Одно желание на двоих

Когда-то, когда мир только-только рождался, каждая Стихия породила своих детей, наградив их огромными силами. Дети Земли, плоть от плоти своей матери, старались не выходить из своих подземных царств. Дети Воды слишком быстро увядали на суше, и тоже не любили покидать свою стихию, а вот дети Огня и дети Воздуха резвились, как могли. Наделенные огромными силами вечные существа, они были детьми несколько тысячелетий и не знали горя и зависти. Но однажды все изменилось, потому что один из детей Огня, которых стали называть ифритами, возжелал получить силу детей Ветра, которых звали джинны. Джинны могли исполнять желания, практически любые, свои ли, чужие ли, но были своенравны, что Ветер, создавший их, и часто отказывали ифритам, или исполняли не так, как те хотели. И вот один из обиженных ифритов, а ифриты были искусными чародеями, придумал, как поработить себе джинна, заточить его в сосуде и стать хозяином ему, чтобы он вечно исполнял любые желания. Но поймать джинна было не так просто, и ифрит обманом заманил к себе одного из них, который считал его другом. Он пленил его магическими путами и начал проводить свой ритуал. Но джинн успел исполнить свое последнее желание, ограничив власть хозяина только до трех желаний и наложив ограничения на выполняемые желания. Но узнал об этом ифрит слишком поздно, когда ритуал был совершен и джинн уже был порабощен и заточен в сосуде. Тогда он снова позвал к себе джинна, обманув и пленив. И вновь он провел свой ритуал, уверенный, что все получится, но желание первого порабощенного джинна было столь сильно и так крепко вплелось в ритуал, что тот был испорчен навсегда, а придумать новый оказалось невозможно. Но самым ужасным для ифрита было то, что хозяином одного джинна можно было быть лишь единожды, а не лишенные воли джинны выполняли желания по своему разумению, иной раз так извращая суть, что хозяин получал если не диаметрально противоположный желаемому результат, то просто совершенно неприемлемый. В погоне за желаниями ифриты стали ловить и порабощать джиннов, развязав войну на уничтожение. Всесильные, несокрушимые, дети Ветра и Огня сражались друг с другом несколько веков, пока не обрушили на мир катаклизм невероятных масштабов, в котором гибли не только они, но и дети Земли и Воды. И тогда стихии решили заточить своих детей на веки вечные в своих чертогах, прекращая тем самым войны. Мир долго оправлялся от гнева детей стихий, а сосуды с джиннами… А сосуды с джиннами были поглощены огнем, зарыты в земле или ушли на дно морское, спрятанные так хитро, что не под силу их найти никому из ныне живущих. Только случай, удача, везение, фортуна властны теперь над сосудами с порабощенными джиннами. Он вспоминал эту историю бесконечное множество раз и никак не мог понять, почему все живое и думающее так одержимо желаниями. Сначала ифриты, огненные, страстные, веселые, изобретательные в своей магии, могущественные, глядя на них, джиннов, захотели желать. Причем иногда желать того, что и сами способны были сотворить своей магией. А потом началась война, в которой одни хотели порабощать, а вторые остаться свободными. Он был сильным, могущественным джинном, он продержался долго, но и он был заточен в лампу в самом конце войны, и сменил всего десяток хозяев, которые, как ни странно, хотели одного и того же. Но он не мог убивать, и был счастлив этому, потому что убивать бы пришлось родных братьев. Он не мог наделить способностью исполнять желания, потому что она давалась Ветром только своим детям. Но также он не мог исполнить ни одного своего желания, не мог навлечь беду на своего хозяина, не мог освободиться. Все джинны знали имя первого порабощенного, оно звучало как рев породившей его стихии, беснующейся над океаном. И каждый джинн был благодарен ему, ведь почти лишенный возможности пожелать, он сделал все, чтобы досадить поработителю, поэтому получилось только три желания вместо бесконечных. И джинн-раб запоминал ауру каждого хозяина так четко, что мог с уверенностью сказать, загадывал ли этот ифрит у него желания или нет. А потом война закончилась, но почему-то джиннов-рабов не освободили, а просто забыли про них, спрятали так глубоко, чтобы никто не смог их найти. Почему, он не знал. Может быть, не было способа, ведь ифрит, чье имя звучало как вырывающийся из земли столб огня, тоже был силен, иначе не смог бы провести свой ритуал. Он долго лежал в безвременье, не способный ни выбраться, ни умереть (если бы не война, он никогда бы не узнал, что такое смерть), ни повлиять на то, чтобы кто-нибудь нашел его лампу. Одинокий целую вечность, уставший, он готов был даже исполнять желания, и с удовольствием исполнил первые три того, кто потер лампу, вырвав его из безвременья. Джинны бессмертны, для них время не имеет значения, только события, но он познал течение времени с тем, кто после долгого перерыва пожелал. Представая перед ним первый раз клубом переливающегося жемчужной серостью тумана, он даже не представлял, чем все это обернется. Что миг станет для него вечностью. Он поприветствовал нового хозяина звуком, похожим на шелест горного луга на заре от дуновения мистраля, хозяин только странно на него смотрел, и тогда он принял подобную ему форму. Форму, которую принимал когда-то, чтобы бродить по миру со своими братьями. Он из жемчужного тумана соткался в мужчину статного, красивого. Бледность кожи подчеркивали темные волосы, тяжелой волной ниспадающие почти до колен, черные шелковые шаровары с золотым поясом, тяжелые золотые браслеты и ошейник, левая рука пряталась за жемчужным маревом, не давая рассмотреть вязь на ней, а взгляд глаз цвета грозового неба был наполнен усталостью и печалью, хотя он был рад новому хозяину. Если хозяину вообще можно радоваться. — Ты понимаешь меня? — спросил новый хозяин, и он понимал. Нет, он не знал языка заранее, но магия, которая текла в его жилах, позволяла понимать и говорить на любом языке, знать бы только, на каком. — Понимаю, хозяин, — покорно сказал он. Это сначала он ерничал, без почтения относился к своим хозяевам, но те в отместку загадывали ему такие страшные и мерзкие желания, которые он бы не выполнил никогда, если бы мог противиться заклятию. Но оно держало крепко. И со временем он перестал рваться, перестал пытаться что-то изменить. Можно было бы сказать, что он стал покорным рабом лампы, если бы не то, как он выполнял желания. Все джинны ненавидели своих хозяев, и если желание было хоть чуточку неточным, джинны цеплялись за эту неточность и коверкали все на свой лад. Живой, любознательный, мечтающий, познающий и радостный джинн, желания которого были практически сплошь созидательными, который рвался создавать, он стал серым и безжизненным под гнетом рабства, под чередой разрушительных, эгоистичных желаний ифритов. Да, джинну не причинишь боли, нельзя высечь кнутом того, кто может стать туманом, но наказать можно и без физического насилия. Заставь джинна выполнять желания, противные его воле, и он будет страдать, потому что нельзя выполнить неверно четкое желание о разрушении. А он разрушать не любил. — И что же ты умеешь делать? — спросил хозяин. Человек. Он уже знал о людях, они появились в те времена, когда война почти подошла к концу, даже видел их, но еще никогда — так близко. Не говорил с ними. Они были слабыми, жили мгновения, а о том, чего люди желают, он и понятия не имел. Даже не думал, что человек может быть хозяином, пока рука его не потерла лампу. Он не знал, сколько человеку лет, но тот не выглядел умудренным сединами старцем. Да и в целом выглядел необычно для джинна. Светлокожий, светловолосый в странной одежде, хозяин выглядел смешно и нелепо. Штаны были узкими, туфли были из жесткого материала, черные, а их носы были не только не острыми, как у самого джинна, но и не загибались. И украшений на хозяине не было, может быть, он был беден? Сам джинн любил украшения. Когда-то, когда он принимал эту форму, будучи еще свободным, у него были длинные серьги, переливающиеся драгоценными камнями, кольца, мелодично звенели браслеты, но порабощение оставило ему только кандалы да ошейник, которые принимали форму искусно сделанных браслетов с тонкой вязью, как и ошейник. — Я исполняю желания, — ответил он. Джинны неохотно говорили со своими хозяевами, и он не был исключением, но и игнорировать вопросы они не могли, магия заставляла отвечать хозяину, но что говорить, джинн решал сам. Наверное, подави первый ифрит волю своего первого плененного джинна, все бы пошло не так, и, получив то, что хочет, он бы успокоился, и не было войны. Не было бы сотен порабощенных, убитых, забытых и потерянных, а джинны и ифриты до сих пор бы путешествовали по миру. Может быть, даже, общались бы с людьми. Он бы с удовольствием исполнял хорошие желания, добрые, помогал бы тем, кто хочет созидать. Но джинны остались своевольными, даже в рабстве они находили для себя глоток свободы. Интересно, у него когда-нибудь будет хозяин, чьи желания он захочет исполнить? — И какие же желания ты исполняешь? — допытывался хозяин. Надо сказать, что допытывался правильно, только глупец начинал желать сразу же, не интересуясь ни платой, ни последствиями, ни тем, сколько желаний он себе может позволить. Этот хозяин, похоже, знал что-то о джиннах. Вот только что? — Все, что пожелает хозяин, — ответил он. — И что, никаких ограничений? — недоверчиво прищурился хозяин. — Только три желания для одного хозяина, — раз спросили, значит об ограничениях нужно было рассказать. И он рассказывал. — Нельзя пожелать смерти кому бы то ни было. Нельзя пожелать исполнять желания самому. Нельзя вернуть к жизни умершего. В общем-то это были все ограничения, остальное зависело от того, чего и как попросит хозяин. Некоторые вещи были просто невозможны, противоречили логике мироздания, но навскидку он таких назвать не мог. Да и не знал он, чего от него захочет человек. — Желаете чего-нибудь, хозяин? — обычно он не был столь многословен с хозяевами, но после той прорвы безвременья, что он пробыл в одиночестве, хотелось поговорить, хоть немного. Просто побыть не одному. Да и интересен ему был человек, ведь он никогда до этого не говорил с людьми, сначала они были совсем новорожденными, и говорить с ними было просто не о чем, а потом пришлось вступить в войну, и людей он видел только издали. — Как тебя зовут? — спросил хозяин. Он сказал, но хозяин услышал только, как ветер шелестит в кронах деревьев, играет с перекати-полем, несется над равниной, свободный и счастливый. — Так, что бы я мог произнести, — потребовал хозяин. — Баки, — подумав ответил он. Это не отражало сути, даже близко к ней не было, но для человека должно было звучать приятно и мягко. — Значит, три желания, — задумчиво сказал хозяин, постучав пальцем по бледным губам. — Я подумаю. — Как пожелаете, — кивнул Баки и жемчужным дымом втянулся обратно в лампу. Сейчас он ничего не мог сказать о своем новом хозяине, лишь то, что дураком он явно не был, но пока не казался и злобным себялюбцем, готовым пожелать себе блага, не считаясь ни с какими жертвами. А некоторые желания ифритов влекли за собой жертвы, хотя прямо Баки и не убивал. Снова потянулось безвременье, Баки так хотел отмерять время хоть чем-нибудь, хоть как-нибудь, но заточение в сосуде лишало и этого, словно первый ифрит, заточивший первого джинна, хотел так поиздеваться над ним. В какой-то момент Баки показалось, что хозяин про него или забыл, или не хочет ничего желать, но внезапно он почувствовал, что хозяин зовет его. — Слушаю, мой господин, — соткался из дыма Баки, устало глядя на хозяина, но тот выглядел настолько необычно, что усталость и скуку как рукой сняло. Одежда хозяина была в беспорядке, соломенные волосы разметались во все стороны, и весь он был в бурых пятнах. Баки не сразу сообразил, что это такое, запах был странный, металлический. А потом понял — кровь. Он знал, что у животных есть кровь и у людей тоже, но не мог понять, что произошло с хозяином, что тот весь в ней перепачкался. Глаза у хозяина были бегающие, он явно нервничал, и очень сильно. — Так, Баки, — быстро заговорил он, но в противовес нервному виду голос был ледяной, — я убил человека. Баки хотелось спросить, зачем? Как можно убить своего брата? Ни один джинн никогда не убил другого джинна. Даже ифриты никогда не убивали друг друга, а уж на что они были импульсивны и порой жестоки. Особенно к другим, но не к братьям своим. Баки даже не знал, что человек может убить человека, что людям может прийти в голову подобная мысль. Но он сразу подумал, что хозяин сделал это случайно и хочет оживить брата своего, только вот Баки говорил, что не может этого сделать. Умершему нельзя вернуть жизнь. — Мне нужно… Нет, — хозяин успокоился как-то очень сразу, видимо, мыслительный процесс заставлял его концентрироваться. — Я желаю, чтобы все улики исчезли и на меня не пало подозрение. — Улики, хозяин? — Баки и рад был бы исполнить такое желание, но он не понимал, что значит “улики”. — Понятно, — зло выдохнул хозяин. — Я желаю, чтобы все, что может указать на меня, как на убийцу, исчезло. — Будет исполнено! — с толикой торжественности произнес Баки, хлопнув в ладоши. С хозяина тут же пропали все кровавые пятна, прическа была приведена в порядок, а сам он, глянув на себя в зеркало, успокоился. — Исчезни! — приказал хозяин, и Баки повиновался. Он был в смятении. Его хозяин — убийца. Баки подумал, как бы он себя чувствовал, если бы убил другого джинна, и понял, что специально бы не смог, просто не смог бы и все, а случайно… Баки представил что бы было, убей он джинна случайно, и понял, что он бы испытал великое горе и пошел бы к Отцу просить вернуть убитому жизнь. А ифритов он убивал. Убил целых двоих, которые пытались поработить его братьев. Но даже убивая врагов, он горевал о них, потому что не должны живые существа убивать друг друга. То, что животные и птицы убивали, такова была их природа, она была отлична от природы детей Стихий и от природы человека. Баки хотел верить, что его хозяин не жестокий человек, что он скорбит об убитом им, просто не захотел показывать это ему. Но, как Баки ни старался, верить в это не получалось. Его хозяин оказался жестоким. Наверное, еще более жестоким, чем последний его хозяин-ифрит, который пожелал разрушить возведенный город. Тогда никто не умер, но разрушать — жестоко. Оставалась надежда, что Баки исполнит еще два желания, и его лампа попадет в руки кого-нибудь менее жестокого. Кто пожелает созидать. Но и на это надежды было мало. Чтобы убить время, которое даже не ощущалось толком в лампе, Баки мечтал, как бы он создавал города, похожие на те, в которых он жил. Города джиннов, воздушные замки с резными маковками, венчающими башни. Витражи, в которых играло своими лучами солнце, заливая помещения многоцветными переливами. Дворцовые анфилады с колоннами в виде прекрасных дев, что живут в воде, которые ласкает гуляющий по комнатам ветер. Сады с яркими, как драгоценные камни, цветами, и зеленые лозы, что увивают колонны и башни, стены и сетчатые изгороди. Балконы, на которых можно танцевать с ветром. Фонтаны маленькие, уютные или большие, в иных из которых струи воды бьют так высоко, словно стремятся достичь неба. И музыка, которую ветер играет на стеклянных сосудах. Музыку Баки любил. И цветы любил, но не имел возможности насладиться ими уже очень давно. Когда его призывали ифриты, они иногда делали это в садах, ведь ифриты тоже любили музыку и цветы, только другую и другие. И он мог смотреть на ализариновые розы, алые маки, пурпурные ипомеи, мелкие звездочки хионодоксов… Баки любил цветы и знал, как они называются. Он просто однажды пожелал знать все-все-все цветы на свете. У него даже был свой садик, за которым он ухаживал руками. Там было много цветов, словно горы драгоценных камней переливались они в солнечном свете после дождя. А еще он пожелал, чтобы его сад никогда не увядал и его нельзя было разрушить. Свои желания выполнять было легко. Их не нужно было произносить вслух, и Баки точно знал, чего он хотел, со всеми мелкими нюансами. А чужие желания требовали уточнений, пояснений, это если кто-то догадывался уточнять и пояснять. Если бы сейчас Баки смог выполнить хоть одно свое желание, он бы пожелал оказаться в своем саду и больше никогда-никогда-никогда не исполнять ничьих желаний, даже своих собственных. Но для джинна не исполнить желание — как перестать существовать. Хозяин вызвал Баки, когда тот предавался мечтам о гениях воды, прекрасных девах с рыбьими хвостами. Иногда он встречал их, и они просили сделать им ноги, но не навсегда, а чтобы погулять и вернуться в родную стихию. И он с удовольствием выполнял эти желания, даже гулял с ними. — Слушаю, хозяин, — материализовался Баки. В этот раз хозяин лежал в кровати и был бледен, волосы слиплись от влаги, и весь он выглядел плохо. Баки понял, что хозяин умирает. Но ему не было его жаль, он был жесток, он убил брата своего. — Желаю, — закашлявшись проговорил хозяин, — выздороветь сейчас и больше никогда не болеть ни известными науке, ни неизвестными заболеваниями. Баки подумал, но не нашел к чему можно было бы придраться или выполнить не так, потому что он понял, чего от него хотели. — Будет исполнено! — хлопнул он в ладоши. Желание сбылось, серость лица исчезла, появился здоровый румянец, больше не хрипело и не булькало, когда хозяин вздыхал. Баки поклонился и исчез, не дожидаясь, когда хозяин прикажет. Ему было больно от того, что такой человек может пользоваться его силой. Радовало только то, что у него осталось всего одно желание. Баки не знал сколько, но чувствовал, что долго, очень долго хозяин не решается загадать последнее желание. Но вот его снова вызвали. Материализовавшийся, Баки огляделся: он был в странном полутемном месте с низкими потолками и стенами из очень ровного когда-то красного камня. Пахло паром и затхлой водой. Баки не знал, где он, но место было очень неприятным, даже угрожающем, а освещалось оно странной грушевидной висящей свечой, которую сверху прикрывал плоский металлический абажур. Рядом с как всегда странно, но очень дорого, Баки это чувствовал, одетым хозяином стоял настолько несоответствующий ему кто-то грязный, заросший и вонючий, что он не сразу признал в этом существе человека. — И так, Баки, если я отдам ему лампу, ты будешь исполнять его желания? — спросил хозяин. — Да, — кивнул Баки. — Три желания. Он не совсем понимал, к чему ведет хозяин, ведь у него было еще одно желание, зачем он хотел отдать лампу? — И у меня останется одно мое желание, когда лампа вернется ко мне? — снова задал вопрос хозяин. — Да, — вновь кивнул Баки. — Останется еще одно желание. — Отлично, — от радости, казалось, хозяин сейчас потрет руки, но этого не произошло. Было странно, почему грязный человек никак не реагирует на него, но Баки решил не заострять на этом внимание, пока лампа не оказалась в его руках. — Чего желаете, хозяин? — сразу спросил он, чтобы не появляться несколько раз. Его прежний, лощеный хозяин сунул новому хозяину лист бумаги. — Читай! — приказал он, и вонючий хозяин забормотал так, что Баки еле разбирал слова. — Я желаю, — бормотал он, — чтобы Александр Пирс, твой прежний хозяин, был назначен на освободившуюся должность главы отдела, в котором он работает, через неделю. — Будет исполнено! — хлопнул в ладоши Баки. — Следующее! — рявкнул Пирс. — Желаю, чтобы мой труп немедленно исчез, — пробормотал хозяин. — Какой труп? Как исчез? Он оживился, поворачиваясь к Пирсу, когда Баки уже хлопнул в ладоши, оповещая, что желание исполнено. Дальше случилось что-то непонятное. Пирс выхватил странный предмет, и тот тут же прогремел, как рассерженное облако, плюнул огнем, а хозяин, который не загадал третье желание осел на грязный пол, хлюпнул кровью и затих. Не прошло и пары секунд, как тело и кровь исчезли, а Пирс поднял выпавшую из рук лампу. — Я твой хозяин и у меня осталось еще желание? — поинтересовался он. — Да, — кивнул Баки. Ему было плохо. Он увидел, что его хозяин поистине жестокосердный и страшный. Он не просто убил своего брата, он хотел убить его. Баки никак не мог понять за что. Даже ифриты, уж на что могли быть жестоки, так не поступали друг с другом. Он втянулся в лампу, не желая более смотреть на своего хозяина. Он больше не хотел исполнять желания, и очень боялся, что хозяин, Пирс, сделает так еще не раз. И не ошибся. Через какое-то время Пирс снова вызвал его и отдал лампу другому. Тогда Баки попытался выполнить желание неверно, чтобы оно сбылось как-нибудь неправильно, но получил только еще труп и угрозу. Оказывается, хозяин заметил, что Баки не нравится то, что он убивает, что пытается жалеть своих новых хозяев, и стал убивать больше, словно ему это нравилось. Однажды Баки взмолился, чтобы тот прекратил убивать, пообещал исполнять желания точно, чтобы они работали так, как того хотел хозяин, но ничего не вышло. А не исполнять желания Баки не мог. И так он менял хозяев, которые умирали, только произнеся второе желание, которое всегда было одинаково, чтобы исчез труп. Жестокость его хозяина, который нашел способ исполнить для себя больше трех желаний, так угнетала Баки, что с каждым разом он материализовывался все более блеклым, полупрозрачным, золото на нем потускнело и больше не сияло, камни стали мутными, а шаровары словно покрылись пылью и стали ветхими. Умные врачи-психиатры сказали бы, что это депрессия, но Баки не знал такого слова, он даже не подозревал, что болеет, он просто чувствовал, как угасает, истончается и скоро даже перестанет говорить. Баки знал, что проходят годы, потому что его хозяин не становился моложе, он старел, потому что старость — естественный процесс, не болезнь. Пирс искал способы продлить свою жизнь. Но пока тестировал на других, тех, кого ему было не жаль, тех, кого он убивал без зазрения совести. Тех, кого оплакивал Баки, даже не зная их имен, видя всего несколько минут своей бесконечно долгой жизни. Баки не хотел исполнять желание Пирса о вечной жизни. Да и не мог, ведь не способен человек жить вечно, вечны только Стихии и дети Стихий. Когда Баки в очередной раз почувствовал, как его призывают, он вытек бледной струйкой пепельно-серого дыма и очень удивился, увидев совершенно другую обстановку. Он уже привык к каменному подвалу, в котором его призывал Пирс, а тут оказался в светлом помещении с большим стеллажом с книгами, столом, на котором стоял странный предмет, тоже похожий на книгу, но светящийся и без страниц, и светлым диваном. Сначала Баки не заметил, кто сидит на диване и держит в руках его лампу, потому что увидел небо. Голубое, чистое-чистое, бесконечное небо, которого не видел безумно давно. Он соткался из дыма прямо у большого, от пола до потолка окна, прижавшись ладонями и лбом к стеклу, и смотрел. Он так соскучился по небу, что забыл поприветствовать хозяина. Обернувшись, Баки посмотрел на человека и сначала даже обрадовался, что это не тот жестокий Пирс, но понимание, что этот хозяин может быть в разы хуже спустило его с небес на землю. — Приветствую, хозяин! — он чуть поклонился. — Чего желаете? Хозяин поднял на него голубые, словно небо за окном, глаза и провел пятерней по светлым волосам. Он был печален, но улыбнулся Баки, и Баки хотелось улыбнуться новому хозяину, но он побоялся обмануться. — Ты джинн? — спросил хозяин, разглядывая Баки, а Баки разглядывал его странную облегающую одежду яркую с белыми и красными полосами. — Ты исполняешь желания? — Да, хозяин, я готов исполнить три твоих желания, — подтвердил Баки. — А как тебя зовут? — спросил новый хозяин, словно не услышав ответ. — И прекрати называть меня хозяином. Меня зовут Стив. — Как пожелает хоз… Стив, — имя звучало непривычно, еще ни один хозяин не просил звать его по имени. — Меня зовут Баки. Он решил сразу назваться так, чтобы хозяин, Стив, мог произнести его имя. Стив казался добрым, но и Пирс изначально не казался злым и жестоким. Как жаль, что хозяева не открывали сразу свою истинную сущность. — Баки, — повторил Стив. — Джинн, готовый исполнить три любых моих желания. Он говорил устало, как-то даже отстраненно, словно не утверждал, а спрашивал, и не Баки, а самого себя. Но Баки все равно решил высказать ограничения. — Я не могу вернуть жизнь умершему, убить кого-то и наделить способностью выполнять желания, — привычно описал он круг того, чего он сделать не может никак. Наверное, были еще ограничения, только их не знали ни сами джинны, ни поработившие их ифриты. — Знаешь, Баки, — вздохнул Стив, откинувшись на спинку светлого мягкого диван и положив лампу у своего бедра, — я даже не знаю, что бы хотел пожелать. Я бы хотел мира, но воевать — в человеческой природе. Я бы хотел, чтобы не было бедных, нуждающихся, но даже не знаю, как правильно загадать такое желание, чтобы оно сбылось так, как я того хочу. Я бы хотел быть счастливым, чтобы у меня был кто-то близкий, но не представляю, что я смогу ему дать. Я бы хотел рисовать, а не воевать. Это были странные желания, Баки не привык к таким, да еще высказанные просто как мечты. Но такие желания Баки бы с удовольствием выполнил. Но вдруг ему будет мало трех желаний и он тоже начнет убивать своих братьев, чтобы получить все больше и больше? Было страшно даже не обмануться, было страшно снова смотреть в холодные, безразличные глаза и слышать этот звук рассерженного облака. — Мы ведь можем поговорить? — спросил Стив. — Если этого нужно пожелать, я пожелаю, просто… Так получилось, что поговорить мне совершенно не с кем. — Нет, хоз… Стив, поговорить можно без желания, — согласился на разговор Баки, потому что желания Стива были интересными, и ему захотелось узнать, что же Стив за человек. И, может быть, он сможет сам узнать у него что-нибудь, ведь Пирс с ним не разговаривал. А еще никто и никогда не хотел пожелать просто поговорить. — О чем бы ты хотел поговорить? — Я не знаю, — снова вздохнул Стив, посмотрел на него, бледного, блеклого, словно пыльного. — Ты будешь стоять, или сядешь рядом? Баки было все равно, потому что, по сути, он висел в воздухе, но он подошел к дивану и уселся, сложив ноги в позу лотоса. В новом хозяине, Стиве, ощущалось нечто странное, словно он был новорожденным, только пришедшим в мир, и еще ничего не знал, как когда-то не знал и сам Баки, и ему очень хотелось помочь, но Баки не мог помочь ничем, потому что понимал, что сам сейчас ничего не знает. Он бы мог выполнить желание Стива, и тот бы узнал об этом мире все, но Баки ничего не загадывали, и он, надо признать, был обескуражен. Еще ни один хозяин не был готов загадать желание только для того, чтобы поговорить с ним. — Стив, ты только пришел в этот мир? — отважился спросить Баки. Почему-то он был уверен, что Стив хороший, не злой, что он не будет убивать своих братьев. — Можно и так сказать, — горько усмехнулся Стив. — Я долго спал, Баки, и сейчас потерялся во времени. Во всем потерялся. И не знаю, что делать дальше. Стив склонился, обхватив голову руками, забрался пальцами в волосы, и Баки так захотелось погладить его, чтобы он так не сокрушался, но он был хозяином, и неизвестно, чего можно было от него ждать. Тем более от новорожденного. — Но что я о себе, ты, наверное, очень-очень старый, и… словно седой, — Стив вернул голову и посмотрел на Баки, разглядывая его из-под руки. — А почему ты спал? — не стал говорить о себе Баки, потому что не хотел рассказывать свою историю. Пока было рано. Может быть, потом, когда поймет этого человека хоть немного лучше. Но если его прежний хозяин изначально был властным, то Стив казался мягким, потерянным, ему хотелось помочь. Хотелось привести такого человека в свой неувядающий сад, усадить на диван рядом с фонтаном, чтобы ветер, играющий его струями, бросал в лицо мелкие брызги, освежая в жаркий полдень. — Так получилось, — пространно ответил Стив. — Я не думал, что выживу, а вот, я теперь в новом большом мире и не представляю, что мне делать, потому что ничего не знаю, вокруг все незнакомо. Я еще не успел освоиться, как снова пришлось куда-то бежать, спасать одних и убивать других. — Ты убивал своих братьев? — не сильно удивился Баки, скорее просто озвучил очевидный факт. — Братьев? — изумился Стив. — У меня никогда не было братьев, да и не стал бы я их убивать. — Но разве люди не братья друг другу? — еще больше удивился Баки. — От одного создателя, по образу и подобию его, я так слышал. Джинны все братья друг другу, и ни один джинн не убил другого. — Нет, Баки, люди не братья, — вздохнул Стив. — Люди, на самом деле, такие, что даже иногда братья убивают братьев. Мы кажемся тебе ужасными и жестокими наверное? — Мой прежний хозяин убивал других людей, — тихо сказал Баки. — Ты убивал людей. Но вы разные. Я не понимаю. Совсем-совсем не понимаю людей. — Тогда я хочу, чтобы ты узнал о людях все, что они сами о себе знают, — легко пожелал Стив. — Будет исполнено! — хлопнул в ладоши Баки и даже не успел подумать, что его новый хозяин загадал желание для него, как на него обрушился просто океан знаний. Это было невероятно, захватывающе, интересно, больно до слез, невыносимо, ужасающе и притягательно одновременно. Люди. Они оказались такими разными поодиночке и невероятно похожими, если смотреть на большое их количество. Баки узнал истории о невероятном самопожертвовании, на которое не были способны джинны, и невероятную жестокость, которая ужаснула бы даже ифритов. Он узнал, что можно быть и разрушителем, и созидателем одновременно. Что можно вообще быть никем или даже паразитом. А еще он узнал, что люди чувствуют, что у них огромный спектр эмоций, такой же, как у детей Стихий. А еще он узнал, что люди умеют любить. Баки даже не знал, что такое чувство существует, а не только то, что оно может быть таким же всепоглощающим, как ненависть, которой тоже были лишены джинны. Все эти знания словно парализовали его, и Баки сидел, глядя на Стива по-детски удивленно распахнутыми глазами и даже приоткрыв рот. Слов у него не было. Но знать о людях — не значит понимать людей. Баки, хлопая глазами, смотрел на Стива, пытаясь справиться с новыми знаниями, придавившими его, словно каменной плитой, настолько они были странны и противоречивы. Но, самое главное, у людей были очень разные желания, некоторые из которых Баки с удовольствием бы исполнил. — Какие вы странные, — наконец нашел он слова, чтобы выразить свои эмоции. — Пожалуй, ты прав. Мы странные, — согласился Стив. — Но теперь ты знаешь о том, какие люди. А что будет, когда ты исполнишь еще два моих желания? — Ничего, — пожал плечами Баки. — Или ты сам отдашь кому-нибудь лампу, или как-то иначе у меня найдется новый хозяин, который снова будет желать. Это случится, даже если ты не загадаешь еще два желания, потому что так всегда случается. Мой прошлый хозяин так и не загадал последнего желания. — Пирс? — уточнил Стив, и Баки кивнул. — Он мертв. Он был… Он боролся за свою идею теми способами, которые у него были. Но, как по мне, он был плохим человеком. — Он был страшным и жестоким, — выдал свое заключение Баки. — Да, Баки, ты прав, — согласился Стив. У Стива запищал странный плоский предмет, но знания услужливо подкинули ему название этого предмета — телефон. Желание Стива оказалось настолько всеобъемлющим, что Баки теперь знал и про моду, и про технику, и про.... Наверное, он действительно знал про все, что знали люди. И их историю тоже. И она была полна войн, голода и лишений, но также в ней было множество интересных и захватывающих моментов. А про джиннов и ифритов были сказки, совсем не отражающие действительность. — Да, сейчас приду, — ответил Стив и повернулся к Баки. — Прости, у меня еще остались дела. Ты пойдешь со мной или… — Я буду в лампе, — ответил Баки. — Не отдавай ее никому. А еще лучше, даже не показывай. И, можно я буду считать время, как считают его люди? — Конечно, — кивнул Стив. — Не волнуйся, я не буду никому показывать лампу. Баки втянулся сероватой дымкой в лампу, приготовившись к очередному безвременью, но понял, что время потекло. Это было странное ощущение, он теперь мог отмерять время, сидя в своей лампе бесплотным дымом. У него была возможность подумать в одиночестве, но Баки не очень представлял, о чем думать в первую очередь, потому что знания о людях были неимоверны, и уложить их в своей голове было не так просто. К примеру, люди размножались, выращивая одного человека внутри другого. Дети Стихий не размножались вообще, просто иногда Стихия решала создать еще дитя. Когда появлялся новый джинн, очень многие джинны слетались, чтобы наперебой рассказывать своему новому брату о мире, показывать его. А люди рождались. И дитя человека было маленьким, нежизнеспособным без матери. Это было странно. Сейчас люди казались Баки сродни животным, это было неплохо, Баки любил животных, они были красивые, даже гиены и крокодилы. Вот только животные никогда не могли быть хозяевами плененных джиннов. А люди могли. Но, с другой стороны, люди могли любить, ненавидеть, желать, бояться, радоваться, плакать, так же, как и дети Стихий, значит, они не были животными. Словно кто-то сложил воедино животное и дитя Стихий, и получился человек. Ветер не рассказывал своим детям, откуда взялись люди, а люди считали слишком по-разному, чтобы у Баки был какой-то однозначный ответ. От мыслей о людях в целом, он перешел к мыслям о конкретном человеке — Стиве. Судя по обретенным знаниям, Стив такой был один из очень немногих. Или вообще один-единственный, потому что он загадал желание для Баки. Наверное, именно это подкупило Баки, заставило считать Стива хорошим, потому что больше он о нем ничего не знал, кроме того, что он тоже, как и бывший хозяин, Пирс, убивал. Но в Стиве не чувствовалось властной эгоистичности, он не казался страшным или злым. Он был скорее потерянным, уставшим и да, добрым. Баки очень боялся поверить в это, в то, что его хозяин такой, что его желания будут добрыми, но так хотел верить. И как же страшно было обмануться, увидеть, что так ему понравившийся человек превращается в жестокое чудовище, не знающее жалости к ближнему своему, алчущее только исполнения своих желаний. Просидев в лампе несколько часов, Баки уже не надеялся почувствовать зов, но почувствовал. Он появился совсем в другом помещении, там тоже стоял диван, пара кресел, но окна были зашторены темными занавесями был маленький столик и предмет, который Баки опознал, как телевизор, снова поблагодарив Стива за то, что наделил его знаниями. Но нужно было это сделать не только мысленно, и он опустился на колени, усевшись на пятки и поклонился, коснувшись лбом ковра. — Благодарю тебя, хозяин Стив, — сказал Баки. — Что ты, не надо, — встрепенулся Стив, соскальзывая с дивана, садясь рядом с ним, поднимая. — Прошу тебя, не надо так делать. Люди благодарят просто словами. Баки поднялся из своего поклона, продолжая сидеть на пятках, и посмотрел Стиву в глаза. Они были голубые, как небо, как девственные воды, в которых плескались дети Воды. Баки смотрел на него так близко, на такого красивого, притягательного. Он понял, что мог бы смотреть на Стива часами, говорить с ним о чем угодно. Был ли он таким, каким намечтал себе Баки? Да и зачем вообще он мечтал? Чего хотел? — У нас так принято благодарить, — ответил Баки, продолжая сидеть на полу рядом со Стивом. — А у нас принято говорить “спасибо”, — улыбнулся он в ответ, и Баки заулыбался ему. Улыбка Стива была словно солнышко, выглянувшее из-за облаков в пасмурный день. — Спасибо, — чуть смутившись, сказал Баки. — Ты хочешь есть? — спросил Стив. — Я не великий кулинар, но могу что-нибудь приготовить. У меня есть курица, ее можно запечь… Ты ешь курицу? — Стив, джинны не нуждаются в еде, — улыбнулся Баки. Рядом со Стивом хотелось улыбаться. — Оу… — Стив казался обескураженным и растерянным, — ты, значит, совсем не как человек, да? Но я же тебя коснулся, значит, ты из плоти и крови. — Если ты хочешь, я могу быть как человек, тебе не надо этого желать, — сразу предупредил Баки. — Но моя истинная форма вот такая. Баки превратился в жемчужный туман, переливающийся, поблескивающий искорками, соткался в небольшой вихрь над маленьким столиком, а потом снова превратился в подобие человека. Только теперь он не был таким серым и пыльным, черные шаровары шелково блестели, на них появилась бриллиантовая вышивка, тяжелые браслеты и ошейник сверкали в неярком теплом свете торшеров, серьги переливались, а в волосах струились нитки черного жемчуга. Вязь на левой руке была черной-черной, яркой. Баки хотелось показаться Стиву во всей возможной красе. Но на вопрос “почему?” он бы ответить не смог. — Ты красивый, — почти шепотом сказал Стив, а потом смущенно отвел взгляд, закашлялся, но спросил. — Можно я тебя нарисую? Тебе ничего не надо будет делать, просто… сядь… Ты же не раздавишь стол? — Нет, Стив, — вновь улыбнулся Баки. — Ты хочешь, чтобы я сел на столик? — Да. Ты… Не будешь смотреться в кресле. Тебе нужен другой антураж. Шелка, парча, — Стив поднялся, вышел из комнаты и вернулся с альбомом и карандашом в руках. Баки уже сидел на столике, сложив ноги в позу лотоса, а руки на груди. Он не очень представлял, куда их деть. Его никогда не рисовали, хотя некоторые джинны писали картины, но они писали природу и других детей Стихий в истинных формах. — Ты такой серьезный, — Стив нахмурился, разглядывая Баки. — Давай ты руки как-то свободнее положишь. Минут пять они мучались, но все же нашли, куда Баки деть руки, чтобы не выглядеть серьезным и не складывать их на груди. Стив уселся напротив на диван и принялся расцвечивать лист серыми штрихами, но Баки не мог этого видеть. Он смотрел на сосредоточенное красивое лицо, на смешно высунутый кончик языка, слушал, как Стив медленно дышит, как шуршит карандаш по бумаге. За окном было темно, только огни города яркими пятнами разбивали темноту на фрагменты. И Баки казалось, что весь город, который он видит за окном, похож на мозаику из черных и ярких пятен. И комната, в которой они сидели тоже была освещена не полностью, часть тоже тонула во мраке. А Стив рисовал. Карандаш порхал в его руках, оставляя на бумаге все новые и новые линии. Баки легко было сидеть неподвижно, его тело, хоть и было похоже на человеческое, тоже могло чувствовать, но не испытывало человеческих потребностей, поэтому и устать Баки не мог. Он сидел, разглядывая все, что мог, чтобы не поворачивать головы, но больше всего смотрел на Стива. Они просидели так, глядя друг на друга, довольно много времени, когда Стив оторвался от своего рисунка, мазнув по листу в последний раз. — Хочешь посмотреть? — спросил он Баки, глядя то на свой рисунок, то на него. — Конечно, — Баки весь встрепенулся, вытянул шею, напряг спину, словно хотел со своего места заглянуть в альбом. Это было такое новое, невероятное ощущение предвкушения чего-то, он очень давно такого не испытывал, очень, очень давно. — Я давно не рисовал, — Стив засмущался, заалел щеками, хотя еще минуту назад был уверен в себе и сосредоточен. — Но… Вот. И он развернул к Баки альбом. Баки даже не представлял, что выглядит так: словно он только что появился на свет, такой же яркий, хотя рисунок был выполнен простым серым карандашом; с горящим изучающим взглядом; совершенно не похожий на себя обычного, познавшего многие тайны мира. Но ведь он и был сейчас таким: несмышленым, только что рожденным Ветром джинном, только другие джинны не спешили рассказать ему о мире, потому что это был мир людей, и только люди могли рассказать о нем, ведь это был мир людей, в котором не было его создателя, осталась только оболочка, а суть, магия, которая дарила жизнь, ушла. Ветер покинул этот мир, чтобы, навсегда закрывшись в своих чертогах со своими детьми, не показываться больше людям, оставив для них только свое дыхание. — Очень красиво, — похвалил Баки талант художника, потому что красив ли он, могли судить только другие. — Ты талантливый художник. — Нет, что ты, — отмахнулся Стив, но Баки видел, что ему приятна похвала. Все любили, когда их хвалили. Баки тоже любил, когда его хвалили за сад, который он вырастил. Его сад был очень красив. А узнав все о людях, он так же знал, что и они любят похвалу. — Я так и не стал художником, — вздохнул Стив. — Не успел. Началась война… Баки чувствовал, что Стиву не хочется об этом говорить, и даже понимал, почему. Ему бы тоже не хотелось говорить о войне с ифритами. Война — слишком страшное слово, за которым скрывались еще более страшные события. — Но сейчас же война закончилась? — спросил Баки, он так и продолжал сидеть на журнальном столике. — Ты же можешь сейчас стать художником. — От меня ждут другого, — снова вздохнул Стив, отложил альбом с карандашом и сел, так же обхватив руками голову, как там, в другом месте. Баки стало очень печально, что такой хороший человек занимается не тем, что ему нравится. Он уже понял, что немногие люди могли позволить себе заниматься тем, что им нравится, и чаще всего это было из-за денег. У людей много всего было из-за денег, и войны тоже. Может быть и Стиву нужны были деньги, но он не хотел загадывать такое желание? Но почему? Баки бы создал ему гору дорогих каменьев, золотых и серебряных украшений, всего, чего только можно представить. Но он пожелал знаний для самого Баки, даже зная, что желаний только три. Теперь два. Очень хотелось потрепать Стива по колену, как-то поддержать, как поддерживал братьев, когда у них случались неудачи. Успокоить, как успокаивал тех, кто чуть не стал рабами ифритов. То, что он сам нуждался в поддержке и успокоении, Баки даже не думал, слишком много времени прошло, он свыкся со своим положением. — А чего ждут от тебя? — все же спросил Баки. — От меня ждут, что я буду героем, — горько вздохнул Стив. — И я им буду, потому что должен. — Но ты можешь загадать желание и перестать быть героем, — удивился Баки. — Я джинн, я исполняю любые желания. — Ты не понимаешь, — Стив посмотрел на него странно, ласково и печально одновременно. — Я хотел этого, стремился к тому, чтобы сражаться с врагами своей родины, но не мог. Меня не брали. А потом нашелся ученый, который, можно сказать, исполнил мое желание. Сделал меня сильным, быстрым, сделал меня идеальным солдатом. И я умер, спасая людей. Вернее, я думал, что умру, а получилось, что я просто замерз. И спустя шестьдесят шесть лет меня разморозили, но я не узнаю мира вокруг, все стало другим, чужим. Даже люди стали другие, хотя во все времена они были одинаковы. Как-то так. А ты всегда был джинном? — Ты имеешь в виду, всегда ли я сидел в лампе и исполнял желания? — уточнил Баки, и Стив кивнул. Баки ответил не сразу, он обдумывал историю Стива, потому что в чем-то их истории были схожи, если могут быть схожи истории плененного джинна и свободного человека. Только был ли Стив на самом деле свободен в выборе дальнейшего пути, или ему приходилось быть героем по чьей-то указке, этого Баки не знал. Но это было и не важно, потому что Стив был несчастен вне зависимости от этого, и Баки не представлял, какое желание сделало бы Стива счастливым. — Это долгая история, — наконец ответил Баки. — В начале мира было четыре Стихии… Он рассказал свою историю. Рассказал не только про первого порабощенного джинна и войну, он рассказал, какие они возводили города, какой у него был сад, как здорово было исполнять желания, когда это создавало что-то новое, хорошее. Или помогало другим. Рассказывал, как запросто исполнял желания, а потом стал рабом. — Значит, тебя заточили против твоей воли, — протянул Стив, и выражение лица у него стало таким уверенным, неотвратимым. — Значит, тебя нужно освободить. Как я могу это сделать? Если я пожелаю тебе свободы, это сработает? — Нет, — грустно улыбнулся Баки. Еще никто не хотел освободить его, и это вызывало такую бурю неизведанных эмоций, что Баки не представлял, как совладать с ними. Не знал даже, что может такое чувствовать. Но чувствовал. — Значит, я найду способ, — уверенно сказал Стив. — И больше не буду ничего желать. И… Если хочешь, ты можешь жить как человек. Тебе не надо сидеть в лампе. Ты можешь ходить гулять. Хочешь, сходим сейчас? Баки видел, как Стив оживился, как в желании ему помочь, вернуть ему его прежнюю жизнь, освободить, сам расцветал. Баки понимал, что Стив просто создан для того, чтобы помогать, он просто сиял уже от процесса. Но Баки не знал способа, которым его можно освободить, и не был уверен, что такой способ вообще был. Баки не совсем понимал, что значит жить как человек, вернее, что именно имел в виду Стив, когда это сказал, и Стив объяснял, рассказывал. Баки не знал, каким бы аспектом жизни заинтересоваться, потому что все было и похоже на то, что было у него, и совсем другое. Джинны отличались от людей тем, что они делали только то, что хотели, столь велика была их сила исполнения желаний. А многие люди делали по большей части то, что должно. А что должно делать ему, Баки, он не знал, а хотелось… Хотелось сделать счастливым Стива, который выглядел очень несчастным, даже когда пытался это скрыть. И тогда Баки приносил ему альбом и карандаши, и Стив сразу оживал, брался сажать Баки куда-нибудь, где по его мнению он хорошо смотрелся, и рисовал. А Баки рассказывал ему истории из далекого-далекого прошлого, у людей это называлось легендами и мифами. Баки чувствовал, что им хорошо вдвоем, что они даже понимают друг друга. И радовался, когда Стив улыбался ему, светло-светло, и улыбкой светились глаза, такие яркие в те моменты, словно в них отражалось безоблачное весеннее небо. Они много разговаривали, даже играли в шахматы, у Стива очень хорошо получалось, а Баки знал прародителя этой игры, гораздо сложнее, но сам не был любителем, поэтому получалось у него хуже, но ему нравилось играть со Стивом. Ему вообще нравилось проводить со Стивом время, а вот на улицу он так ни разу и не вышел. Сам не знал, почему. Баки так и не сказал Стиву, что не может далеко отходить от лампы, а тот просто положил ее в шкаф и больше не доставал, предоставив Баки возможность спать на кровати. На мягкой, удобной кровати, хотя у него была другая. Да, у него тоже была кровать. Джинны любили пребывать в плотском облике. Меняли его, как хотели. Одежда Баки была не нужна, тут магия позволяла ему менять свой внешний облик, как хочется, но он продолжал ходить в своих шароварах с драгоценной вышивкой, парчовых туфлях с загнутыми острыми носами. Продолжал носить свои самоцветные серьги и жемчуг в длинных распущенных волосах. Он замечал, как Стив разглядывает его каждый раз, и не хотел менять облик. Шло время, и Баки казалось, что они со Стивом становились ближе друг к другу. Баки знал, что Стив ищет возможность освободить его, но теперь уже не хотел свободы, уверенный, что Стив захочет, чтобы он ушел, как только освободит его. А Баки не хотел уходить, он хотел оставаться со Стивом, учиться жить вместе с ним, смотреть, как он рисует, полностью сосредоточившись, словно уходил в себя, говорить с ним, слушать его. Играть с ним в шахматы. Однажды, когда за окном уже падали крупные хлопья снега, Стив пришел домой раньше обычного. — Баки? — позвал Стив из прихожей, и тот тут же вышел к нему. Стив был усыпан белыми хлопьями, которые стряхивал с себя, а они превращались в капельки воды. И это было так странно и завораживающе для Баки, который снег видел только на горных вершинах, и никогда не подходил к ним близко. — Здравствуй, Стив, — Баки видел, как он смотрит на него, почти облизывает взглядом, но не придавал этому значения. — Я принес тебе кое-что, — и Стив достал из-под куртки горшок с маленькими цветущими розами. Ярко алыми, с нежным сладким ароматом. — Держи. Это подарок. Не веря своим глазам, Баки взял в руки горшок с розой, во все глаза глядя на маленькие бутончики и уже распустившиеся цветы. Невесомо провел пальцем над цветами, будто погладил, а потом взял, и крепко-крепко обнял Стива, потому что у людей это было выражением крайней степени благодарности и радости. Кажется. Но Баки понял, что не важно, что именно оно значило, это оказалось очень приятно — прижать к себе Стива, ткнуться носом в шею, вдохнуть его запах, такой манящий, притягательный. Баки ничего не ожидал, поэтому вздрогнул, когда теплые руки легли на его спину под волосами, и он оказался прижат к Стиву еще сильнее. Они стояли так бесконечно долгое мгновение, а потом одновременно отпустили друг друга, заглянули в глаза и неловко улыбнулись. — Спасибо, — прижал к себе розу Баки, опустив взгляд и отойдя на шаг. — Ты… будешь ужинать? — Да, — кивнул Стив, и магия мгновения пропала. Баки чувствовал неловкость Стива, свое смущение, и не знал, что с этим делать, потому что хотелось обниматься еще, хотелось дышать Стивом, но разве мог он позволить себе больше, чем уже позволил? Этого и так было много. Слишком много для того, кто был рабом лампы, кто стал инструментом в чужих руках, исполнителем чужих желаний. — Я кое с кем договорился, — заговорил Стив после ужина. — Я хочу кое-куда тебя сводить. Сегодня вечером, пойдешь со мной? Только в таком виде тебе нельзя ходить по улицам, ты переоденешься? — Это твое желание? — отреагировал Баки на слово “хочу”. Ему стало грустно, но ожидаемо, все хозяева загадывали желания, сколь долго бы у них не находилась его лампа, чего бы они не ждали, они всегда загадывали желания. И Стив не стал исключением. — Нет, Баки, это не желание, которое нужно выполнять, — постарался найти слова Стив. — Если ты сам хочешь, то тебе просто надо пойти со мной. Выйти в эту дверь, — он указал на дверь, в которую уходил по утрам, — и пойти со мной. Я, конечно, мог бы просто отнести туда лампу и позвать тебя, но прогуляться вместе было бы здорово. На улице так красиво, снег везде. Баки заметил, что Стив старается избегать слова “хочу”, и это странно обрадовало. Значит, Стив действительно другой. Совсем другой. — Да, — согласился Баки, он хотел пойти со Стивом и увидеть то, что тот хотел ему показать. — Я пойду с тобой. Только тебе нужно взять с собой и лампу, я не могу отойти от нее далеко. — Ты поэтому не ходишь на улицу? — изумился Стив. — Потому что тебя держит лампа? Почему ты не сказал сразу? Носи ее сам, если так можно. Баки, казалось, воссиял. Ему можно было носить лампу с собой и ходить, где ему хочется. Это было невероятно. Он снова сможет быть почти свободным. — Мне нужна только одежда, в которой ходят люди, чтобы пойти с тобой? — уточнил он, и Стив кивнул. В мгновение ока на Баки появились все нужные Стиву предметы одежды. Даже куртка и шарф. Только остались украшения и распущенные волосы. Стив вручил Баки его лампу, оделся, и они вышли в морозный снежный вечер. Свет уличных фонарей, фар, переливающиеся огни витрин отражались от мириад снежинок, падающих с неба, от сугробов вдоль дороги, вся улица сияла, словно маленькие солнышки заглянули в сокровищницу и осветили ларец с бриллиантами. Баки смотрел вокруг и поражался, как же красив человеческий город, хотя тут не было ни белоснежных башен с резными маковками, ни широких балконов, ни галерей и анфилад, в которых мог бы гулять ветер. Он вертел головой, впитывая в себя образы заснеженного города, так непохожего на те города, которые возводили джинны, а еще замечал, как Стив смотрит на него и улыбается. Потом они сели в такси, как называли эту колесницу люди, и куда-то поехали. Баки смотрел в окно на проносившиеся мимо пейзажи, залюбовался мостами, через которые они проезжали. А потом они подъехали ко входу в Нью-Йоркский ботанический сад. Так было написано большими буквами. — Где мы? — спросил Баки. — В ботаническом саду, — ответил Стив. — Ты говорил, что любишь цветы, а они не растут зимой на улице, вот я и… Сейчас все сам увидишь. Пройдя по заснеженной территории мимо тяжеловесного здания, какие могли понравиться только детям Земли, и пошли к светящемуся даже на вид легкому, воздушному зданию. Центральная его часть возвышалась огромным ажурным куполом, и от нее расходились в стороны два крыла, такие же воздушные, залитые светом так, что было не видно, что же находится внутри. Баки остановился разглядывая сооружение. Оно было очень большим. — Пойдем, Баки, — Стив потянул его за собой, взяв за руку, и они вошли. Внутри было тепло, даже жарко и влажно. И Баки понял, что хотел показать ему Стив. Множество растений. Не только ярких цветов, но и больших деревьев, маленьких кустов. Баки знал их все и шел, называя каждый по имени. Они бродили по оранжерее несколько часов, и Баки впитывал в себя эту прекрасную атмосферу живых растений, которых тут было несказанное множество. Только когда они обошли все и не по одному разу, Баки понял, что пора уходить. Но ему так не хотелось, тут было так прекрасно, только не хватало уютных диванчиков и фонтанов. — Ты сможешь прийти сюда завтра. И в любой другой день, в который захочешь, — сказал ему Стив. — Я рад, что тебе понравилось. У Баки не было слов, он снова, на глазах у какого-то человека, наверное, смотрителя этого прекрасного места, крепко обнял Стива и, повинуясь странному порыву, на миг коснулся его губ. Таких мягких, чуть влажных, горячих. Стив вспыхнул от этого, зарделся, в глазах полыхнуло желанием, но он выпустил Баки из объятий. — Поехали домой, Баки, — попросил Стив. — Конечно, — кивнул он, чувствуя, что сделал что-то не так, но ведь люди целуют друг друга иногда, когда благодарят. И Стив не выказал недовольства, Баки был уверен, что ему было приятно. Но что-то все равно было не так. Только Баки не знал, стоит ли спрашивать, или Стив сам расскажет. Он обычно говорил, если Баки ошибался в словах или действиях. Стив молчал всю дорогу до дома, поглядывал на Баки, хотел взять его за руку, но не делал этого, и Баки не понимал, что происходит. Конечно, можно было бы обратиться к знаниям о людях, но это было похоже на прочтение энциклопедии, когда вроде бы и знаешь, но не понимаешь, а только думаешь, что понял. Поэтому Баки ничего не делал, а просто ждал, когда они вернутся домой. Он все время в такси думал о том, как ему понравилось прикосновение к губам Стива. Этот, казалось бы, мимолетный жест наполнил Баки радостью, странным желанием, которое он никогда не испытывал ранее, теплом. Ему хотелось еще раз ощутить это все, но Стив так странно себя повел после поцелуя, что Баки не был уверен, что стоит повторять. — Баки, — обратился к нему Стив, снимая куртку и вешая ее в шкаф. — Я что-то сделал неправильно, да? — понурился Баки, уже снова преобразившись в свой обычный вид, и Стив странно посмотрел на него, словно облизал взглядом. — Прости, если так. Знания, которые ты мне пожелал, не дают навыка… Прости, скажи, что я сделал не так. — Почему ты меня поцеловал? — вздохнув, спросил Стив. Баки казалось, он хотел сказать что-то другое, но сказал то, что сказал. Они устроились в гостиной: Стив на диване, а Баки в кресле напротив. — Так нельзя делать? — тут же спросил Баки, он не хотел обидеть Стива. — Можно, но… не нужно при посторонних, — сказал Стив. — А сейчас можно? — с замиранием сердца спросил Баки, пытаясь понять, как себя вести, если ему хотелось поцеловать Стива, но тот странно реагировал. Хотя Баки был уверен, что тому не было неприятно. Даже наоборот. — А ты хочешь? — глядя на него широко раскрытыми глазами, спросил Стив. — Да, — честно признался Баки. Они поднялись навстречу друг другу одновременно, встретились между креслом и диваном, заключая друг друга в объятия. Стив прижал его к себе крепко-крепко, касаясь горячими ладонями голой спины, и Баки обхватил его руками, заглянул в глаза, в которых прозрачная чернота зрачка почти не оставила теплой голубизны радужки. Баки почувствовал, как губы Стива накрывают его собственные, как проходится по ним языком, и он приоткрыл их, чувствуя, как юркий язык врывается в его рот, гладит, касается его языка. Их языки сплетались, губы терзали губы. Все тело Баки прошило незнакомым ощущением. За все время после его сотворения он не чувствовал ничего подобного. Это было похоже на летний бриз, дующий солеными порывами с моря, на ураган, проносящийся над долинами, вырывая с корнем деревья, и от этого всего было так жарко внутри, так захватывающе, словно он парит первый раз в жизни. Они целовались и целовались, Баки чувствовал прикосновения теплых рук к своей обнаженной спине, сам гладил Стива, прижимал к себе, не зная, что делать дальше. И не хотел сейчас копаться в знаниях о людях, не хотел выяснять, что обычно происходит после. Ему было хорошо сейчас, и, казалось, что лучше уже быть не может. Гладя и гладя Стива, целуя его, Баки позабыл обо всем на свете, все вокруг стало совершенно неважно. И когда Стив отпустил его, перестал целовать, убрал руки, Баки испугался, что он сделал что-то не так, но Стив, смущаясь, стащил с себя футболку и тут же прильнул обратно к груди Баки, обжигая его теплотой обнаженной кожи, накрывая губами губы вновь. Баки тонул в неведомых доселе ощущениях, которые поднимали его на вершину блаженства; его тело, живое, чувствующее, сходило с ума от происходящего. И он льнул и льнул к Стиву, который жадно прижимал его к себе. Но Баки не знал, что делать дальше, а спрашивать так не хотелось, он надеялся, что они хотят одного и того же. — Какой ты… — прошептал Стив, его дыхание было тяжелым, рвалось, — красивый… яркий… Баки… Стив перестал его обнимать, обнял его лицо ладонями, посмотрел в глаза, заправляя прядь волос за ухо, погладил по скуле, и снова поцеловал. Нежно-нежно, трепетно. Баки улыбнулся, забрался пальцами в короткие на затылке волосы Стива, погладил. — Что с нами? — спросил Баки, чувствуя, что они сейчас тонко настроены друг на друга, что между ними словно натянута невидимая серебряная нить, которая вибрирует от напряжения. — Ты не знаешь? — улыбнулся Стив, словно ему это казалось милым. — Ты же должен знать все о людях. — Я знаю, но я не уверен, что знаю правильно, — ответил Баки, потому что больше всего это походило на любовь, но ведь люди часто обманывались, почему он не мог так же обмануться? — Люди такие странные. А еще Баки знал, что есть секс, и то, что между ними сейчас происходило, было к нему прелюдией, и знал, что секс бывал без любви, а любовь без секса. И это обескураживало его, он был в замешательстве, потому что не был уверен, что решил правильно за себя, и тем более не был уверен, что правильно понимал Стива. Но это чувство полного единения, ощущение связующей их серебряной нити не покидало его. Как он хотел не ошибиться, но и не знал, как спросить, прав ли он. — Я так странно себя чувствую… — смутившись, сказал Баки, прижавшись щекой к ладони Стива. Они стояли близко-близко, едва касаясь друг друга, и Баки понимал, что он испытывает это странное чувство уже давно. Что рядом со Стивом он словно становится легкой пушинкой, которую несет стремительным потоком. Его присутствие окрыляло, дарило покой и радость. Что это, если не любовь? — Я тоже, — признался Стив. — Ты такой невероятный, такой… Стив погладил его по плечам, откинув за спину волосы, положил руки на талию, и обнял, снова прижимая к себе, положил голову на плечо. — С тобой так спокойно и хорошо, — тихо заговорил он. — Баки, мне кажется, что я люблю тебя. Это такое чувство… — Всепоглощающее, — нашел самое подходящее определение Баки. — Оно всепоглощающее. — Да, — согласился Стив, и, словно опомнившись, выпрямился, заглядывая в серые глаза спросил: — Ты тоже? — Я нашел только одно слово, — смущенно признался он, — этому странному чувству. На языке джиннов это как ветерок, нежно поглаживающий своим дуновением семена одуванчика, еще не решаясь поднять их и закружить, неся все дальше и дальше, чтобы дать им прорасти в других полях. Я… люблю тебя, Стив. И Баки не успел опомниться, как Стив подхватил его на руки легко, как ветер те самые семена, и понес к себе, куда Баки старался не заходить лишний раз, ведь это покои Стива. Стив плавил тело Баки каждым прикосновением губ к коже, он целовал плечи, шею, грудь, ласкал языком соски, и Баки мог только стонать и чуть слышно вскрикивать от этих поцелуев. — Это и есть “заниматься любовью”? — спросил он, переводя дыхание, потому что чувствовал, как все тело вибрировало, реагируя на ласки Стива, отзываясь правильно, так, как должно было, Баки был в этом уверен. — Наверное, — прошептал Стив, прихватывая мочку уха Баки. — Я не знаю, ты первый, с кем мне так… Так невероятно.. Баки. Баки зажмурился, по телу, по каждому нерву прокатило обжигающей волной удовольствия просто от слов. Сейчас он понимал, что знает, что делать дальше, на что не решался Стив, и, перевернув их, уселся на Стива верхом, избавившись от своих шаровар, сидел на нем абсолютно обнаженный и смотрел, вглядывался в каждую черточку лица, в каждую морщинку у прищуренных в удовольствии глаз, а потом магией избавился и от его штанов, они были больше не нужны. — У тебя есть?.. — не договорил вопрос Стив, словно ему было стыдно, он действительно порозовел весь, почти до груди. — Есть, — улыбнулся ему Баки, понимая о чем спрашивает Стив. А еще понимал, что у них была только теория, они оба были первыми друг у друга, но Баки не боялся, он был уверен, что Стив не причинит ему вреда, а он — Стиву. В руках у Баки появился вполне современный прозрачный тюбик без названия, он кинул его на кровать рядом со Стивом и сполз с него, устроившись между его ног. — Как ты хочешь? Я ведь не знаю, скажи… — попросил он, потому что безумно хотел Стива, так, как он скажет, не важно как, ему были интересны обе роли. — Я… Хочу… Хочу, чтобы ты — меня, — снова порозовел Стив, так мило, что Баки улыбнулся, и обхватил его член губами. Он даже не представлял, что это может быть настолько приятно — ласкать кого-то вот так бесстыдно, ртом, насаживаясь, облизывая, и слушать стоны, ласкающие слух. Баки насаживался до самого горла легко, сжимал чувствительную головку, откуда только так своевременно брались нужные знания, сглатывал, от чего Стив вздрагивал, прижимал его голову к своему паху, подавался вверх, а потом резко отпускал, тяжело дыша, сжимал свой член у основания и просил еще, умолял. И Баки давал ему еще, проникал в него смазанными пальцами, ласкал внутри, находя точку наслаждения. И Стива прошивало судорогой, он почти кричал, метался, то пытаясь отползти от Баки, то, наоборот, тянулся к его рукам. — Пожалуйста, — взмолился Стив. — Баки, пожалуйста. Хочу тебя… Не могу больше. Не нужно было никаких знаний, чтобы понять, о чем молит тебя человек, которому ты хочешь подарить свою жизнь, когда единственное твое желание — быть с ним, слиться с ним. И Баки даже забыл, что он раб, забыл о лампе, сейчас он был свободным джинном, который влюбился, который захотел стать человеком и навсегда остаться со Стивом. Если бы он мог сказать ему о своем желании, но он только любил его. Горячий пульсирующий член Баки проник в Стива, тот задохнулся, замер, и Баки замер, а потом двинулся на пробу, и Стив распахнул свои невероятно голубые глаза, с таким счастьем, желанием посмотрел на него, обнял его ногами, заставляя двигаться. Они двигались в унисон, ловя движения друг друга на половине, Баки лег на Стива, обнял его, чтобы быть ближе, чтобы чувствовать всем телом, всем собой человека, которого он любит. — Я хочу… Баки… хочу, чтобы ты был человеком, чтобы остался со мной! — пробормотал Стив в экстатическом полузабытьи. — Будет исполнено, — Баки даже не хлопнул в ладоши, не понял, что произошло, продолжая вбиваться в Стива, любить его, как не любил никого и никогда, не потому, что это было с ним вообще впервые, а потому, что никогда и никого не смог бы любить так. В пылу страсти они не заметили, как тяжелое ожерелье истаяло прямо на Баки, а тяжелые наручи раскрылись и упали, тоже истаяв. Они любили друг друга. Любили страстно, почти безумно, и когда два крика наслаждения огласили комнату, и Баки повалился на Стива, он понял, что что-то не так. — Стив, — осторожно позвал Баки, садясь на кровати и рассматривая себя, свои руки. — Кажется, желание сбылось. — Какое? — не сразу понял Стив. — Ты пожелал, чтобы я стал человеком, — посмотрел на него Баки, — и я его исполнил. Я… Я не чувствую лампы… Больше нет оков, нет магии. Я свободен! Стив! Я люблю тебя! Счастливый, как никогда, Баки повис на шее у Стива, обнимая его, прижимая к себе, чувствуя себе живым и свободным. Его последнее желание исполнилось, хотя Стив загадывал его для себя. Если не это истинная любовь, полное единение, то Баки не знал, тогда, что может быть полнее. Ему большего было просто не надо, потому что все, чего он мог желать у него было. У них было одно желание на двоих. The End