Чимин не знал, что такое совершенство

Чимин не знал, что такое совершенство. Он его ни разу так и не достиг. Забавно, люди считали иначе. «Чимин-оппа — само совершенство!» «Он самый добрый!» «Он такой хороший человек!» Он видел тысячи таких комментариев под своими фотографиями и видео, множество раз получал такие комплименты в лицо, но никогда им не верил. Фанаты всегда преувеличивали, он даже не воспринимал их слова всерьез, ведь, как они могли не заметить, что его голос сорвался на выступлении, как они могли не заметить, что он оступился во время своей партии в «Save me»? Почему тогда они так говорили? Жалели? Он не верил им, но… раз за разом жадно ловил каждый подобный отзыв. Испытывая отвращение к себе за успокоение, которое мимолетными набегами посещало его от этих слов, Чимин думал: «Должно быть, у них нет слуха? Может, они отвлеклись, когда я поскользнулся?» Они ведь даже стримили его выступления и его фанкамы, которые сам Чимин прослушивал свернувшись на кровати калачиком и с силой сдавливая свой лоб и глаза. А хотелось — уши. Но он должен был слушать, должен был терпеть, чтобы понять, в каком месте он дал петуха, и как это исправить. Методов исправить было не много. Он просто перепевал неудавшуюся строку снова и снова, оттачивая ее каждую свободную минуту, будь то в его комнате, в ванной, за завтраком или в гримерке, пока в а капелла она не начинала звучать идеально. А на следующем выступлении он срывал ее так же, как и на всех предыдущих. И придавленный тяжелым необъяснимым чувством, он валился на ближайший стул, и, уставившись в одну точку остекленевшими глазами, прокручивал в своей голове эту ненавистную ошибку. Чонгук в такие моменты вился где-то рядом, обязательно на виду, но никогда не заговаривал первым. Ему было, что предложить, и они оба об этом знали, но он не хотел навязывать свою помощь сам, чувствуя иррациональную вину за то, что у него выходило то, что не получалось у хёна. Его внимание грело Чимину душу, и, как бы он не был разбит эмоционально и физически, он всегда использовал эти возможности и позволял своему донсену о себе побеспокоиться. Тогда Чонгук подходил и с особым рвением на своем примере объяснял ему, как следует извлекать звук, в каком месте брать дыхание, чтобы было легче перераспределять нагрузку, и как удерживать высокую ноту. Чимин смотрел на него снизу-вверх, кивал, а сам просто любовался. В его вечных ошибках был один плюс: Чонгук не скрывал своей тревоги, своей заботы, нежности, и искреннего желания помочь. И смотрел так отчаянно, что, кажется, если бы только мог, то уже сейчас вынул из себя свой стабильный голос и без сомнений вручил Чимину, чтобы только не видеть его таким обессилевшим. Но, даже если бы он смог, Чимин бы не взял. Как можно? Даже просто мысли о том, что он мог каким-то образом навредить своему донсену, бросали его в дрожь. Он думал, что всю жизнь будет видеть в нем того нескладного подростка, осторожно сверкавшего на всех своими черными глазищами из-под длинной челки, и будет помнить то чувство нежности, которое до сих пор испытывал, глядя на его взросление. Осознание того, что вид ослабевшего хёна вредил Чонгуку не меньше, пришло однажды Чимину неожиданно, заставив сердце болезненно сжаться. Тогда он полулежал на диванчике в гримерке после выступления на Music Core, а Чонгук стоял рядом, сжимая и разжимая кулаки. Чимин бездумно посмотрел на его побелевшие костяшки, объятые мелкой дрожью, и вдруг понял. Каждый раз упиваясь его вниманием к себе, он не замечал главного. Его боли. В тот же момент он стремительно выпрямился, пугая своей прытью, послушно и немного скомкано выполнил все советы младшего, с воодушевлением поблагодарил, в красках расписывая всю полезность его упражнений, и лишь надеялся, что это успокоило его душу. Он чувствовал себя отвратительнейшим человеком на свете. Это было даже хуже, чем верить комплиментам фанатов, разве нет? Он просто использовал дорогого себе человека, теша свое самолюбие его нечастым вниманием, подсознательно манипулировал своими проблемами и — что самое ужасное — получал от этого удовольствие. И почему люди вообще считали его хорошим человеком? После этого он стал реже обращаться к макнэ за советами, уверяя его в том, что его методы действуют на него положительно, а сам изводил себя тренировками, не давая послаблений, полностью загружая свое тело и разум, пытаясь достичь идеала хотя бы там, где это было возможно. Он следил за своими словами, за действиями, пытаясь взглянуть на себя со стороны — правильно ли он себя вел? Звучали ли его слова уважительно? Достаточно ли он прикладывал сил? Он считал, что, может быть, хотя бы своим трудом мог бы оправдаться перед другими и самим собой, и поэтому отчаянно старался дотянуть до того образа «хорошего парня», коим его называли все вокруг, с каждым разом чувствуя отвращение к самому себе за эту ложь, которой ему приходилось придерживаться. Они боготворили его, называли вдохновителем и примером для подражания. А ему хотелось крикнуть со сцены: «Это все ложь! Неужели вы не видите?! Почему вы не видите?!» Но вместо этого Чимин снова и снова оттачивал свое соло, по иронии судьбы совпадающее с его мыслями, пытаясь довести до совершенства, пытаясь хоть раз приблизиться к такому результату, после которого он бы смог принять комплимент в свою сторону и не чувствовать за это жгучий стыд. Но с каждым разом эта песня всё сильнее затягивала его в свои пучины. *** Во время выступления в Пруденшал-центр в Ньюарке ему не хватило дыхания на вторую часть собственного соло. Он согнулся пополам, выбивая из себя высокую ноту таким позорным способом, и больше ничего не смог показать. Ему оставалось только беззвучно открывать рот, притворяясь, что ровный голос на предзаписи, это и есть его пение, и ненавидеть. «Они же знают, они же знают, они же знают», — билось у него вместо пульса, и со сцены он сбежал не поднимая головы. Намджун-хён нашел его где-то в углу между вешалок с одеждой. Чимину хотелось сказать ему, что он отдыхает, и сейчас выйдет обратно на сцену, но не сказал ничего. Лишь напряженно смотрел на блестящие туфли лидера, и ждал, когда он его похвалит. Он всегда его хвалил, без устали, надеясь когда-нибудь достучаться до него и показать то, что его донсен в себе не видел. Намджун-хён опустился на корточки рядом и с плохо скрываемой тревогой посмотрел прямо в глаза. «Всё было замечательно, ты молодец». «Нет», — это всё, что он смог из себя выдавить, но хён и так знал, о чем он. Не первый их разговор. «Это физиология, Чимин, — через время растерянно проговорил Намджун-хён. — Ты не можешь на протяжении трех-четырех минут петь и танцевать одновременно. Ты ведь не робот». Чимин знал, что он его расстраивал. Он был уверен, что, если бы на самом деле кто-то другой был ответственен за его хандру, Намджун-хён бы уже решительно накостылял этому негодяю, лишь бы это помогло его донсену. Чимин бы был ему благодарен, вот только… Вот только этим «кто-то» был сам Чимин. Намджун-хён это прекрасно понимал, и Чимину казалось, что он видит, как их любимый лидер просто стареет на глазах от осознания того, что на самом деле он никак не может ему помочь. И чувствовал за это неимоверную вину. Он пытался исправиться хотя бы ради хёна, с особым рвением выслушивая очередные комплименты от фанатов и пытаясь в них поверить, но это не помогало: они обожествляли его, и с каждым словом их речи звучали как неприкрытая лесть и вызывали у Чимина отторжение — вот как он, должно быть, жалок, раз все наперебой пытаются убедить его в непогрешимости. Он никогда не пытался в свою очередь убедить их в обратном, потому что это бы выглядело так, словно он просто нарывается на очередные комплименты. Хотя почему-то такие мысли не посещали его, когда он спорил о подобном с Джин-хёном. Джин-хён в чем-то был похож на фанатов: он обильно хвалил Чимина, если тот вдруг при нем начинал расковыривать все свои косяки во время выступления, и никогда не слушал его доводов «против». Чимин, ты прекрасен, и точка. На время это помогало. Уверенность хёна словно перетекала в него самого и, нет, он не начинал считать себя идеальным, но думал, что, если для кого-то вроде Джин-хёна, чьи глаза не были застланы пеленой обожания, его выступления выглядели приемлемо (именно так, «приемлемо», даже в своих мыслях Чимин не мог назвать их как-то получше), значит, всё было не так плохо. …Или нет. Он упал на своей партии в «Blood Sweat & Tears». В очередной, чёртов, раз. Он услышал, как охнула толпа, и быстро поднялся, хоть копчик и отдавал неприятной тянущей болью. Склонил голову так низко, что челка практически защекотала кончик его носа, а фанаты, присутствовавшие на выступлении, потом писали: «Ах, ему было так больно, что он скрывал лицо!..» Лучше бы ему было больно в десять раз сильней. Лучше бы доктор, осматривающий его, сказал что-то вроде: «У вас сломана нога». Может, тогда его падение было бы оправдано? Люди бы говорили: «Он сломал ногу, но продолжил танцевать!» Но они говорили: «Он поскользнулся на ровном месте, но продолжил танцевать!» Как будто это было чем-то, чем стоило восхищаться. Хосок-хён говорил по-другому. Он говорил: «Ты поскользнулся, потому что думал, что поскользнешься». И при этом смотрел с досадой, поджимая губы. Удивительно, вне камер Хосок-хён был совсем другим. Хотя, совсем не так: под прицелами камер он был совсем другим, а вне камер — самим собой. Чуть более сдержанным, не таким громким и улыбающимся, но еще более переживающим и ужасно уставшим. Чимин знал, что Хоби-хён чувствовал за него особенную ответственность, считая именно его своим хубэ, и порой от этого осознания он робел перед Хосок-хёном, словно любимчик учительницы, которого она застала за написанием нехорошего слова на заборе. Он чувствовал себя его большим разочарованием. Они сидели в репетиционной после концерта, и он пытался объясниться, не занимаясь ненужными им обоими разглагольствованиями, говорил по делу, четко указывая на свои ошибки, и в какой-то момент Хосок-хён прервал его нетерпеливым: «Покажи». Они сосредоточенно изучали оплошность Чимина, повторяя по шагам и разбирая на микро-движения, и каждый раз Чимин выполнял эту связку без единой помарки, но осознал это только под конец тренировки, как и тот факт, что Хоби-хён выглядел еще более осунувшимся, чем в начале. Хён вздохнул так протяжно долго, что, кажется, из него вышел весь воздух, и сел на пол, прислоняясь к стене. Потом долго молчал, вынуждая Чимина осторожно присесть рядом с собой и тихо ждать его вердикта. Хосок-хён казался бледным, худым и безжизненным. «Чимин, ты ведь знаешь, что можешь. Почему ты продолжаешь заставлять себя ошибаться?..» Наверно, он был прав. Это было очень похоже на то, что он себя «заставлял». Будучи уверенным в своей хореографии на репетициях, он выходил на сцену, хоть и объятый мандражом, но сохраняя это чувство уверенности. Но стоило ему встать в начальную позицию, почувствовать невидимую за слепящим светом софитов ожидающую его аудиторию, как на всё выступление одна единственная мысль начинала метаться в его мыслях раненной птицей: «Я ошибусь». Медленное начало, взгляд в камеру, первая нота. «Я ошибусь». Быстрый рывок вперед. «Я ошибусь». Прыжок. «Я ошибусь. Я ошибусь». Высокая нота, стремительная смена позиций. «Я ошибусь. Я ошибусь. Я ошибусь…» Он до ужаса боялся оступиться, боялся разочаровывать, боялся снова не допрыгнуть до этой задранной до небес планки «идеального Пака Чимина» и этим страхом просто программировал себя на ошибки, раз за разом пожиная очевидные результаты. Чимин вспоминал это, а Хосок-хён продолжал говорить. Обида за донсена изматывала его, ведь он, как никто другой, знал, на что тот был способен, и не мог поверить, что Чимин собственноручно портил себе жизнь. Подобные их разговоры всегда напоминали сеанс психологической помощи. Хосок-хён говорил и говорил, пытаясь словами убедить его в том, что Чимину нужно перестать так на себя давить, нужно получать удовольствие, нужно выдыхать. С каждым своим словом хён оживал сам, начиная верить в сказанное и воодушевляясь. Свет в конце тоннеля разгорался быстро и слепил своими солнечными перспективами, что Хоби-хён уже не мог усидеть на месте, так же как не мог поверить, что еще минуту назад они рассматривали всё это как большую проблему. У тебя есть всё, чтобы сиять ярче всех. Перестань бояться. Поверь в себя. И Чимин верил. Не в себя, но Хосок-хёну. Он заражался его верой в то, что когда-нибудь он научится отпускать своих демонов и начнет получать удовольствие от того, что делает. Заражался его легкостью по отношению ко всем этим тяготившим его мыслям. И, может, даже на мгновение, заражался его уверенностью в том, что вполне заслуженно получал всю ту любовь, которую в страхе отвергал. Заражался надеждой. *** Об угрозах убийства он узнал случайно. Листал комментарии к своей фотографии с выступления и удивлялся большому количеству неожиданно рьяных отзывов о том, чтобы он не переживал, и что его фанаты всегда его защитят. Он подумал, что, может, они говорили про вездесущих хейтеров, а потом вдруг наткнулся на ссылку с постом о том, что какой-то парень грозился убить его в Анахайме. Пять минут он пялился в экран телефона, а потом повернулся к сидящему рядом Юнги-хёну и с улыбкой спросил: «Это шутка, да?» Вообще, наверно, эта новость должна была его испугать. Это было бы вполне естественной реакцией, но на самом деле он не чувствовал ничего, потому что не воспринял эту информацию всерьез. Испугало его другое. Юнги-хён помрачнел так стремительно, что у Чимина похолодело внутри. «Его это разозлило?..» Хён бесцеремонно выхватил у него из рук телефон и закрыл текущую вкладку, но телефона не вернул, лишь крутил в своих руках, не поднимая взгляда на Чимина. Подбирал слова. «Не обращай внимания на всяких больных придурков, — вскоре тихо сказал он. — Он ничего тебе не сделает». Чимин завороженно кивнул просто потому, что Шуга-хён перевел на него взгляд: неожиданно робкий и обеспокоенный. Своей реакцией он фактически подтвердил, что эта угроза не была никакой шуткой, но Чимин всё еще не чувствовал страха, лишь недоумение — Юнги-хён за него переживал? Нет, конечно, он не считал его бесчувственным, и, изучая хёна все эти годы, даже считал, что является для него любимым донсеном, единственным, мягкость характера которого позволяла ему терпеливо подстраиваться под его настроения. Но он мог просто сказать: «Ерунда всё это, даже не думай», и уйти по своим делам. Однако вместо этого он смотрел так, словно ждал, что Чимин ударится в истерику с минуты на минуту, и, что самое главное, выглядел так, словно был готов его в эту минуту подхватить. Вплоть до первого концерта в Анахайме Чимин чувствовал всеобщее напряжение, связанное с этой угрозой, но своих чувств по этому поводу не понимал. Это был слишком сложный вопрос, чтобы так просто разобраться в нем, и он боялся копнуть слишком глубоко. С одной стороны, это была совершенно вопиющая, аморальная угроза, требующая немедленной реакции со стороны общественности, но с другой, сама мысль о том, что кто-то мог его так сильно ненавидеть, Чимина заставляла задуматься. Наверно, было за что. Точно было за что, уж он-то знал. Кто-то просто наконец-то раскусил его и всю эту ложь, от которой он никак не мог очиститься. «Кто-то хочет моей смерти», — продолжал повторять он про себя, пытаясь осознать это в полной мере, но каждый раз, когда эта мысль только начинала пускать корни беспокойства в его сердце, он отвлекался на кого-нибудь из ребят. Они просто-напросто не давали ему об этом думать. В ночь перед концертом Тэхен завалился сначала к нему в номер, а потом тут же завалился к нему на кровать. Смял в объятьях, как свою любимую подушку, и сказал прямо в ухо: «Спи». Как будто это было не то, чем Чимин и собирался заняться. Они часто вот так обнимались. Когда Чимину становилось невыносимо от самого себя, от своих мыслей и неудач, которые теперь уже, кажется, навсегда были частью него самого, он приходил к Тэхену и просто падал рядом с ним. Они почему-то редко обсуждали друг с другом текущие проблемы или свои тревоги, предпочитая болтать о какой-нибудь ерунде, смотреть клипы или резаться в бессмысленные игры в интернете. Потому что ни текущие проблемы, ни ошибки Чимина, ни, тем более, он сам никуда не исчезали, и единственное, что им оставалось — просто отвлечься от этого, попытаться на время забыться и стать самыми обыкновенными мальчишками своего возраста. В этот раз они не говорили и не играли, так как оба понимали, что завтра их ждет тяжелый день, но и причин, почему Тэхен пришел сегодня к нему, Чимин не знал. Может, просто так. «Кто-то хочет моей смерти», — сказал он в темноту через некоторое время, впервые озвучивая эту информацию вслух. В гулкой тишине она вдруг показалась ему действительно угрожающей и заставила покрыться мурашками. Тэхен молчал. Чимин лишь понял, что больше не ощущает его размеренного дыхания на своей шее, словно тот задержал его, и сразу пожалел, что сказал ему это. Тэхена завтра ждал такой же сумасшедший день, выматывающий и эмоционально тяжелый, и со стороны Чимина, нагружать его еще и своими проблемами, было неправильно. Ви снова задышал, так же ровно, как и раньше, и Чимин даже обрадовался, что он его проигнорировал, пока Тэхен не просипел ему в шею: «А кто-то хочет, чтобы ты жил». В ту ночь Чимин уснул с этой мыслью. *** Его выход на сцену в Хонда Центр для исполнения «Lie» был несколько сумбурным. Обычно они все почти не пересекались за кулисами, подчиняясь четкому расписанию смены костюмов и передвижению от выхода к выходу, но в тот момент, когда он уже был готов выбежать по лесенкам наверх, его окликнули. Они все были здесь. У них было буквально три секунды, и они наперебой начали говорить слова поддержки, пытались вселить уверенность и подбадривали его, словно в его жизни это был первый раз на сцене. Ребята не говорили о том, из-за чего они к нему пришли, но то, что они пришли, говорило за них самих. Работник сцены поторопил Чимина с выходом, и он, напоследок оглянувшись, выбежал вперед — туда, где среди десятков тысяч людей был тот, кто его ненавидел. Это было неправильно, но это приносило облегчение. Человек, который ничего от него не ждал, человек, которого он не мог разочаровать, стоял сейчас где-то там рядом с другим человеком, который ждал от него слишком многого и смотрел через толстую призму слепого обожания. Кто знает, может, завтра они поменяются местами? Почему он вообще хотел угодить кому-то из них? Почему раньше это казалось ему таким важным? Они могли считать его хорошим человеком, но это не значило, что он был хорошим. Они могли считать наоборот, но это так же не делало его плохим. Перед ним волновалось целое море людей, которые видели его таким, каким хотели видеть, и только где-то за его спиной остались те, кто видели его таким, каким он был. Всё было крайне просто. С каждым движением своего танца, он словно стряхивал с себя напряжение, копившееся в нем неделями и месяцами, и с каждой строчкой больше не чувствовал себя заложником этой песни. Она отпускала его, как и он отпускал себя, позволяя быть кем угодно и в то же время самим собой. С последней нотой он сбежал со сцены под оглушительные крики, раздавшиеся со всех сторон, и совсем ни о чем не думал. Может быть только… «Кто-то хочет, чтобы я жил». Они все вместе ждали его там же.