее. Почти — потому что все это время надеялся на то, что оно даст ему повод на то, чтобы оставить его в живых. Они садятся обратно в машину. Ньют бросает бычок в раскрытое окно и заводит двигатель. Хочет выкурить еще одну сигарету, но помнит, что в пачке их всего три осталось. Обещал ведь себе новую не купать до тех пор, пока в город не приедет. И пока встреча с профессором не пройдет успешно. Они едут молча почти полчаса, в которые Томас, как кажется Ньюту, начинает дремать, но лишь кажется, потому что в какой-то миг тот подскакивает на кресле — снова, опять — и прилипает носом к стеклу. — Мы Гаррисберг проехали только что? — Ага, — вяло откликается Ньют. — Давай остановимся на пару минут, — глядит на него Томас, — отсюда реку так хорошо видно. Разве ты не хочешь посмотреть? «Не хочу», — хочет Ньют сказать, — «к черту эту реку и весь путь до Филадельфии», — хочет добавить следом, но в ответ только кивает сдавленно, сруливает вбок через пару километров, когда сбоку трассу виднеется обрыв. К черту реку. К черту весь путь до. Важно лишь то, что в конце. Важно лишь то, что ждет на финише. Так ли это верно? Разве это — правда? Они стоят на небольшом обрыве и глядят на реку, которую почти не видно в потемках. Томас засовывает руки в карманы потрепанных джинсов и щурится; ветер треплет волосы на его голове, приводя их еще в больших беспорядок. А Ньют сжимает через карман пачку сигарет и думает, что странно как-то все вышло. Ехал в Филадельфию в поисках себя, а в итоге стоит на обрыве и смотрит на реку, что исчезает под звездами и растворяется во тьме. Камешки из-под кроссовок шуршат и срываются вниз от каждого его движения. Ньют глядит вниз и думает, что лететь недалеко совсем — даже разбиться не успеет. Переводит взгляд на Томаса, который вниз не смотрит совсем, а наверх — на Млечный Путь, который отсюда выглядит таким же, что и сто километров до. — Мы всегда одинаковыми будем, — говорит он вдруг и опускает взгляд, — пять лет назад, год, сейчас, десять лет после, — Томас улыбается, — мы всегда будем все теми же идиотами, что хотели увидеть сирень в Филадельфии. — Говори за себя, — вяло откликается Ньют и все-таки закуривает. Он курит молча с полминуты, пока Томас неожиданно не выхватывает сигарету из его рук и не затягивается. Ньют смотрит на то, как сигарета тлеет, зажатая меж чужих пальцев, смотрит на то, как дым покидает чужие легкие, смотрит на Томаса. И думает вдруг, что да. Он бы сам был бы не против увидеть эту чертову сирень. Если это означает жить, а не пытаться. Около машины его вдруг хватают под руку, разворачивают к себе. Ньют в темноте плохо ориентируется, хочет вырваться, отшатнуться, но Томас крепко держит и дышит в шею, а после — в губы, — прежде чем поцеловать. Ньют не понимает ничего. Замирает просто, чувствуя привкус своих же сигарет и почему-то вишневых поп-тартс, что валяются на заднем сиденье его машины. А еще сирени. Разве она может быть на вкус такой? Она горькая. Ньют помнит. Помнит, как в глубоком детстве жевал эти сиревевые цветки на спор и получал нагоняй от матери. А на языке жглось, горчило. Расплывалось сиреневым. Он не понимал в детстве, почему горчит так. Думал, в цветах все дело. Сейчас он понимает. Томас улыбается ему, садится на сиденье пассажира, а Ньют стоит еще какое-то время, вглядываясь в темный разрыв — туда, где река соединяется с небом. — Зачем? — спрашивает он тихо, когда садится внутрь машины. Томас смотрит на него почему-то удивленно, моргает, улыбается тепло. — Чтобы ты посмотрел на сирень вместо меня, если вдруг что, — отвечает он, а Ньют распахивает глаза, таращится на него, как на последнего идиота на этой планете. Щурится неистово, заводит машину. — Знаешь, я, — начинает Томас через несколько минут, когда Ньют сбавляет скорость, — я так давно хотел доехать до Филадельфии. Целую вечность. — Ты будешь там совсем скоро, — лениво откликается Ньют, думая о сигаретах в кармане. Нехорошо, совсем нехорошо. И привкус этот горький на губах — нехорошо тоже. — Нет, правда, — Томас глядит на него до того открыто, что того и смотри края души не выдержат и порвутся к чертям, — целую вечность. Ты даже не представляешь. Ньют облизывает губы и тянется к упаковке поп-тартс, что валяется чуть позади. Кусает печенье со злостью почти. Предлагает Томасу, но тот качает головой. — И как давно? — Ньют бросает фантик назад. — Как давно пытался? — Не помню, — Томас откидывает голову назад, блестит медовыми глазами в темноте, — кажется, столько, сколько себя помню. И ты первый, кто решил помочь. — Бред, — усмехается он, — здесь много машин. Не верю, что никто не согласился подбросить тебя. Томас молчит несколько минут. И когда Ньют начинает думать, что тот уже и не скажет ничего, он поворачивается к нему и говорит: — Фэрмаунт. — Что? — Так называется парк, где цветет сирень. — Зачем ты мне говоришь это? — Вдруг тоже захочешь сходить, — Томас улыбается едва заметно; Ньют эту улыбку чувствует так, будто она собою все пространство в машине заполняет. Отвлекается от дороги и смотрит на Томаса в ответ. — Спасибо, — говорит тот. Ньют непонимающе глядит на него и нервно переводит взгляд обратно на дорогу. Они едут в молчании еще двадцать минут, и когда до Филадельфии остается несколько километров, Ньют расслабляется. Улыбается победному возгласу внутри, хочет засмеяться даже. — Вот и приехали, — говорит он, когда видит табличку с надписью «Филадельфия», и оборачивается к Томасу. На пассажирском сиденье нет никого. Там никого нет. Ньют тормозит от неожиданности, сворачивает на обочину точно перед табличкой «Филадельфия» и дышит через раз. Не может перестать смотреть на пустое сиденье сбоку от себя. Щупает свои губы, которые все еще горчит от ненастоящей сирени, и оглядывается назад, куда Томас бросил свой рюкзак. Ничего. Там ничего нет. — На той заправке мало кто останавливается, — оживает голос в голове, — там в принципе никто не любит останавливаться. — Почему? — Ньют ставит стакан пива обратно на стол, вздергивая брови. — Просто я подумал, что тебе надо сказать. Вряд ли так выйдет, что у тебя кончится бензин именно там, но мало ли. — Что не так с этой заправкой? — Пару лет назад там человека сбили, — отвечают ему, — с тех пор многие дальнобойщики говорят, что видят чей-то силуэт на обочине, но никто не останавливается. Говорят, накличешь на себя беду, или что-то такое. — Бред, — закатывает глаза Ньют, — это просто полный бред. Избавь меня от этого и просто расскажи, как срезать путь. Он выруливает обратно на дорогу, проезжает табличку с названием города. На самом въезде включает в машине «Highway to Hell» так громко, что дребезжат колонки, и выкуривает одну из двух оставшихся в пачке сигарет. Филадельфия встречает его душным загазованным воздухом и тысячами огней, которые кажутся до того ненастоящими, что перестают существовать сразу после того, как всплеском режут сетчатку глаз. Он отсыпается в мотеле почти двенадцать часов, мокнет в душе, собирается неприлично долго. Предстает перед профессором с таким видом, будто готов к тому, что сейчас его отправят на смертную казнь. Облизывает сухие губы, на которых все еще горько предельно, проглатывает прошедшую ночь, хочет не вспоминать больше никогда. — Мистер Остин, вы понимаете, на что подписываетесь? — смотрит на него профессор внимательно. — Да, — поднимает голову Ньют, — и я сделаю все, чтобы вы никогда не сомневались в своем решении видеть меня среди своих студентов. — Что ж, — улыбается женщина, — увидимся с вами на занятиях. Надеюсь, именно вы будете занимать второе кресло рядом со мной в суде. Ньют кивает, смотрит ей вслед неприлично долго. А потом прыгает в машину и пишет в навигаторе: «Фэрмаунт». В парке много людей, дорожек, зелени. В парке много жизни, воздуха, неба. Ньют медленно идет вперед, глубоко засунув руки в карманы штанов, и не может перестать смотреть себе под ноги. Пинает носками кед мелкие камушки и чувствует себя ребенком — тем самым, что на спор жевал какие-то сомнительные цветы. Он проходит несколько десятков шагов вперед и сходит с тропинки — ныряет в самую глубь. Походит пару десятков шагов и останавливается перед огромным кустом сирени. Красиво. Эти цветы — они красивые. Безумно красивые. Настолько, что внутри начинает шевелиться надежда. Ньют достает из пачки последнюю сигарету и прикуривает. Смотрит на сиреневые цветы, облизывает губы с горьким привкусом чего-то и продолжает подносить сигарету ко рту. — Это тебе спасибо, — отвечает он в никуда на последние слова, которые услышал. Ньют смотрит вверх и видит сквозь кроны деревьев голубое небо. По нему плывут облака. Но он почему-то видит Млечный Путь.