you'll never take us alive

— Так-так-так… Я гляжу, у русских одна крыса за всех и все за одну. Чуя отскочил в сторону, сжав руку в кулаке и зажав сигарету в зубах. Этот странный русский в цилиндре и с длинной косой появился буквально из ниоткуда и без какого-либо звука. Цирк уехал, клоуны остались, мать его. Жаль только, что не жонглирует ничем и не на уницикле разъезжает, а то к его наряду под стать такое делать. — Вы, милейший, явно преувеличиваете, хотя удивляюсь, что с таким ростом это можно делать, — Накахара слишком хорошо знает повадки своих оппонентов, чтобы понять, что этот русский крыс атаковать не собирается. Парень слышал, что среди русских есть не только Крысы Мёртвого Дома, но он не особо разбирался в их организациях. Крысы — они и в Африке крысы. Чуя мечет глазами молнии, щурясь. У этого русского сильный акцент, но говорит он вполне понятно. Парень только хмыкнул. Впервые он встречается с кем-то, кто носил бы странную шляпу на голове и плащ и кто не был бы ему врагом. Вернее, не был бы врагом именно сейчас, в любое другое время после столкновения в живых бы остался только один. Что поделать, у псов мафии в крови заложено убить или быть убитым. — Тц, — шутку про рост решено оставить проигнорированной. — Даже не знаю, бросаться ли в драку с тобой или перетерпеть на этот вечер. — Неужели мы имеем одну и ту же цель? — русский скрестил руки на груди, приподняв бровь, но при этом продолжая миленько улыбаться. Аж бесит. Чё ты лыбишься, вот чё ты лыбишься? У тебя нет разрушительной способности, не тебе разрушать в щепки по чужому приказу это злачное место! Ты всего лишь вроде как телепорт карманный с собой носишь. Да и тот телепортирует недалёко… — Не знаю, как ты, клоун, но свою цель я буду иметь долго, жестоко и с летальным исходом, чтоб больше не вляпывалась в такое дерьмо. — Какой нелестный отзыв. Мой господин ожидает меня с минуты на минуту. — Ты-то хоть добровольно… — Накахара вздыхает, поправляя свою шляпу и глядя вдаль, на огромную и тщательно охраняемую постройку на пустыре — секретный объект. Здесь содержатся опасные преступники с экстраординарными способностями. Чуя понять не может одного: почему среди действительно опасных рецидивистов замешалась грёбаная псина сутулая. Разве они не могут понять по бинтам, что она и без этого откинется скоро? Причём самостоятельно, по своей же воле. — Не могу понять, почему освобождать этого идиота посылают именно меня. — Я не смею сомневаться, что босс японской мафии никогда не делает чего-то просто так. — На что ты намекаешь? — Чуя нахмурился. Он стоит здесь уже несколько минут, закурив и будто готовясь морально. Физически ему готовиться не нужно. — На то, что твой босс определённо знал, что именно ты, маленький чёрт в шляпе, сможешь вызволить того, за кем пришёл. — Напомни мне при следующем столкновении моих силовиков с вашими крысами прикончить тебя первым. — Не переживай, я появлюсь за твоей спиной, ты поймёшь это по ножу в твоей спине, манипулятор гравитацией. — В любом случае не мешай мне, — Накахара докуривает, бросая сигарету под ноги и наступая на неё ногой, туша окончательно. Хрустит костяшками пальцев. — У меня другое поручение. Своего забираю так, побочно, раз уж я здесь. — Позволь, — русский подходит ближе, совершенно не боясь нарваться на драку, но Накахара и не планирует драться с ним сейчас. — Планируешь сравнять с землёй? — Не планирую, а поручено. — Изволь обождать. Я не могу позволить, чтобы Дос-кун пострадал от твоей силы. — Я не планирую бить заключённых. Как получится. Уж прости, я не управляю арматурами, которые отшвырнул по рандомной траектории. — Я не планирую, чтобы Фёдор пострадал от арматур, которыми ты не управляешь. Дай мне войти первым, а дальше делай, что хочешь. — От твоего появления поднимется паника, а мне не нужно лишнее внимание раньше времени. Мой босс не согласовывал нюансы задания с кем-то ещё и в напарники никого мне не ставил, так что давай ты не будешь трактовать мне правила, циркач дю солей. — Будто от появления твоего не сотрясётся земля и не взвоют сирены, как черти, — блондин в цилиндре прищурился. — Давай начистоту. Мы здесь оказались с одной и той же целью в одно и то же время, так что… — Намекаешь скооперироваться? — Накахара запустил руки в карманы брюк, приподняв бровь. — Ещё чего. С русской крысой я только в напарниках не работал. — Но ведь с одной крысой ты и так работал довольно долго. — За такое выражение я тебе… даже руку пожать готов, циркач, — тут Чуя только удовлетворённо хмыкнул. Дазай, конечно, его бывший напарник — бывший не только в этом плане, — но задница он ещё та, так что слышать оскорбления в его адрес просто мёдом в уши. — Ладно, убедил. Я позволю тебе появиться первым, если не слиняешь тут же и гарантируешь безопасность перебинтованному ублюдку в случае летящей в его голову арматуры или куска стены. — Неравные требования. — Твой… как ты его назвал? Дос-к- Доска?.. В общем, твоя цель взамен больше не попадёт в эту тюрьму. Ему просто некуда будет попадать. В любом случае если и попадёт за решётку, то вытащить его будет из простого участка легче, чем из этого гадюшника. — Сдаётся мне, твой босс не берёт тебя на переговоры в качестве самого переговаривающегося. — Если ты не хочешь, чтобы кусок бетонного пола прилетел аккурат по клетке твоего драгоценного господина, будь добр заткнуться. Блондин не ответил. Видимо, он молча принял факт такого договора, кивнул для себя и взмахнул своим плащом, полностью пропадая из виду и оставляя Накахару в одиночестве. Чуя, признать честно, терпеть не мог такую вещь, как подчинение собственной воли, ограничение в движениях и изолирование. Если бы его ограничили в его способности, он бы, чёрт возьми, взорвался на месте в прямом смысле слова. Вглядываясь в высокие стены с колючей проволокой над ними и почти наверняка камерами издалека, вышагивая из лесополосы и направляясь прямиком к секретному объекту, он не знал, что его раздражает больше: то, что ему нужно вызволять Дазая, или просто тот факт, что кого-то откуда-то нужно вызволять. Его бесили тюрьмы и решётки. Он откровенно ненавидел такие вещи и считал смерть лучшим, чем нахождение в четырёх стенах на время или пожизненно. Люди всё-таки не грёбаные животные, чтоб содержаться в таких условиях, а тут… Люди закрывают в клетках людей. Чую бесят эти люди. Чую бесят люди в принципе, и, наверное, его зверь внутри согласен с ним. Его, конечно, и Дазай бесит, ведь по справедливости ублюдок попался, нехрен расслабляться и терять бдительность, но тюрьма его бесила больше. Вроде и правильно делают, что сажают опасных уродов на короткий поводок, а вроде и бесят сами. Бесят. Бесят, суки. Гораздо гуманнее расстрел на месте, чем такое моральное насилие. Парень хрустит костяшками. Он не пытается скрываться, всё произойдёт быстро. Мори не понадобилось слишком много времени, чтоб раздобыть координаты этого секретного объекта, его агентов по всему миру как собак нерезаных бегает, а Чуе не нужно много времени, чтобы координаты этого места отныне стали пустыми за неимением закреплённого за ними объекта. Скоро ничего здесь не будет. Скоро. Преступникам явно несказанно повезло сегодня, если, конечно, Чуя никого случайно не убьёт. Кому удастся, тот и сбежит. Он в ответе только за одного: этого ублюдка заберёт вертолёт через восемь минут. Тц… Детективные шавки явно не особо переживают по поводу заключения их самого весомого сотрудника. И почему отрёкшегося от семьи сына должна вызволять именно отвергнутая семья? Хуй знает. Накахаре ничего не стоит взмахнуть рукой, поднимая мелкие камни с земли, объятые красным свечением, и точно, даже не целясь, швырнуть куда-то ввысь, в сторону гигантской стены: камеры разбиты и деактивированы. Пора действовать. Чуя вздыхает, снимая свои перчатки и пряча в карман, глупо надеясь, что после включения сознания обнаружит их там же. Ну что ж, Дазай, предать-то предал четыре года назад, но вот только ценен ты по-прежнему для тех, кого ты предал, а не для тех, кому якобы предан ты. Ты же никому не предан, хитрая ты жопа. Чуе хочется плюнуть в его лицо при встрече. Он не знает, в каком именно корпусе или отделении находится в подвешенном состоянии этот идиот, но, наверное, в ходе операции он его найдёт. Сирены ещё не воют, только большой свет от освещения двора задвигался в поисках атакующего. Привет, пирожки с котятками в форме блюстителей закона. Не ждали? Чуя резко поднимает ногу, впечатывая её подошвой в землю с ужасным треском, вырывая с корнем гигантский каменный пласт почвы и ударом ноги отправляя его в стену секретного объекта, разбивая её и оставляя в ней огромную дыру. Сигнализация завыла моментально. Мощный аккомпанемент, однако, жаль только, что нет басов и сто́ящего ритма. Ничего, зато акустика замечательная. На пустыре-то. На очень скором пустыре. Накахара не торопится, он уже видит, как скапливается возле разрушенной стены и на башнях охрана, вот-вот готовая открыть огонь — пальба раздаётся практически в унисон с разных сторон, только явно мало кто ожидал увидеть, как пули всех орудий, объятые алым свечением, замрут в воздухе одной сплошной стеной под всеобщее молчание и вой сирены, развернутся и выстрелят из воздуха в обратном направлении. Чуя всё ближе. Он не останавливается. Он видит, как падают замертво тела. Хотите сразиться с гравитацией? Получайте. Эти люди мешают, а выкашивать по отрядам их сложно, Чуя не планирует задерживаться надолго. У него всего около пяти минут. Ну, ладно, семи. Он резко сгибается, касаясь ладонями земли, впиваясь в почву пальцами и начиная постепенно вырывать огромный пласт вместе со стеной: трещат кирпичи и арматура, звенит непробиваемая постройка, расходится по швам и рушится на глазах. Слышны крики людей и выстрелы, но ни одна пуля Чуи не касается. Половина стены охвачена красным светом, будто радиацией, сирены захлёбываются в вое, обрываются провода и глохнут звуки. Накахара поднимает в воздух участок земли размером с баскетбольную площадку, освобождая себе путь и отбрасывая разрушенную постройку в сторону, срываясь с места и занося кулак для удара, впечатывая его в северную стену охраняемого объекта.

— Погода нынче разбушевалась. — Всего лишь небольшое землетрясение.

Дазай только устало вздохнул, скрестив руки на груди и откинувшись спиной на прозрачную стену позади себя, сидя на постели в позе лотоса. У него было очень много времени подумать и разобраться в себе, в осточертевшем визави, сидящем на краю своей кровати с зажатыми между колен руками, в других, мотающих здесь срок. Прошло несколько дней, а наскучило уже настолько, что отвлекают даже малейшие звуки извне. Как они вообще сюда донеслись? Ветер снаружи вырывает деревья с корнем и бьёт их о внешние стены? Ветер… Дазай помнит, что такое ветер… Удивительно. После очередного глухого удара откуда-то издалека и извне повсюду внезапно гаснет свет, и всё охватывает красное свечение сигнализации. Барабанные перепонки готовы взорваться от оглушающего воя. Он машинально огляделся по сторонам и глянул вниз. Многие повскакивали со своих нар, не понимая, что происходит, и даже не реагируя на окрик надзирателей по громкоговорителю не рыпаться и не вставать со своих мест. Казалось, только Достоевский изображал послушного мальчика, вставшего на путь исправления — даже не шелохнулся, сидя на своей постели теперь с закинутой на ногу ногой. Зевает. А он умеет не поддаваться панике. — Я погляжу, ты не особо впечатлителен! — Осаму сложил руки рупором, чтобы перекричать сирену, и смотрит прямо в глаза вынужденному визави, глаза б его не видели, чёрт подери. В конце концов, хоть какое-то представление для ограждённых от мира. Уши уже попривыкли к оглушительному вою. Это как в кинотеатре громкий звук, только не в кинотеатре, а в тюрьме. Дазай стоит, почти упираясь лбом в прозрачную стену и смотря вниз, на тревогу заключённых, на мельтешащую там, внизу, охрану. Он замечает чисто краем глаза, как в прозрачной камере-кубе Достоевского вдруг что-то мелькает, и поворачивает голову: прямо перед Крысой из ниоткуда возник человек в странной одежде. О как. Ну, как в странной одежде… Напарник у него, Дазая, почти такую же носит, только расцветка другая и шляпа вместо цилиндра, а так по внезапности появления точь-в-точь совпадает. Это телепортатор? Неплохо сработано. — Ты долго, — судя по реакции Фёдора, он ни капли не удивлён, лишь немного хмурится. У появившегося из ниоткуда юноши видна длинная коса, и вообще его волосы светлые. Как только цилиндр не спадает? — Прошу прощения за задержку, я встретил неожиданного гостя по пути к тебе, Дос-кун, — юноша пожал плечами и огляделся по сторонам, встречаясь взглядом со смотрящим на него Дазаем из соседней прозрачной камеры, а затем шепнул что-то Достоевскому. Осаму только глаз прищурил. — Хочешь чаю? — С удовольствием. Шипит включающийся громкоговоритель. Охрана явно заметила, что в камере особо опасного одарённого появился из ниоткуда второй, потому и требует замереть на месте и не сметь двигаться, если эспер не хочет в вену куб снотворного и парализующего на время заодно. «Ну да, ну да, расстреляйте ещё, наконец-то!» — Дазай усмехнулся в своих мыслях, жалея, что этот эспер не ошибся камерой и не появился рядом с ним, а то легко бы было нарваться на гнев и получить желаемое. Приспешник Достоевского что-то не особенно озадачен происходящим, наоборот даже, заинтересован, если судить по его склоненной к плечу голове и блестящим в красном свете сигнализации глазах. — Одна нога здесь, другая… — парень взмахивает плащом и тут же исчезает, деформируя пространство и сознание, только что узревшее это впервые, благо что Дазай привык видеть всякого рода пиздец и даже не удивляться этому. Интересно, как далеко этот парень может перемещаться? Какое ограничение по расстоянию? В какой-то момент связь с заключёнными по рупору обрывается. Осаму в шуме воя сигнализации даже успел разобрать удивлённое «Что за х-», перед тем как связь прекратилась. Хм… Кажется, он знает, где находится сейчас этот верный друг Фёдора. Находился по крайней мере, ведь буквально через несколько секунд он объявляется рядом с Достоевским вновь, протягивая ему чашку: «Прости, Дос-кун, там не было ни воды, ни водки, чтоб разбавить, как ты любишь!» Боже, да этот клоун в цилиндре самый настоящий гений! Забрал чай у охраны. Судя по тому, что на связь с заключёнными не выходят, натурально отжал силой. Дазаю нравится представление. Он предполагает, что возможность перемещения у эспера — это минимум метров десять. Появился же за стеной, отделяющей блок охраны от блока «С» с пойманными одарёнными. Осаму садится на постель обратно, подбирая на неё ноги. Весьма ощутимый удар чего-то тяжёлого и большого в стену извне сотрясает блок, вынуждая прозрачные пуленепробиваемые камеры покачнуться. За секунду по всей стене с самого низа и до верха расползается трещина, и стена рушится в считанные мгновения, будто она гипсокартонная и вовсе не под землёй. Повреждена система электроснабжения — сирена захлёбывается в вое, в её визге по нарастающей шипят помехи и всхлипы, всеобъемлющий красный свет становится тусклее и тусклее, погружая огромное пространство с белыми стенами и прозрачными камерами в кровавый мрак. Эта тишина оглушает, но всего лишь на миг — в глохнущем вое сигнализации слышны крики паники заключённых, а в темноте далеко внизу видно красное свечение, объятое пылью и смогом разрушенной стены. Дазай склонился вниз, замечая его, и улыбается. Кажется, не за Достоевским одним сегодня пришли. Алый проблеск всё ещё не погасшей, но окончательно замолкнувшей сирены слабо освещает время от времени половину блока. Камеры трясутся, вздрагивают от каждого мощного удара внизу, словно с потолка падают осколочные валуны. В треске и шуме тонут вспышки выстрелов, замирая красными точками далеко внизу и возвращаясь обратно, звенят мощные цепи камер, гибнет постройка. Надо же… Многолетний труд множества строителей и проектировщиков над засекреченным объектом для особо опасных рецидивистов рушится на глазах силой одного-единственного одарённого-немного-монстра-но-совсем-чуть-чуть, и Дазай чувствует странное удовлетворение за происходящее здесь, несмотря на тотальный апокалипсис в этих стенах, панику, страх и темноту: за циркачом будто вернулся выдрессированный им зверь. К слову, о циркачах… Осаму слышит нехороший треск. С таким звуком кренится арматура каркаса будущей постройки. Ладно, наверное, стоит поднапрячься, и он встаёт с места, понимая, что настала тишина. В темноте почти ничего не видно, многие заключённые притихли от творившегося ада, ожидая худшего, и лишь в тусклом проблеске умирающего красного света Дазай замечает, как прямиком в стену его камеры и в него самого летит гигантский кусок арматуры, разбивая собой угол на миллиарды осколков и отбрасывая к противоположной стене от сотрясающего удара. Убийственная арматура в сантиметрах от головы, и, кажется, время слишком затянулось в эти последние секунды.

— Твой друг явно предвидел эти события.

Дазай слегка приоткрыл зажмуренный глаз, почему-то видя, а не будучи мёртвым от того, что арматурой голову оторвало и размозжило. Взгляд упёрся в нечто тёмное впереди и тут же поднялся наверх, реагируя на голос — рядом с ним стоял тот самый клоун в цилиндре, пришедший к Фёдору, но почему-то раскрывший над Неполноценным свой плащ, оградивший упавшего от созерцания происходящего. Дазай обернулся через плечо, глядя сквозь уцелевшую прозрачную стену разбитой камеры: в шуме и гуле арматура, благодаря способности приспешника Достоевского, телепортировалась от Дазая в белую стену, почти полностью разрушив её пополам. Ого… Пришедший спасать его предвидел это? — Ха… — Осаму хмыкнул, приходя в себя и поднимаясь, получая возможность разглядеть крысиного приспешника хотя бы на секунду, и единственный вывод, который Дазай может сделать — это то, что приспешник действительно клоун с невероятно красивыми светлыми глазами. А ещё этот клоун с гетерохромией. — Чуя-кун или обезопасил меня от случайной смерти в процессе спасения… Или изначально планировал швырнуть в меня чем-то и отыграться, зная, что не убьёт. Эспер-телепортатор не стал дослушивать, он молниеносно, обернувшись плащом, исчез из полуразрушенной камеры, появляясь в камере Достоевского и протягивая ему руку. Фёдор встаёт, скупо улыбаясь уголком губ, и обнимает своего приспешника за шею. Так по-гейски, серьёзно. Блондин в цилиндре только миленько улыбнулся в ответ и взмахнул плащом, накрывая себя и Достоевского — и в мгновение ока от обоих не остаётся и следа на том месте, где только что оба стояли. Камера остаётся пустой. Дазай наблюдает за этим с интересом и даже облегчением. Работа приспешника Достоевского здесь явно окончена. Его, Дазая, камера наполовину разрушена, словно откушена огромным чудовищем, словно разбитая хрустальная фигурка. Она покачнулась от очередного сотрясения тюремного блока, и Дазай понял, что соскальзывает — прозрачный пол абсолютно неустойчивый, схватиться не за что. Удары где-то в блоке охраны продолжают череду толчков, внизу царят мрак и смог с искрами от оборванных проводов, скрывающие под чёрной и едва различимой пеленой обломки арматуры и стен. Упадёшь — почти наверняка погибнешь, если и не от того, что твой позвоночник напоролся на острый камень, то точно от падения с большой высоты. Со скрипом скользит по камере постель, срываясь с обломка пола и падая вниз, раскачивая куб ещё больше, и Осаму понимает, падая на спину, что держаться ему не за что, он сейчас соскользнёт вниз. Что-то мощное, словно таран, пробивает стену между блоком тюремным и блоком охраны, объятое красным пламенем, и в одно мгновение исчезает. Дазай замечает практически тут же, как нечто, разрушившее всё это за считанные минуты, всё-таки никуда не делось, а по воздуху во тьме смога приближается к нему, и в момент, когда ноги Осаму соскальзывают в пропасть, что-то с силой приземляется своими ногами между его ног на самый край, не давая соскользнуть дальше. Камера — вернее, то, что от неё осталось, — объятая алым свечением, замерла и перестала раскачиваться. Повисла в воздухе. Чуя с красными узорами на лице и с порванными рукавами болеро и рубашки смотрит на заключённого сверху вниз своим безумным взглядом диких сузившихся зрачков, и глаз его дёргается. Накахара тяжело дышит, как загнанный зверь, и скалится. Нет плаща, нет перчаток, зато шляпа на месте. Удивительно. — Какой же ты проблемный ублюдок… — сквозь зубы процедил эспер, хотя по голосу больше казалось, что говорит не Накахара, а сам Арахабаки из глубин его души. Дазай на это только улыбку ломает на своих губах, усмехнувшись. — Всё ради тебя. — Как же ты… заебал, — Накахара склонился, хватая Осаму за белый шиворот его новой тюремной одежды и рывком поднимая, капая кровью с губ и шеи на белоснежную ткань. — Почему спасением тебя, уёбка, занимаюсь я… А не твои дружки из агентства? — Потому что мой пёс остался в мафии, как же я мог про тебя забыть, — Дазай держится за руку Чуи, но не активирует способность, аннулируя чужую. Ну хоть где-то мозги сработали верно. Накахара заносит вторую руку, сжимая кулак и наотмашь врезая прямо по скуле, игнорируя, как Осаму вздрогнул и скорчился, захрипев, сжав пальцы рук на руке Накахары, сплюнув кровью. Пошёл ты, мудак. Чуя вскидывает голову кверху, смотря на потолок и легко отталкиваясь ногами от края этой крысиной клетки, держа Дазая за шиворот, пробивая своей спиной несколько слоёв потолка и пуская в блок свежий воздух. Осаму остаётся только жмуриться и крепко держаться, а ещё не смотреть вниз и не активировать свою способность, чтобы не наебнуться с такой высоты. Они снаружи, они оставили под собой зиять в секретном объекте лишь огромную рваную дыру, открывающую врата в настоящий ад. Внешний шум оглушает. Это вертолёт. Гул лопастей закладывает слух, машина опустилась достаточно низко, чтобы Накахара опустился на ступень перед открытой дверью и зашвырнул забинтованного ублюдка в кабину, останавливаясь наконец на месте, держась рукой за дверь вертолёта и всё ещё истекая кровью под воздействием Порчи. Вертолёт постепенно набирает высоту, но даже сквозь шум лопастей слышно, как до сих пор и с каким треском разваливается то, что было засекреченным объектом для удержания особо опасных одарённых преступников.

Когда щеки касается чужая ладонь, обуревает спокойствие и тишина.

Первым, что Накахара слышит после долгой тишины и окружающего шума лопастей, был разговор Дазая с кем-то. «Да-да-да, я тоже не очень рад Вас слышать, — голос Осаму негромко и весело мурлыкал где-то над головой. — Да-да-да, сам Дазай-кун собственной персоной, как Вы и заказывали, курьерской доставкой от Накахары Чуи. В полной комплектации и сборки медицинским работником не требует, спасибо. А, вы про Чую-куна? — на этом моменте что-то мягко коснулось головы юноши и, кажется, даже огладило. Вероятно, ладонь. — Ну, вроде цел. Одна рука, одна нога, полголовы. Живчик! Да что Вы? Чтобы я — и шутил? Какого Вы низкого всё-таки обо мне мнения. Ладушки, отбой, Мори-сан, не рад был Вас услышать, до скорой встречи!» Чуя открывает глаза с огромным усилием. Кажется, кровь со лба натекла и слиплась на ресницах, юноша рукой протирает веки и массирует виски. Ох, больно. Парень не сразу понимает, что лежит головой на коленях Дазая, зато после осознания становится противнее, чем если бы он проснулся в собственной блевоте. И, кстати, одновременно с этим спокойнее: миссия выполнена, можно отдохнуть. Осаму сидит на полу кабины вертолёта, держа заушный гарнитур для переговоров в пальцах одной руки, согнув одну ногу в колене, вторую держа вытянутой, чтобы Чуе было удобнее на ней лежать. На попытку приподняться с пола Накахара чувствует только давление ладонью на свою голову. — Лежать, хороший мальчик. — Я тебе не… собака, мерзавец, — Чуя кашляет и вытирает кровь с губ, всё-таки оставаясь лежать. Пока есть время, можно передохнуть. — Уже связался с боссом, значит. — И как давно ты всё слышишь? — Дазай усмехнулся, перебирая пальцами рыжие пряди. — Неужели ты слышал, как я сказал тебе- — Только разговор с Мори-саном, — Накахара не дал договорить, не желая слышать, что там Осаму ему, вероятно, говорил до этого. Неполноценный на это только хмыкнул. — Ясно, — Дазай вздыхает и потягивается руками вверх, уже не пытаясь остановить поднимающегося на руках бывшего напарника: Чуя с кряхтением сел возле стены и кое-как согнул в колене одну из ног, откинув голову и выдохнув через нос. Больно двигаться. Нужно размяться. — Я даже не знал, что ты способен согласиться на работу с кем-то, не согласуя это с твоим боссом. — Не твоё собачье дело, — Чуя прохрипел и только удивлённо бровь вскинул, когда Дазай внезапно обхватил его руками за руку и устроил голову на его плече. Вот же мудак. — Если бы мы не пересеклись и не договорились, всё пошло бы через задницу, а твой безголовый и окровавленный труп валялся бы где-то под обломками. Ты должен быть мне благодарен, идиот. — А я и благодарен, — голос Осаму противно-довольный, хочется разъебать ему лицо ещё раз. Он потирается щекой о плечо, и Чуя дёргает рукой, шикнув. — Бесишь. — Ты меня тоже. — Ну так не трогай меня. — Нет. — Блядь, Дазай, — Накахара огрызается, рыча, и закрывает ладонью лицо, нахмурившись. — Если эти ебучие ищейки или кто они там снова загребут тебя, я быстрее пущу себе пулю в висок, чем снова отправлюсь вытаскивать твою задницу из какой-то другой задницы. Ты хоть понимаешь, каких усилий стоило боссу отыскать координаты твоей тюрьмы? — Даже не представляю, — не стоило было ожидать серьёзности от Дазая. Он поднимает голову, по-прежнему улыбаясь, и Чуе блевануть хочется от этой рожи. Пришибленный ублюдок, зря он договорился с приспешником Достоевского о взаимопомощи в освобождении двух крыс из крысоловок. Надо было дать ему сдохнуть. Совершенно случайно. — На самом деле, пока ты лежал в отключке эти несколько минут, я сказал тебе спасибо. — Больно мне нужно твоё спасибо, — Накахара брезгливо поморщился и закатил глаза, переведя взгляд куда-то в угол кабины вертолёта. Кроме пилота и их двоих в этом вертолёте никого нет, а на площадке на крыше главного здания Мафии их ждёт Акутагава. Посмотрит наконец на своего проебавшегося наставника в тюремной форме для особо опасных, может, ещё и лицо ему набьёт. Хотелось бы. — Без вашего представления мне было бы так ску-учно, — Дазай отпустил руку Чуи, складывая свою руку на одно своё колено. — То есть ты полагаешь, что я разворотил всю тюрьму, только чтобы развлечь тебя? — А разве нет? — Горбатого могила исправит, — Чуя только вздохнул. — А тебя… Тебя исправить можно только арматурой по лицу. — Какой же ты нехороший и жестокий человек, Чуя, — Дазай закинул руки за голову и зевнул. Его белоснежное одеяние здорово потрёпано и уже, скорее, серое, а не белое, местами порванное и в кровавых разводах на воротнике и колене — на последнем кровь от Чуи, лежавшего на нём. — Встревожил добропорядочных заключённых, уничтожил государственное достояние, выпустил такого опасного человека на свободу… — Тебя, что ли? Ты преувеличиваешь. Забрав тебя, я отвёл от правительства и тех, кто казнил бы тебя, беду и проклятия на них самих и весь их род до пятого колена, — Чуя пощёлкал фалангами пальцев. — И навлёк это всё на себя, к сожалению. — Когда Достоевский будет стрелять в твою печень из-за того, что ты тронул его ушанку, я припомню тебе твои слова. — Отлично. Отстреленная печень — это минус печень, убитая алкоголем. — С каких пор ты заделался в пьяницы? — Да, знаешь, на всё готов, лишь бы ни твою рожу не видеть, ни тебя не помнить. Или попробовать наркотики… — Нарпёсики. — Ты точно ёбнутый. Дазай улыбается, обхватывая руками колено и смотря на Чую. Этот злобный мафиози только на словах такой злобный, на деле же Осаму непоздоровится ещё больше как минимум этой ночью. То есть в остаток этой ночи. Ему крупно повезёт, если он сможет ходить завтра, потому что, судя по настрою Накахары, он просто светится своей раздражённостью и ненавистью и отыграется за всё произошедшее сегодня на кое-ком другом, чья фамилия начинается на Д, а заканчивается, предположительно, на -азай. Что уж говорить, от одного злобного взгляда голубых глаз начинает дико ныть ушибленная скула, по которой Чуя от души врезал. Будто и не было долгих четырёх лет скитаний блудного мафиозного сына! Ага, блять, глубоко сказано, пиздец. Неполноценный склонился к Чуе поближе и ткнулся носом ему куда-то в висок, чувствуя этот металлический запах крови, пыли и гари. — Тебе нельзя возвращаться в своё идиотское агентство. Вы все там в розыске, — Накахара игнорирует прикосновение и никак не реагирует, только глаз жмурит. — Или тебя поймают повторно, или твои правильные дружки сами же тебя сдадут. Иди бомжуй. — Тц. Я думал, в тебе проснулся романтик, — Дазай выдохнул на самое ухо и опёрся боком о бок Чуи. — Спас из заточения, как-никак… А тут посылаешь бомжевать. В тебе умер талантливый и весьма амбициозный любовник. — Во мне просто кладбище талантов. Я советую тебе идти бомжевать из самых лучших побуждений, поверь. В обыкновенном бомже возле помойки в доя-гаи никто не заподозрит бомжа из тюряги с кучей статей. Тебе не привыкать питаться всякой хернёй, так что выживешь. — Лучше бы предложил перекантоваться у тебя. — Чтобы в случае нахождения тебя накрыли и меня? Да ты мыслишь, блядь, наперёд. Иди и перекантуйся у своего закадычного друга, с которым ты нары делил все эти дни в местах не столь отдалённых, он прошаренный и явно умнее тебя, он прикроет твой зад. — Какой ты чёрствый! — Дазай театрально всплеснул руками. — Я ему тут советы советую от большой любви по налаживанию семейного положения и отношений, а он говорит, что я пойду бомжевать! В тюрьме хотя бы тепло было. И кормили. И поспать давали. Даже одежду выдали. А ты… — Осаму, блядь, — Накахара вытянул голову, глядя в окно, чувствуя, как вертолёт накренился и, кажется, постепенно опускается на место посадки. Дазай тоже это понял, резво встав и протягивая Чуе руку, мол, вставай, калека. — Что такое? — Накахара руку не подавал, но этот ебучий Джанго освобождённый схватил за плечо и поднял на ноги, позволяя опереться на себя и перетерпеть ломоту всех костей. Хочешь не хочешь, а рукой за его плечи схватишься, чтоб не упасть. Лопасти постепенно замедляют свой ход. — Хочешь признаться, что всё же волновался за меня? Ну признайся же. — Дазай… — Чуя хрипло вздыхает, закрывая глаза. — Сходи нахуй, будь так добр, заколебал.