дом на холме

      Очередной маленький городок растворяется небесно-голубой далью, и Эдвард, окончательно потеряв его из виду, бурчит, что никогда больше не согласится на поездку, ради которой снова придётся трястись по проклятым рельсам. Сам понимает, что преувеличивает здорово, что не получится так, и что на одном месте его даже нелюбовь к поездам не удержит, но всё равно ворчит. Ничего другого не остаётся: до Ризенбурга ещё часа три, а развлекаться как-то надо. Хоть жаловаться, хоть… жаловаться.       — Ненавижу поезда. До чёрта надоели, — тянет он недовольно, разминая шею. — Здорово, наверное, жить так, чтоб не нужно было туда-сюда кататься.       Альфонс в ответ лишь плечами жмёт и улыбается неловко. Ну, что тут скажешь? Характер брата золотым назвать язык не повернётся. Эдвард повзрослел, конечно, посерьёзнел, ума набрался, самую малость — терпения, но привычку спорить не бросил. Ему скажешь слово, а он, как маленький, десять сверху накинет. Впрочем, Элрики так часто пускались в путь, так часто мотались с одного конца страны на другой, что возражать мог бы только глупый человек. Бесконечной лентой перед глазами мелькают воспоминания о часах, проведённых в полупустых вагонах, и… да, Эдвард прав, совершенно прав. Нет ничего хорошего в этом: одна только скука да жёсткие сиденья; летом — духота, зимой — сквозняк из плохо закрытых окон; иногда, вдобавок ко всему, — надоедливые попутчики, от которых в любое время года не отделаться ни односложными ответами, ни откровенной грубостью вышедшего из себя Эдварда.       Альфонсу тоже пора бы устать от однообразных пейзажей и сотен километров дорог, прочерченных на карте двойными полосами. Сколько раз он сидел на точно таких же местах, сколько времени провёл, глядя в окно и стараясь не шевелиться, не греметь бронёй, — не сосчитать. Но он всё равно счастлив быть здесь. Теперь-то путь, когда тяжкая ноша осталась позади, ощущается совсем иначе. Он ощущается, и этого хватает, чтобы в голове тонко звенело, как от шампанского, и чтобы изнутри распирало от какого-то детского восхищения и любопытства.       Ал, как ни старается, не может перестать удивляться. Мир кажется ему заново сотворённым. Мир кажется ему прозрачным, чистым и невероятно прекрасным. Он очаровывает переливами красок, завершённостью форм, гармоничностью линий — и заполняет собой изнутри. Простые вещи наконец-то обретают своё истинное значение, которого Альфонс, привязанный к стали кровью Эдварда, когда-то лишился.       За окном проплывает безымянная деревенька, нарисованная акварелью по мокрой бумаге, и ярко искрится брызгами бурная река. Перед глазами Альфонса солнечная пыль, поблёскивая золотом, медленно плавает в прогретом воздухе. Хочется любить всё это, хочется обнять целую вселенную, прижать её к груди и дать ей войти между рёбер, даже если грудная клетка столько не вместит, даже если она хрустнет, как ореховая скорлупа, и развалится.       Альфонс нараспашку открыт каждому мгновению. Открыт взглядам и рукам, которые, стремясь заботиться, порой нечаянно касаются болезненной и горячей пульсации свежих ран. Незащищённость ещё никогда не чувствовалась так явно. Незащищённость ещё никогда не была так желанна. Литая тяжесть металла заставила позабыть о ней на долгие годы, заставила позабыть, каково это — хранить на кончиках пальцев тепло кожи Эдварда и вдыхать, уткнувшись носом в шею, его запах.       (неумелые мокрые поцелуи остались где-то позади, но не оставили Альфонса в покое).       (каким был Эдвард на вкус?)       — Эд, — серьёзно произносит Альфонс и неожиданно для себя теряется, когда Эдвард поднимает глаза и вопросительно вскидывает тонкую бровь. Взгляд меняется мгновенно: оказывается, от лёгкого раздражения до мечтательной ласки — всего один взмах лучистых ресниц. Это пламя, разбуженное внутри, сродни наваждению. Алу кажется: пожара не миновать. Им нужно выгореть. Пройти очищение огнём.       (и это не тот огонь, что однажды выжег дотла их дом).       Пауза тянется растопленной карамелью. Заполняет собой, как патокой, пространство. Слова застревают в горле. В них нет никакого смысла. Как передать сладко щемящую боль в груди? Как обменяться дрожью в пальцах? Как…       …мучительно.       Но Эдвард в очередной раз помогает.       — Всё страннее и страннее, — он хитро щурится, смеётся, и выпущенные из хвоста пряди падают на его лицо. — То молчишь целыми днями, то зовёшь так, будто случилось что-то. Осторожней. А то я могу решить, что мы нечаянно оставили твой разум за Вратами. Второй раз я туда не сунусь.       Шутит по-дурацки, а сам закусывает губу, точно смутившись, и нарочито расслабленно на спинку сиденья откидывается. Альфонсу от нахлынувшей нежности физически больно: тот, кто спас его, кто алой нитью собственной жизни к броне привязал, кто выдержал всё и даже больше, совсем не умеет лгать.       — Спасибо, — тихо шепчет Альфонс и подаётся вперёд. — Спасибо, Эд.       Эдвард удивлённо округляет глаза, уже рот открывает, чтобы сказать что-то нелепое, что-то невпопад, но не успевает — трепетной рукой Альфонс убирает светлую прядь с его лба и отводит за ухо, кончик которого начинает алеть. Совсем как в детстве. Совсем как дома. Только теперь ласка будит внутри что-то такое, от чего скулы начинает жечь, а пульс — частить. В ушах шумит кровь, заглушая гулкие удары сердца, и весь мир плывёт, расходится кругами по воде, и чужие губы, такие яркие и влажные, вновь размыкаются, и…       — По-моему, ты перегрелся, — заключает Эдвард, лукаво улыбаясь, и легко трётся щекой о чужую ладонь. — Приедем — положу тебя спать.       Альфонс готов смеяться над собственной же нерешительностью. Упустить поцелуй и нарваться на очередную порцию братской заботы — это ещё уметь надо. Впрочем, слова Эдварда обещают так много. И не меньше — его взгляд, горячий и шальной.       До Ризенбурга два часа пути.       Лето, отживая последнее, в знак прощания разгорается всё ярче, струится по воздуху запахом яблок и наполняет отравленные городским смогом лёгкие. Навевает воспоминания. Хорошие или плохие — пусть каждый решает сам.       Родной Ризенбург встречает Элриков сонной тишиной и узкими затенёнными улочками, по которым едва ощутимый ветерок зазывает скорее пройти прямиком к дому Уинри, минуя уродливое пепелище некогда счастливых дней. Там, на невысоком холме, густо поросшем яркой зеленью и цветами, оно до сих пор чернеет угольным пятном и издалека походит на огромную дыру в земле. Альфонс совсем не прочь обойти её, эту кроличью нору, что ведёт в чадящий ад аспидных воспоминаний, но Эдвард высоко вздёргивает подбородок, словно готовясь к бою с заклятым врагом, и за руку тянет брата вперёд.       Альфонс не успевает возразить. Да и толку? Возразит — Эдвард, редкостный упрямец, один пойдёт.       (Альфонс слишком часто видел удаляющийся силуэт, горестно согнутую спину и низко опущенную голову, чтобы позволить этому случиться вновь).       Они поднимаются по склону медленно, стараясь не топтать цветы, и Эдвард то и дело смотрит куда-то в сторону. Решимости в нём всё меньше, но он настойчиво идёт, храня скорбное молчание и лишь крепче сжимая руку Альфонса. Прежде не останавливался, так с чего бы останавливаться сейчас? Не впервой ведь до головокружения и цветной ряби в глазах пялиться на чёртово пепелище.       (вот уж точно — не наглядеться, да только не так, как хотелось бы).       Эдвард ускоряет шаг, Альфонс — вместе с ним, а затем они почти одновременно пускаются в бег, сбивая дыхание и рискуя упасть, пока перед ними не предстаёт до боли знакомая, во всех деталях изученная картина, что годами преследовала яростным мстительным духом. Никем не убранные обугленные балки напоминают выступающий из-под земли скелет какого-то древнего чудовища, которое обессилело однажды от тяжёлых ран и, потеряв слишком много крови, заснуло летаргическим сном. Оно вот-вот проснётся, зашевелится, обретая былую силу, и поднимет в прозрачный воздух облако сажи. Потом, ведомое извечным хищническим инстинктом, грозно заревёт и… Эдвард вздрагивает невольно, едва-едва не стряхнув лёгшую ему на плечо ладонь.       — Нии-сан, — тихо зовёт Альфонс. — Нас ждёт Уинри.       — Подожди немного, Ал, — просит Эдвард, глядя перед собой. — Подожди… дай мне немного времени.       У Эдварда, как и много лет назад, подкашиваются ноги. Стоит попробовать сделать шаг — и он рухнет на колени, проедется ими по сухой, растрескавшейся земле. Не плача и не рыдая, но внутренне резко содрогаясь от кинжальной боли, оставит здесь ещё один рваный лоскут собственной жизни. Нужно попытаться снова. Пусть это произойдёт в самый последний раз. С пущенной из вен кровью в землю уйдёт смертельный яд.       Эдвард ступает вперёд, мягко сбросив с плеча ладонь, и, как ни странно, равновесия не теряет. Кончики пальцев Альфонса напоследок прочерчивают линию вдоль хребта, готового вот-вот с хрустом сломаться под тяжестью неизбывной вины. Ал провожает брата печальным взглядом, в котором читаются извечные «не взваливай всё на себя» и «давай я помогу», и удерживает при себе все правильные и сильные слова. Они не спасут. Никогда не спасали. Эдвард должен преодолеть это сам.       Он идёт дальше, к старым балкам, глядя на запылённые носки своих тяжёлых ботинок, и вдруг останавливается. Росток. Крошечный бледно-зелёный росток на тоненьком стебле едва-едва пробивается сквозь выжженную почву. И ещё один. И ещё. Эдвард почти сразу сбивается со счёта. И как мог не замечать? Как умудрялся с широко распахнутыми глазами быть таким безнадёжно слепым?       Жизнь бурным потоком сносит прочную плотину страха и до краёв заполняет измученную душу.       (всё в одном и одно во всём).       (так говорила Кёртис?).       Эдвард ошеломлённо оборачивается к Альфонсу, чувствуя, как вскипают непрошеные слёзы, но не чувствуя, как распрямляется спина и расправляются ссутуленные плечи.       — Здесь, — произносит Эдвард изломанным дрожью голосом, который уже в следующее мгновение звучит куда увереннее и чище. — Здесь мы построим новый дом. Расчистим завал и начнём строительство.       Он запинается на середине фразы, точно забыв, что хотел сказать. Впрочем, мог бы сказать что угодно. Мог бы сказать, что давным-давно простил себя, что вина перестала драть сердце стальными когтями, но ничто из этого не осчастливило бы Альфонса так, как его улыбка. Поэтому Эдвард улыбается. Улыбается широко и солнечно, быстро смахнув слёзы рукавом рубашки.       — Эдвард…       (ты моя травма).       Альфонс не понимает, что именно произошло за последние мгновения, но Эдвард целует его почти целомудренно и спрашивает, готов ли он к новому равноценному обмену. В этот раз — без всякого обмана. Никакой алхимии и никаких посредников.       — Половина моей жизни — на половину твоей. Согласен?       Эдвард прячет смущение за улыбкой.       Открытые раны затягиваются под его пальцами.       Дом Рокбеллов распахивает перед Элриками свои двери и завлекает внутрь ароматами свежей выпечки и крепкого травяного чая. В прихожей Уинри обнимает их крепко, целует в щёки, и Эдвард совсем не узнаёт её. Она другая.       Взгляд мягче, сердце — тоже. Ещё одна константа потеряна.       Эдвард мысленно говорит себе, что люди меняются, но тревога всё равно стучит ускоренным пульсом по вискам. Неужели потерял больше, чем думал изначально? Неужели Рокбелл тоже разбита?       — Идёмте к столу, — предлагает Уинри и чуть ли не подталкивает обоих в спину.       — Надеюсь, никто не отравится, — Эдвард отпускает дежурную колкость, без которой встреча с Уинри попросту невозможна, но и она не возвращает всё на места.       В кой-то веки они ужинают все вместе. Альфонс пробует яблочный пирог, приготовленный Рокбелл, и тут же удовлетворенно вычёркивает его из своего списка. Уинри смеётся, бесцеремонно перегибается через нахмуренного Эдварда и заглядывает в потрёпанную записную книжку. Там она видит в основном названия блюд, до которых Альфонс намерен добраться в ближайшее время, и сразу прикидывает, какие приготовить сумеет, а какие — нет.       Прежде всего это сладости. Уинри, к сожалению, в кондитерском деле не сильна, но она постарается, ещё как постарается исполнить давние мечты Альфонса.       Правда, чем ближе она подходит к концу списка, тем сильнее убеждается, что ей это вряд ли удастся. Последние десять пунктов касаются только Эдварда. Уинри смущённо возвращается на место, из вредности ткнув того локтем в бок, и серьёзно заявляет:       — Шоколадный торт приготовить смогу, клубничный — тоже, а со всем остальным вы, ребята, как-нибудь сами…       Эдвард намерен вставить очередную ремарку, ответить Уинри ребяческой гадостью на тот толчок, но что-то в её глазах заставляет его подняться со стула и тоже заглянуть в список. Щёки сначала покрываются яркими красными пятнами, а потом и вовсе заливаются пунцовым. Скулы так горят, что Эдвард прижимает к ним кончики пальцев и зачем-то растирает, усугубляя своё положение. Он быстро садится обратно и утыкается в тарелку. Опускает голову пониже, чтобы волосы закрыли лицо.       — Да, пожалуй, сами, — с трудом выдавливает из себя Эд, а затем всё-таки устремляет на Альфонса взгляд, в котором удивительным образом сочетаются и стыд, и восхищение, и лёгкий укор. Альфонс неловко улыбается и торопливо убирает книжку на край стола.       «Поцеловать Эдварда под луной».       «Расчесать его волосы и заплести в косу».       «Принести завтрак в постель».       Простые желания человека с непростой судьбой.       Эдвард хорошо понимает их, но ему отчаянно хочется отвесить Альфонсу подзатыльник за то, что дал Уинри всё это прочитать, и за то, что… что дурак такой безнадёжный.       Правда, неудобная пауза быстро заканчивается. Уинри милосердно прикидывается, что ничего не было, и начинает расспрашивать братьев о планах на будущее. Альфонс постоянно жмёт плечами, продолжая уплетать принесённый Уинри десерт, а Эдвард нарочито пренебрежительно бросает:       — Поживём — увидим.       — Будешь так отвечать — не увидишь, — заявляет Уинри, едва-едва удерживаясь от того, чтобы показать Эдварду язык.       — А что ты мне сделаешь? — Эдвард подаётся вперёд, поставив подбородок на сцепленные вместе пальцы.       — Поколочу!       — Я не дерусь с девчонками.       — Правильно. Можешь не драться. Бить буду я, — раздражённо парирует Уинри. — Хотя я понимаю, почему Альфонс не дерётся с девушками. Он большой. Это было бы нечестно. А вот почему не дерёшься ты... боишься, что проиграешь, мелочь?       Альфонс тяжело вздыхает, отправив в рот последний кусок торта. Этих двоих он уже не остановит. Эдварда, по старой памяти попавшегося на детскую дразнилку, от этого стола теперь не оттащить.       — Я, ребят, пока… — Альфонс не договаривает, потому что его всё равно никто не слушает, и, убрав за собой посуду, ретируется с поля боя. Даже выйдя на крыльцо, он слышит продолжение перепалки, которая, впрочем, лишь ознаменовывает собой восстановление нормального хода вещей. Так происходило постоянно: Уинри дразнилась, Эдвард вёлся и огрызался, а Альфонс незадачливых спорщиков мирил.       — Мелочь!       — Это не я мелочь, это ты — дылда. Знаешь, парням чертовски сложно встречаться с девушками, которые могут вырубить их с одного удара. Да и вообще, как часто ты встречаешь парней сильнее тебя?       — Альфонс не в счёт? Он сильнее.       — О, если ты про то время, когда он был железным и пробивал собой стены...       — Что ты сказал?       Нечто большое и тяжёлое с грохотом падает на кухне, затем кто-то топает громко, явно пробегая через весь дом, и после недолгого затишья входная дверь открывается нараспашку. Эдвард пулей вылетает на крыльцо, кое-как затормозив рядом с братом.       — Эдвард Элрик, — требовательно зовёт Уинри. — Вернись обратно!       — Ни за что! — Эдвард весело смеётся, тесно прижимаясь к плечу Альфонса, и от этой его улыбки, широкой и по-настоящему счастливой, в груди что-то с хрустальным звуком трескается.       Шёпотом Эдвард восторженно добавляет:       — Всё та же, Ал, она всё та же. Мне просто показалось. И… мы дома!       Чёртовых Элриков нет уже целых двадцать минут, и Рокбелл, забеспокоившись, выходит на крыльцо. Как выясняется — напрасно.       Эд, этот невыносимый придурок, целует Альфонса, крепко обхватив его руками за шею. В небе над ними стоит луна, полная и почти что белая, подёрнутая нежной молочной дымкой. Она проливает свет на холм, где чернеет пепелище, и эта картина впервые за долгое время не кажется Уинри зловещей.       Она качает головой и тихо, чтобы не выдать своего присутствия, заходит обратно в дом. Записная книжка Альфонса всё ещё лежит на столе (ну, кто бы её забрал, если Элрики так заняты друг другом?). Рокбелл не удерживается от лёгкой усмешки и принимается за уборку остальной посуды.       Уинри на все сто уверена, что Альфонс быстро выполнит все пункты.       Поздняя ночь разливается пьянящим возбуждением в теле, и Альфонс не видит перед собой ничего, кроме шальных глаз и ярких, немного припухших от поцелуев губ. Он наугад толкает тяжёлую дверь, закрывая её за собой, и принимает поданную ему руку, которая тут же настойчиво тянет к застеленной кровати. Альфонсу кажется, что у Эдварда немного дрожат пальцы. Или не кажется. Потому что плечи Эдварда, когда рубашка соскальзывает с них и падает на пол, тоже дрожат.       Привычка заботиться въелась под кожу.       — Если не хочешь, если боишься…       …не заставляй себя.       Договорить Эд не даёт. Снова прижимается губами к губам Альфонса и топит того в долгом, мокром поцелуе, что будто бы душу по нитке через рёбра вытягивает. Это вовсе не тот поцелуй, который Альфонс себе представлял. Это — лучше. Жарче, искреннее и правильнее.       (если хоть что-то в их жизнях может произойти правильно).       Эдвард добирается до рубашки Альфонса, расстёгивает её, неотрывно глядя в глаза. Храбрится безбожно, а сам от волнения губы постоянно облизывает. Ватные пальцы, наконец-то расправившись с пуговицами, пробегают по напряжённому животу вниз, ещё ниже, и щёлкают массивной металлической пряжкой. Звук выходит громкий, слишком громкий, и оба невольно вздрагивают.       Здесь приходит понимание. Рука Эдварда так и лежит на ремне Альфонса, и они одни, совсем одни, и никто не разлучит их больше, и настало время взять всё, чего хотели, но достать не могли.       (наверное, они были рождены, чтобы любить друг друга).       Эдвард вслепую расстёгивает ширинку и, нырнув под ткань белья, обхватывает чужой член. Альфонс под этим прикосновением растечься готов, но брат вдруг замирает, и даже в темноте видно, как скулы вновь (в который раз за день?) заливаются розовым.       — Такой большой, — сдавленно произносит Эдвард и чуть крепче сжимает кулак. Ему, если что, от собственного неуместного комментария сквозь землю провалиться хочется, но проваливаться, как ни крути, не вариант. Альфонс ведь следом отправится и с любого круга ада на поверхность вытащит.       Теперь настаёт очередь Альфонса краснеть. Он думает о том, как рука Эдварда (изящная кисть, узкая ладонь, длинные пальцы, Боже), лежит на его члене. Вниз посмотреть не решается и, стремясь поскорее спрятать смущение, утыкается носом в висок Эда.       Эдвард неловко, неумело, но всё увереннее гладит и сжимает, растирает по головке выступившую влагу. Тело пробивает коротким электрическим разрядом. Альфонс задушенно всхлипывает, не сдержавшись, и сгребает Эдварда, плотнее прижимая к себе.       — Больно? — встревоженно спрашивает Эд.       — Нет, совсем нет. Хорошо, это... хорошо, — Альфонс касается сухими губами щеки Эдварда, берёт его за подбородок и медленно, словно боясь спугнуть, тянется к приоткрытым губам. Поцелуй выходит совершенно другим — вдумчивым, осторожным и сдержанно-нежным. От него в груди теснит невыносимо. На запертом вдохе выгорает всё внутри. Тело Эдварда, стройное, гибкое, легко прогибается в спине, чтобы прильнуть теснее. Ощущение единения заполняет те пробелы, что остались даже после встречи с Истиной.       — Я понял, — выдыхает Эдвард, широко распахнув глаза. — Никакого равноценного обмена. Возьми всё.       (это и есть очищение огнём?)       Эдвард сводит брови к переносице и ломает тонкую линию губ, по которой Альфонс тут же проводит языком. На его лице отражается страдание, острое и глубокое, но вместе с тем лишённое разрушительного потенциала. Оно — та самая боль, что приходит всякий раз, когда дезинфицируют рану. Оно — целебно. Без него нет освобождения.       Братья помогают друг другу избавиться от одежды, и сейчас уже не ясно, кто и кого влечёт к постели, потому что мысли и движения, найдя точку пересечения, становятся одним целым. Встрёпанный и разгорячённый, Эдвард мгновенно оказывается распятым на простынях: руки и ноги разведены, а плечи, спина и бёдра прижаты к матрасу. Альфонс, тяжёлый, лихорадочно горячий, дышащий неровно, наваливается сверху, грудью к груди, кожа к коже, и от этого внизу живота тянет. Эдвард лежит, полностью открытый, и напополам они без остатка делят между собой жар измученных ожиданием тел. Все сомнения кажутся теперь такими нелепыми, такими смехотворно нелепыми — и исчезают совсем.       Эдвард, когда Альфонс растягивает его, прячет лицо в сгибе локтя. Не потому, что так трудно вытерпеть, а потому, что за мокрыми от слёз ресницами всё равно почти ничего не видно. Впервые с детских лет он плачет не от ярости и отчаяния, а от щемящей нежности, которой в сердце целый океан.       Эдвард знает, что вина по-прежнему лежит на его плечах, и её нельзя искупить ни молитвой, ни кровью, но можно искупить любовью.       На холме, что был символом утраты, он с Альфонсом построит новый-старый дом.