Краски музыки

      Творческий ступор. Ни единой толковой идеи в голове. Привычное чувство полета и открытых границ пропадает, будто стертое обыденностью. Остается лишь ощущение собственной бестолковости и тоскливой злости, требующей выхода – лучше силового. И вот уже летят в стену бумага, клавиатура, ручки, мобильник, кружки и все, что под руку подвернется. Крепко сжатые кулаки выстукивают по различным поверхностям отрывистый ритм безысходности, хорошо, если не наталкиваясь на чужие лица и тела. Отчаянно, до крика больно: еще несколько часов назад вдохновение нашептывало потрясающие по красоте и гармоничности шедевры искусства, а сейчас жестоко смеется над несчастным, утратившим его. Вернется ли оно? Как скоро? В каком виде?       Юнги в раздражении хлопает дверью студии, решив проветрить голову и поискать стимул к творчеству вне душных стен. Он набрасывает капюшон, скрывая угольного цвета волосы и довольно известное среди молодежи города лицо.       Его треки несут успех любому клубу, его музыкальные «изобретения» вызывают восторг и попытки подражать… Но вдохновение – капризная дымка. И тогда Юнги выходит на улицу, чтобы послушать город.       Может быть, его композиции популярны потому, что в каждой звучит пульс Сеула: сигналы машин, людской говор, журчание фонтанов, трели сигнализации, топот тысяч ног, шелест листьев, гул и звон, рокот и визг, шепот и смех. В музыке Мин Юнги живет столица.       А когда творческий порыв иссякает, необходимо вновь окунуться в какофонию звуков и образов.       Вот и сегодня композитор до темноты бродит по улицам и улочкам, впитывая окружающее всей кожей. Постепенно в его голове начинают складываться отдельные звукосочетания, которые, увы, пока не желают сливаться в мелодию. Но Юнги не сдается, делая очередной поворот и оказываясь на маленькой площадке. Асфальт под ногами, бетонная стена впереди, а рядом с ней – баскетбольное кольцо.       Юнги с улыбкой осматривает площадку, вспоминая уроки физкультуры, которые он не пропускал исключительно из-за возможности позабрасывать на скорость, дальность и точность. Он бы и сейчас с удовольствием сыграл, но поблизости нет ничего, что заменило бы мяч. Впрочем, Мин не особенно расстраивается, решив запомнить это место и прийти сюда позже.       Он подходит ближе, внимательно осматривая стойку с кольцом, и замечает на бетонной стене какие-то цветные каракули. Недовольно морщится – граффити не относится к любимым видам самовыражения юноши. Возможно, потому, что рисует Юнги на уровне шестилетнего ребенка. Так, по крайней мере, утверждают близкие друзья, чьему мнению он доверяет.       Факт наличия граффити тоже не будет препятствием для возвращения брюнета на эту площадку. Кивнув своим мыслям, он уже почти уходит, но вдруг останавливается в неясном предчувствии и оборачивается. То, что он видит, заставляет Мина оцепенеть от изумления.       Хаотичные, несуразные, ломаные линии рисунка на стене издалека преображаются и складываются в огромную, многоцветную, едва не сияющую в сумерках картину. Кажется, неизвестный художник рисовал мандалу, но почему-то не закончил изображение, лишь наметив основной мотив и контуры. Следовало смотреть именно издалека, поэтому вблизи Юнги и не разглядел идеи в мешанине красок.       Теперь же он глядит, скользя глазами по линиям рисунка, спотыкаясь в недорисованных местах, думает, что это очень похоже на его собственные работы. Особенно ту, что занимает его весь день. Те же незавершенность, разрозненность, сквозь которые проглядывают будущие неповторимость и гармоничность.       И почему-то кажется, что если мандала будет окончена, это поможет дописать новую композицию. Будто это как-то взаимосвязано на высшем уровне их судеб…       Но почему же мастер бросил свой рисунок? Тоже утратил вдохновение? Или потерял интерес? А может… Мучительные раздумья Юнги прерывает озарение: возможно, художнику помешали, заставили прекратить рисовать.       Кто же? Завистники, недоброжелатели? Стражи порядка, расценившие это как хулиганство?       Мин Юнги решает наведаться в полицейский участок, ведь там, возможно, знают художника.       Не особенно на что-то надеясь, композитор спрашивает дежурного об авторе граффити по названному адресу, скупо объясняя причину интереса. На его удивление, полицейский понимающе кивает и рассказывает, что этот парень, Ким Тэхен, уже не первый раз попадается «за совершением общественно порицаемого деяния» и оказывается под временным арестом. В данный момент он пребывает в камере, и если не внести залог, его отпустят через пару дней. До следующего раза. Юнги, внутренне изумляясь сам себе, платит указанную сумму и идет за дежурным, чтобы «получить своего человечка».       Из-за решетки на Мина смотрят ореховые с золотистыми искрами глаза, полускрытые светло-каштановой челкой. Безразличие в них сменяется удивлением при словах дежурного полицейского, а затем каким-то сложным чувством – и более понятной настороженностью.       Они вместе выходят из участка. Тэхен устраивает на плече тощий рюкзак с полупустыми баллончиками и отстраненно высматривает что-то слева от себя. Юнги же предпочитает глядеть прямо, лишь изредка скашивая глаза на спутника. Оба молчат, пока участок не скрывается за поворотом. Тогда Ким останавливается и равнодушно бросает:       - Ну, пока! Спасибо, что вытащил.       А затем разворачивается, собираясь уходить.       - Ты закончишь тот рисунок? – останавливает его Юнги.       Тэхен с недовольством оборачивается и пренебрежительно фыркает:       - Ну… хен, да? Так вот, хен. Отец обещал отдубасить меня к фиолетовым слонятам, если я не прекращу свою мазню. Больше я не рисую. Достало, знаешь ли, ночевать за решеткой. Ты помог – я поблагодарил. На этом давай разбежимся и с радостью забудем друг о друге.       - А ты дружелюбный… – непонятно чему улыбается Мин. Ему неожиданно начинает нравиться этот взъерошенный, колючий парнишка. А больше всего – его голос, будто окутывающий пленкой растопленного горького шоколада. Такого, какой обожает Юнги.       - А ты, видимо, глу… непонятливый, – кривится шатен. – Я ухожу.       - Закончи рисунок! – кричит Юнги вслед быстро удаляющейся фигуре.       Интересное знакомство. И оно еще не завершено.

***

      Через несколько дней Тэхен открывает дверь на стук и не сразу узнает неожиданного гостя.       - Э-э… День… добрый, наверное.       - Да. И будет еще лучше, когда ты закончишь свой рисунок, – не желает терять время Юнги.       Ким внимательно осматривает его от носков поношенных кед до кончиков топорщащихся волос и четко проговаривает:       - Нет.       А затем композитор недоуменно пялится на закрывшуюся дверь. Что ж, эта попытка не приносит желанного результата. Но разве она последняя?       Так начинается «сериал», в котором Юнги с чувством дежа вю ежедневно приходит к художнику с одним и тем же предложением:       - Закончи рисунок, Тэхен.       И уходит с одним и тем же результатом:       - Нет, хен.       Спустя недели полторы таких хождений они все дольше сидят на продавленном диване в гостиной Кима и довольно свободно разговаривают о разных вещах. Юнги узнает, что у Тэхена есть отец и младшая сестра, мать ушла года три назад, он подрабатывает в продуктовом магазинчике в ночную смену и часто высказывает вполне взрослые мысли. Мин делится некоторыми воспоминаниями из детства, вызывая восхитительный смех нового знакомого. Днем Тэхен дома один, потому что сестра на учебе, а отец… работает, наверное. Ким не особенно распространяется о родителях, очевидно, это болезненная тема, и старший не настаивает.       Все хорошо, пока разговор не касается незавершенной мандалы. И опять Тэхен решительно отказывает, по десятому кругу приводя аргументы, а Юнги убеждает и требует, не собираясь сдаваться. И снова младший рычит басом и прогоняет, а старший злится и шипит, вылетая прочь.       Тупик?

***

      - Ну, хорошо, – композитор утомленно потирает виски. – Тогда скажи мне сам, что я должен сделать, чтобы ты закончил рисунок.       - Ничего, хен. Я ведь не набиваю себе цену. Ага? И отказываюсь не по прихоти. У меня есть серьезные причины оставить все вот так. Почему ты не хочешь понять?       Юнги в который раз удивляется взрослому мироощущению этого паренька. Рядом с ним Мин порой чувствует себя сущим ребенком, настырно требующим исполнить его каприз.       - Ну, в принципе, ты все это уже излагал. Неприятно, конечно, что ты сдрейфил… Но такое бывает.       Однако попытка мелко подковырнуть рассеивается при виде лица Тэхена, которое выражает недетскую печаль и бесконечную усталость.       - Ага… – улыбается он одними губами. – Но лучше я буду выглядеть слабаком, чем отец опять сделает из нас боксерские груши.       - Из нас? – екает у брюнета в груди.       - Я – ладно, привык к синякам. Так он и мою сестренку лупит! – Ким кривится и ломает пальцы. – А она же младше меня!       Тэхен подносит кулак к губам, пытаясь сдержать всхлип, и неожиданно крепко сжимает плечо Юнги:       - Хен, хен, послушай, пожалуйста! Никогда не обижай младших! Грызи руки, бейся головой о стены… но не смей обижать младших. Не срывай на них злость, не вымещай ярость! Это самое важное, хен… Нельзя обижать младших. Просто – нет.       Мин, потрясенный этой горячей речью, может только глядеть на шатена и кивать. Он справляется со своим голосом и шепотом, как можно внушительнее, произносит:       - Я постараюсь, Тэхен. Я… да. Да. Я понял.       - Во-от… Бил бы одного меня – ерунда… Но ее!.. Как мне рисовать, когда я знаю, что за это отец излупит сестричку?! Нет-нет! Я буду очень-очень послушным сыном! Только бы… только бы она… – Парень рыдает некрасиво, размазывая слезы по покрасневшему лицу. Заметно, что он долго сдерживался, не давал воли эмоциям. И вот теперь чаша боли переполнилась.       Юнги гладит его по дрожащей спине и с трудом осознает, какой чудовищный груз вины и ответственности несет этот мальчишка. Рисование было способом расслабиться, отрешиться от тоски и тревоги, «подзарядить» внутренние «батарейки». И композитору становится не особо важен незаконченный трек как таковой. Гораздо значимее переживания Тэхена, его душевное спокойствие и ощущение радости.       Неожиданная смена приоритетов вызывает у него мысленный тяжелый вздох. Что ж, думает Мин с ноткой фатализма, пожалуй, к этому все и шло. Разобрались с… хм-м… истинными ценностями.       - Ну, с младшими понятно. Тут вопросов быть не может, – спустя некоторое время говорит Юнги. – Но с твоим отцом я бы поболтал… Показал, как мутузить беззащитных малявок, этому муда…       - Хен! – вскрикивает Ким, переставая плакать и отстраняясь. – Не надо! Не ругай его, пожалуйста. Это все еще мой отец. Так что я прошу тебя…       Старший недоуменно качает головой:       - То есть, он тренирует на тебе и твоей сестре апперкоты и оплеухи, а ты еще и защищаешь его?!       - Да. Мы семья. Я не могу отказаться от отца потому, что он… ну, такой. Не знаю, как объяснить… Просто… Ну, вот так. Хен, пожалуйста! – взгляд Тэхена становится умоляющим, у него дрожат ресницы, а пальцы комкают ткань футболки.       - Хорошо, ладно. Ладно, – успокаивающе протягивает раскрытые ладони Юнги. – Твой отец, твоя сестра. Твоя семья. Не обижать младших. Хорошо.       Ким кивает, вытирая следы слез и шумно шмыгая носом. Это выходит неожиданно очаровательно, и композитор ловит щекотку вдохновения. А Тэхен бросает встревоженный взгляд на часы:       - Ох, хен, мне пора готовить ужин! Сестренка скоро придет из школы, надо ее покормить.       - Значит, выгоняешь? – шутливо хмурится Юнги, наклоняя голову.       - Что ты! – машет руками парень. – Но я сейчас буду страшно занят.       А еще вернется твой отец, думает Мин, но не произносит этого вслух. Действительно, их встреча нежелательна, ведь мужчине знать о друге своего сына не стоит. По крайней мере, не сейчас. Поэтому Юнги тепло прощается с хозяином квартиры и уходит. Его ждет верный компьютер и медленно рождающаяся мелодия, а Тэхена – ужин с семьей и… неотвязные мысли о спрятанном рюкзаке с баллончиками краски.

***

      - Ага, был у нас в старшей школе забавный случай, – вспоминает Юнги. – С одной стороны ее здание было огорожено бетонным забором. Длинным и серым, как нудный день. Только колючей проволоки сверху не хватало. Вот эту стену и облюбовали мы для своих художеств. Ну, не всегда от слова «худо» – бывали и вполне годные рисунки. За такое проявление эстетических наклонностей в неположенном месте нам, конечно, влетало зверски. Но кого и когда это хоть немного тормозило? – Он комично разводит руками, демонстрируя глупость таких ожиданий. Тэхен смеется, с готовностью подтверждая сказанное.       - Так вот. Учителя думали, как это явление извести. Под корень, само собой. А нас нефигово напрягали низкие баллы по поведению. Но самовыражение дороже, ты ж понимаешь! Вот на одном совещании по прочистке наших извилин встает главный мозг нашей школы. И говорит натуральным образом следующее. У меня два сына на первом курсе универа учатся, вещает он. Так что я еще помню их школьные годы. В этом возрасте, продолжает, запрещать – только интерес разжигать. Потому что… И заворачивает такую педагогическо-психологическую фразу, что все рты поразевали. От уважения. Следовательно, говорит Великий разум школы, нам необходимо не ограничивать эти проявления творческой натуры, а направлять в созидательное русло. Так и сказанул, не вру! И тут же, не сходя с места, предлагает устроить конкурс граффити среди нас, несравненных.       Юнги замолкает, уносясь мыслями в прошлое. Шатен выжидает пару минут и с большим любопытством спрашивает:       - И чего? Был конкурс? Кто победил? Что выиграл? А ты участвовал, хен?       - А? Хм, да… – возвращается в текущий день Мин. – Был конкурс, само собой. И победители тоже были. На удивление, вполне достойные. Им пафосно, при всем скоплении народа, вручили грамоты, ручонки пожали, сфотографировали рядом с шедеврами. И так же торжественно отправили убирать все творчество.       - К-как? – непонимающе моргает Тэхен.       - А стену эту красить!       Ким несколько секунд с открытым ртом смотрит на старшего, а потом начинает громко хохотать, запрокидывая голову и хлопая ладонями по коленям. Юнги присоединяется к веселью, довольный, что тема его участия в конкурсе больше не поднимается. Наградной лист за третье место он спрятал в самую дальнюю папку, чтобы никогда не найти. А спина и руки до сих пор помнят вес малярной кисти и бесконечность проклятущего забора. С тех пор композитор всей душой не любит рисование в целом и граффити в частности. Лишь тэхенова мандала, пожалуй, имеет право на существование.

***

      Как Тэхен ни пытается предотвратить встречу своего отца с Юнги, она все же оказывается неизбежной.       Мин вспоминает, что оставил у друга кепку, и решает забрать ее, пока тот дома один. Но дверь открывает мужчина. Юнги несколько секунд недоуменно пялится на него, не сразу осознавая, кто это в тэхеновой квартире. Этот человек немного выше музыканта, у него темные волосы, мятая майка и такие же штаны, расфокусированный взгляд и нестерпимый запах алкоголя.       «Ага-а, вот так дела…» – проносится в голове Мина. Он отмечает схожесть черт лиц отца и сына, только у старшего они уже сгладились и расплылись от соджу и возраста.       - Ты… кто такой? – невнятно бормочет мужчина, обдавая Юнги волной перегара.       - Я друг Вашего сына, – помня просьбу Тэхена, решает быть вежливым гость.       - Н-ну… Пр-хади, – покладисто взмахивает рукой тот, неловкими шагами уходя в глубину квартиры, видимо, на кухню. И оттуда кричит во всю глотку: – Эй, щ-щенок невосп… питанны-ый! Тут к-к тебе!       Брюнет, стараясь дышать только ртом, аккуратно закрывает дверь и снимает обувь. Кажется, начало не самое дурное. Он мысленно хмыкает, замечая, с какой скоростью из своей комнаты выскакивает взъерошенный Тэхен.       - Хен?! – испуганно ахает шатен. – Почему сегодня? Сейчас неподходящее время! Ой, прости-прости! Но приди, пожалуйста, завтра…       - Тихо, тихо… – Мин делает успокаивающий жест. – Мы увиделись. Он меня не съел. Я его – тоже. Я заберу свою кепку и уйду. Все в порядке, Тэхен-а. Ничего плохого не случилось. Отдай мне кепку, и я свалю.       Младший переводит дыхание и тянет хена в гостиную. Он просит Юнги подождать и быстро бежит к себе, чтобы отыскать нужную вещь. Композитор садится на диван и пытается проанализировать ощущения от увиденного. Что ж, это не самый неприятный человек, которого он видел. Но вряд ли они будут встречаться часто. И это было бы хорошо, если бы Тэхену и его сестре не нужно было жить с этим пропойцей и домашним тираном…       - П-пхож на черт-това г-гея… – слышит Юнги спотыкающийся голос. – Ты др-ружок м-его сынка, а?       - Нет. Вы ошибаетесь, – стараясь сохранять спокойствие, отвечает гость.       Мужчина что-то мычит, его лицо и шея багровеют, глаза наливаются кровью. Мин готовится или драться, или уворачиваться от ударов, но тут пьяница разражается дребезжащим хохотом:       - А у тебя ест-ть яйца, пац-цан! Не то, ч-что у моего сопляк-ка!       Юнги чувствует прилив ярости: он ненавидит, когда его называют пацаном. И то, как мужчина говорит о своем ребенке, подливает масла в огонь. Смолчать невозможно.       - Ваш сын – не сопляк. Он храбрый и терпеливый. А еще очень любящий и заботливый, – четко произносит брюнет. – Он прекрасный друг и замечательный художник. Его смелости и душевной щедрости хватит на десятерых. Я горжусь им. И очень рад быть его другом.       Но вряд ли эти искренние слова доходят до сознания алкоголика, который медленно уходит обратно на кухню, подволакивая ноги и хватаясь за стены.       Мин размеренно дышит, сжимая и разжимая кулаки. Его собственный отец всегда был скорее отстраненным, чем грубым. И уж точно не позволял себе говорить подобное о родном сыне. Композитор рассеянно бегает глазами по нехитрой обстановке гостиной, отмечая, что вещей стало как будто бы меньше. Что ж, видимо, на деньги от их продажи и пьет старший житель квартиры…       В комнату буквально влетает Тэхен, теребя в руках найденную кепку. Он цепко оглядывает друга и облегченно выдыхает, обнаружив его живым и здоровым.       - Вот она, хен.       - Как ты, Тэхен-а? – изо всех сил стараясь скрыть злость и тревогу, спрашивает Юнги.       - Ничего, хен. Это ничего. Правда. Я… позвоню тебе, ладно? – неловко улыбается Ким, поспешно передавая вещь хозяину.       - Без проблем, – отзывается старший, натягивая кеды и желая как можно скорее вдохнуть свежий воздух без паров алкоголя.       Он сбегает по выщербленным ступенькам и почти вываливается наружу. Ужасно хочется кричать, пинать камни и консервные банки, но еще сильнее – вернуться и уволочь оттуда Тэхена и его сестру. А потом поселить у себя и не слушать никаких возражений.

***

      Тэхен звонит через четырнадцать часов после этой встречи. Юнги даже мысленно не оправдывается: ждал, и с каждым часом все нетерпеливее. Даже не мог толком занять себя чем-то, спал урывками, вообще не садился за компьютер. Младший не извиняется – оба знают, что ни о какой вине речи не идет. Он начинает болтать о всякой ерунде, как обычно. И вдруг, прерывая сам себя, спрашивает:       - Ты, действительно, считаешь меня храбрым и люб… заботливым? – Брюнет отчетливо слышит нешуточное смущение в его голосе.       - Да, – уверенно отзывается Юнги. – Ты услышал наш разговор?       - Нет, – с шелестом выдыхает Ким. – Сестричка рассказала мне. Она была в гостиной. Ты не видел ее, хен?       - Серьезно? – удивляется композитор. – Я думал, что один там!       - Она умеет быть тихой и незаметной! – смеется Тэхен. – Значит, ты… ты мной…       - Горжусь. Прямо сам себе завидую, что дружу с тобой! – беззлобно дразнит Мин, получая волну смеха и буквально ощущая, насколько красные сейчас у младшего щеки. Он тоже порядком смущен, но это те слова, которые должны быть произнесены.       На несколько минут в трубках слышно только их дыхание, и это невероятно уютно и мило. И вот Юнги решается:       - Слушай меня внимательно. Слушаешь? – Получив положительный ответ, продолжает: – Дай мне день, нет, лучше два дня. А потом будь готов прийти по адресу, который я вышлю эсэмэской. Я хочу сделать кое-что очень важное. Пожалуйста, верь мне.       Тэхен верит. Он с готовностью подтверждает договоренность и готовится ждать эти два дня. А Юнги предстоит сделать многое. И в первую очередь – наведаться в полицейский участок.

***

      Спустя оговоренный срок на телефон Тэхена приходит сообщение с набором каких-то цифр. Парень несколько минут озадаченно всматривается в экран, пока его не осеняет: это широта и долгота. Хен присылает координаты определенного места. Ким поскорее вбивает числа в поисковик, пытаясь понять ход мыслей Юнги. А это вообще в Сеуле?       Оказывается, да. Поисковик выдает какую-то точку на карте столицы. Далековато, хотя за полчаса-час добраться можно. Вот только отец дома… Но сестра, неведомым образом узнав о затруднении, уверенно заявляет, что готова помочь – отвлечь мужчину. А вообще, тот вряд ли заметит отсутствие сына – до сих пор спит, к тому же в холодильнике еще есть немало соджу. Так что, говорит девушка, пусть братик ни о чем не беспокоится и идет на встречу. Откуда ей известно и про это, Тэхен спросить забывает, стремительно одеваясь и выскакивая из дома. Сестра ласково улыбается вслед и посылает эсэмэску на номер одного вполне конкретного человека: «Он скоро будет. Удачи, оппа!»       Тэхен, успев поплутать по улочкам, прибегает в нужную точку примерно через три четверти часа. Тем самым местом оказывается смутно знакомая баскетбольная площадка. Ах да, это же здесь он творил, пока его не прервали полицейские! Художник сверяется с картой: да, все верно. Хен позвал именно сюда.       И тут он слышит шаги по асфальту и резко оборачивается. За его спиной стоит Юнги. Старший одет точно так же, как в первую их встречу: черная толстовка с капюшоном, темно-синие джинсы, старенькие кеды. Он молча протягивает Тэхену… его рюкзак с баллончиками!       - Х-хен…       - Закончи рисунок. Сейчас. Забудь обо всем постороннем и сделай это.       Мин предельно серьезен, его внутренняя сила обволакивает младшего, не подавляя, а направляя и поддерживая. Художник чувствует какую-то фатальную уверенность, что у него нет других путей – он просто обязан завершить мандалу именно сегодня.       Тэхен кивает, без колебаний принимает рюкзак и идет к бетонной стене. Нашаривает респиратор и с удовольствием оглядывает изображение перед собой. Затем снимает крышку с баллончика с оттенком виридиан и, по совету хена, думает лишь о мандале. Он выпадает в иную реальность, лишь изредка краем уха слыша звуки внешнего мира. Кажется, Юнги устраивается неподалеку с ноутбуком и тоже погружается в работу. Время от времени он включает обрывки каких-то мелодий, разрозненные звуки, россыпь аккордов. Тэхен мимолетно ощущает прилив гордости: они вместе творят Искусство.       Чувствуя тяжесть в натруженных мышцах, художник опускает баллончик и медленно выдыхает. Глаза жжет от сухости, живот требует ужин, спина неприятно ноет, но перед ним бесконечно гармоничным цветком распускается завершенная мандала. Он наконец сделал то, что хотел – подарил городу еще немного красоты. Может быть, Ким не нарисует больше ничего, но это его творение останется. И, похоже, оно будет самым запоминающимся, потому что позволило познакомиться с Юнги…       А композитор откладывает в сторону ноутбук и потягивается, не решаясь нарушить теплое молчание стоном боли от напряжения. Так же безмолвно он подходит к Тэхену, жестом велит ему смотреть на мандалу и включает только что дописанный трек. И художник мысленно просит у него прощения за свою несговорчивость, потому что это… то самое. Именно та мелодия, которая замерла в каждой линии, малейшем оттенке его рисунка. Юнги изобразил мандалу звуками…       Тэхен едва держится на ногах, ведь это нечто волшебное настолько, что может вызывать слезы даже у черствых людей, способно утешать в горе и дарить мгновения незамутненной радости. Цвет и звук создают еще один шедевр, будто сама Вселенная улыбается им сейчас. Поэтому, когда мелодия умолкает, художник произносит то, что лежит у него на сердце уже очень долго:       - Хен… Я люблю тебя, ты в курсе?       - Что ж, я… Догадывался, – пытаясь не рассмеяться, хитро выдает Юнги.       - Ну, хен!       - Эй, не смей щипать великого меня! – уже в открытую хохочет композитор. – Легко обидеть гения!       - М-м… – Тэхен крепко обнимает брюнета, вдыхая присущий только ему аромат. – Но все-таки, как ты это сделал? Почему я до сих пор не любуюсь стенами камеры в участке?       - Ага! Я знал, что ты соскучился по полицейским! Ладно, пойдем ко мне. Расскажу по дороге.       Они неторопливо собирают вещи и прогулочным шагом отправляются в квартиру Юнги. По пути старший говорит, что самой сложной частью плана был процесс убеждения начальника полицейского участка. Мин подробно изложил идею, нашел нужные слова, чтобы доказать – это не акт вандализма, а действие по благоустройству и украшению территории.       - Вот прямо так и сказал? – удивляется художник.       Не столько сказал, продолжает Мин, сколько понаподписывал различных бумаг. О том, что это разовое событие и не повторится, что берет на себя ответственность за все последствия, что готов понести наказание, если… и так далее. Внушительная кипа официальной макулатуры получилась. Наконец, вожделенное разрешение на «действие по благоустройству» было милостиво даровано.       - А дальше – гораздо проще. Я нашел способ связаться с твоей сестрой, и она принесла мне баллончики, а еще пообещала нейтрализовать отца. Замечательная девчонка, кстати. Будь она немного старше…       На это заявление и игривое подмигивание со стороны хена Ким шипит и толкает его кулаком под ребра. Оба смеются, мысленно прикидывая, чем и как будут благодарить девушку.       - Я вот думаю… – снимая обувь в юнгиновой квартире, говорит Тэхен.       - Зачем? Брось это занятие! Надо не размышлять, а чувствовать и слушать музыку.       - Непременно, хен. Но, можно, я в последний раз сейчас подумаю, а потом буду только чувствовать?       Композитор кивает.       - Я думаю: как же сильно ты меня любишь, если ради меня пошел на все это…       Юнги садится на диван, утягивая младшего рядом и обнимая.       - Ну… Мне нужно было закончить трек… Да и потом…       Тэхен громко возмущается и предпринимает попытку вскочить и убежать.       - Стой, стой! Хорошо… Ты прав. Я… да. Ты прав.       - Ты любишь меня! – безапелляционно постановляет художник. – Я слышал это в твоей мелодии.       - Тогда зачем ты морочишь мне голову? – алея щеками, бормочет Юнги.       Он притягивает младшего еще ближе. И оба, действительно, в этот вечер больше не думают, а только чувствуют.       Чувствуют друг друга и краски музыки между ними.