Scars

Рицка с самого начала невзлюбил бинты на шее Соби. Что-то было в них неестественное, отталкивающее. Как на этом утончённом взрослом, прямо на светлом шёлке его кожи, могли оказаться следы повреждения? Эта мысль промелькнула среди множества разноцветных обрывков и, оставшись незамеченной, осела в подсознании острым чувством неприязни. Позже, рассматривая свеженькие фотографии и вновь прокручивая в голове весь сумбур из странных фраз и ещё более странных поступков нового знакомого, Рицка вновь обратил внимание на его забинтованную шею. Интересных деталей во внешности Агатсумы Соби хватало, но белая повязка, скрывающая следы чьей-то жестокости или рокового несчастья, раз за разом притягивала к себе взгляд. Большой палец, не подчиняясь голосу разума, осторожно поглаживал глянцевую поверхность прямо над бинтами. «Жизнь часто бывает беспощадна в отношении красоты», — мысленно прокомментировал Рицка и тут же, смутившись, решительно отбросил эти думы, направившись в сторону кровати. Насыщенный день утомил его, сон стал блаженным спасением от одолевающих мыслей. С утра Рицка чувствовал себя на удивление отдохнувшим. Он бы не вспомнил этого, но в оставшихся на его подушке снах кружились синие бабочки. То, что Соби тщательно прятал под бинтами от всего мира, оставалось загадкой недолго. Не то, чтобы Рицке было любопытно, что именно уродует шею взрослого, но такого он даже предположить бы не смог. Имя, оплетающее терновой лозой и душащее. Имя его брата — beloved. Истинное имя. Вот, что Рицка вспомнил из сбивающего с толку рассказа Соби. Из его лёгких словно разом выкачали весь воздух, а ведь буквы и шипы оплетали чужую шею. Он смотрел, как из борозд шрама сочится голубоватое свечение, пока Соби загружал арену для боя, и его пугало даже не оно, — странное, неестественное, невозможное, — и не происходящие вокруг изменения. Их он почему-то принял как то, без чего не могло обойтись это странное знакомство, эта возникающая, казалось бы, против его воли связь. Его пугала мысль о том, каково это — просыпаться каждый день и, подходя к зеркалу, видеть эту страшную надпись, буквы, словно вырезанные на коже, и ощущать всем своим существом, что ты принадлежишь не себе, а кому-то другому? Кому-то, кто больше не существует. Рицка не был глупым. Он мог сложить дважды два и понимал, что имя на шее — своего рода метка. В той или иной мере речь шла о принадлежности, и он обязательно задумался бы о природе отношений Сеймея и Соби, если бы не оглушившая его волна боли. Противники жаждали битвы, его (его ли?) Боец — приказов, а Рицка не знал, что ему следует делать. Он просто хотел избавиться от этих мучений. Кажется, Соби понял его без слов и одним движением сильнее прижал к себе, успокаивая и защищая. Его лицо вновь оказалось близко — болезненно откликнулось ёкнувшее где-то под рёбрами сердце, — но ускользающее сознание, улавливая лишь отголоски поцелуя, зацепилось за мысль о скрывшем имя ошейнике. Рицка успел подумать, что даже эти оковы выглядят лучше, чем варварская метка, прежде чем провалиться в спасительную темноту. Увы, она быстро утекла сквозь пальцы, возвращая ясность зрению и способность мыслить. Вскоре ушла и боль. Первый бой Рицки завершился победой, для которой он ничего не сделал. С того дня он не раз задумывался — Соби прячет имя под бинтами от окружающих или от себя самого? Может, белые ленты вокруг его шеи дают иллюзию, что сокрытое под ними однажды исчезнет, заживёт, как неглубокий порез? Только спустя время Рицка узнал, что некоторым шрамам Соби не суждено затянуться никогда. Прошло немало дней, прежде чем он рассказал. Рицка много и часто расспрашивал о «Семи Лунах», гибели Сеймея, её причинах, но никогда не позволял себе интересоваться отношениями брата и Соби. Он считал, что ему лучше не знать. Люди, что приходили в его жизнь на пару дней, после исчезая где-то в своих собственных судьбах, победившие и побежденные, все говорили о Сеймее что-то, что неизбежно открывало глаза на ту сторону брата, которую Рицка никогда не знал. Он не хотел верить им, но и не мог бесконечно отрицать. Всё решил рассказ Соби. Рицка никогда не думал, что сможет ненавидеть брата — единственного человека, что был ему близок, что всегда был на его стороне и заботился о нём. Но в тот момент, сжимая кулаки до боли, смотря куда угодно, только не в глаза Соби, и поражаясь будничному тону его голоса, он возненавидел Сеймея. Он часто мысленно сравнивал имя на шее своего Бойца со шрамом, но даже не догадывался, насколько был прав. Его трясло, на глаза наворачивались злые слёзы. Как только у Сеймея могла подняться рука? Как он посмел оставить свою подпись на тёплом шёлке кожи Соби? Из прокушенной губы стекала кровь, небольшими каплями срываясь и впитываясь в ткань рубашки. Рицка до боли сжал колени, но его тело сотрясала крупная дрожь. Успокоиться не получалось. Перед глазами живо вставали картины зверства, что свершилось давным-давно, когда сам он был всего лишь беззаботным ребёнком. Алые цветы, распустившиеся на белоснежной коже, заполнили его голову. Он не сразу понял, что оказался стиснутым в тёплых, успокаивающих объятиях. Соби смотрел на него одним из этих взглядов — полных какого-то безразмерного умиления, тепла, любви. Его спокойствие поражало, о чём Рицка незамедлительно сообщил. — Я был не против метки. Я мог вытерпеть любую боль, и мне очень хотелось стать с ним настоящей парой. Думал, что получится. Но появление Нисея дало понять, что «чистому» Бойцу никогда не заменить истинного. Рицке хотелось взвыть. Его душило собственное бессилие, невозможность исправить чужие ошибки. Кулаки рассыпали слабые удары по груди Соби, который медленно покачивался и крепко прижимал мальчика к себе. — Ну почему ты такой? — Нет никакого смысла злиться. Прошлое осталось в прошлом. Даже если мне было больно, я давно простил твоего брата. Вскинувшийся Рицка метнул гневный взгляд в художника. Тонкие пальцы обхватили незабинтованную шею. — Послушай. Ты можешь отпустить все обиды и простить Сеймея. Но за шрамы, что он оставил, я его никогда не прощу! — Крик и злоба упорно рвались из самых недр души. Рицка хотел контролировать свой голос, но не мог. Выдохнув, он еле слышно продолжил. — И когда я говорю о шрамах, то имею в виду не только видимые, — подушечки пальцев аккуратно поглаживали борозды ненавистных ныне букв. Соби смотрел пораженно, словно впервые увидел партнёра, и слёзы благодарности, выступившие в уголках его глаз, потребовали спрятать лицо на таком родном, хоть и хрупком, плече. Он сжимал Рицку в объятиях судорожно, до боли, но сейчас мальчик готов был стерпеть всё. Его мир сузился до кольца этих тёплых и нежных, не выпускающих ни на мгновение рук, которые он так полюбил. Рицка наконец-то выдохнул. Ненависть отпускала, вытесняемая совсем иными чувствами. Чем больше они сражались, тем больше Рицка узнавал. И тем больше думал об именах. По какому принципу паре выбирается имя? Как решается, что они подходят друг другу? Почему объяснить эту прихоть природы никто так и не смог, но при этом были созданы Зеро — бойцы, не чувствующие боли и способные сменить партнёра? У всех, с кем они встречались, было одно имя на двоих, у них же — разные. Не просто разные — антагонистичные. «Возлюбленный» и «Нелюбимый» — как жестокая насмешка судьбы. И всё же они могли сражаться как пара. Побеждать. Продолжать бороться. Рицка не знал, есть ли на его теле имя-метка. Ему было всё равно, он не хотел принимать его. Твёрдо решив изменить свою судьбу, он уже не отступал, хотя рядом постоянно было много страшного и непонятного. Но ещё рядом всегда был Соби — и этого оказалось достаточно, чтобы продолжать бороться.