maniacal me

— Это правда, что я убил его. Чан хватает шариковую ручку в пальцы, едва слышит тихую реплику. Делает быстрые пометки в блокноте, черкает на полях пару палочек — чисто для самого себя и проформы. Вслушивается в едва слышное чужое дыхание напротив; эхо по тёмному помещению, подсвечивающимся лишь несколькими лампами. Свет — холодный; не жёлтый — серо-голубой; холод. Бан Чан по привычке немного ёжится и поднимает взгляд на осуждённого. — Я разрезал его адамово яблоко точно пополам, — Чонин скользит пальцами по собственному кадыку, чуть запрокинув голову назад; глаза в глаза; почти не моргает. — Мне не было неприятно, если Вы хотите спросить меня об этом. Кровь я потом смыл в раковине в ванной. Пару лет назад Чана абсолютно точно передёрнуло бы от услышанного; воображение — яркое, настойчивое; услужливо подкидывает картинки произошедшего вплоть до мелочей, будто бы сам Чан — был непосредственным участником того действа. Сейчас же — он просто моргает, делая очередную запись в блокноте; черкает снова. Чонин усмехается тихо. — Если бы я этого не сделал, он бы продолжал делать это со мной, — Чонин чуть подаётся вперёд, опираясь руками на стол. Чан отрывает взгляд от своих записей. Впервые за сегодняшний вечер задаёт вопрос. Включает дурачка. — Разговаривать? У Чонина в ответ на губах — усмешка. Сумасшедшая, не притянутая; такую стоит бояться любому адекватному человеку. Из правого глаза вниз по щеке стекает слеза — в голосе ни намёка на дрожь. Чану хочется сделать ещё одну пометку, что физическое состояние пациента только ухудшается, а вместо этого только смотрит. Моргает. Сглатывает. Чонин откидывается на стуле и зеркалит действия своего психиатра. — Он бы продолжал меня насиловать, Чан-щи. Чонин голову склоняет чуть набок, пытаясь уловить чужую реакцию. Не психует, хотя всё нутро говорит ему как минимум сиюминутно вмазать по симпатичному лицу напротив; закрыть эту тему и никогда больше её не открывать; закричать. Каждый такой сеанс — ёбанный ящик Пандоры, и не столько для самого Чонина, сколько для — Чана. Сам же Чан вдыхает шумно, автоматом свои записи к себе поближе; к краю стола. Смотрит на Чонина молча, а у того — уже по обеим щекам слёзы; ни одна мышца на лице не дёргается. Чонин опускает руки на собственные колени и потирает по ткани больничной пижамы. Холодно; пальцы стынут; босые ступни обнимает сильный сквозняк по полу; никуда не деться. Он качается на стуле туда-сюда ровно три раза. Потом с тихим стуком опускается и снова — руки на стол. Пальцами до чужих записей дотянуться пытается, но оставляет попытки, когда блокнот демонстративно переносят на колени. — Я убивал его очень медленно. Точно так же, как и он трахал меня несколько раз подряд, — холодные пальцы смазывают солёные слёзы; взгляд — пустой. — Он молил меня о пощаде. Я не слушал его точно так же, как и он не слушал меня. Бан Чан впервые за всю свою рабочую практику в этом месте нервно сглатывает. Он смотрит на Чонина только долю секунды, а потом снова упирается взглядом в свои записи. Свет мигает несколько раз; звуковой сигнал оповещает о приближении конца сеанса. Чонин скребёт остриженными ногтями по металлическому столу, словно пытаясь привлечь чужое внимание. — Знаете, это больно, — Ян продолжает на полтона тише; его голос почти тонет в монотонном жужжании ламп накаливания. — Когда в тебя входят медленно и мучительно долго, это... разрывающее чувство. Это настолько больно. Он прижимал мои руки к полу и не позволял двигаться. Он собирал мои слёзы губами. Взамен — я вспорол ему чёртову глотку едва мне удалось дотянуться до ножа. Чонин замолкает только на несколько мгновений. В голове — кинолентой тот самый вечер. Осуждённый инстинктивно потирает запястья; бумажные браслеты на обеих руках; следы от фиксаторов; у сгиба локтя проткнутая кожа — бесконечные инъекции успокоительного внутривенно.  Бан Чан не перебивает. — Это не убило его сразу. Он захлёбывался в крови. Она была и на мне тоже. Он был ещё во мне, когда его кожа разошлась под лезвием кухонного ножа, — лицо Чонина озаряет очередная усмешка; уголок губ дёргается нервно. — Мои руки не дрожали. Было только... безумно больно от его проникновения. Надеюсь, ему было хотя бы в половину так же больно, как и мне. Чан молча записывает в блокнот строчку о бесконечном сравнении Чонина в его рассказе. Он не может назвать осуждённого эгоистичным; нарциссом; однако, задатки эгоцентричности были очевидны с самого начала. — Потом я воткнул ему нож вот сюда, — Чонин пальцами скользит по изгибу собственной шеи, чуть оттягивая ворот больничной пижамы; острые ключицы показываются лишь на секунду; Чан успевает отвести взгляд, чтобы не среагировать. — И провернул несколько раз по часовой стрелке. Когда он ослаб, я добил его ударами в спину. Чан делает последние пометки, попутно вспоминая фотографии изуродованного тела. Парень явно не договаривает, ведь тело было настолько изрезано, что едва ли удалось опознать личность убитого. Чонин же — складывает руки на груди и упирается босой ногой в ножку стола; пытается снова покачаться на стуле; новая усмешка и слеза по щеке. Глаза красные; с множеством полопавшихся сосудов на белке; искусанные почти в мясо губы. Чонин облизывает их раз в три минуты. — Вы не слушаете меня, верно? — Чонин качает головой, нервно усмехаясь уже вслух. — Я слушаю, Чонин-а. — Но Вы слушаете не сердцем, — он бьёт ладонью по левой стороне груди несколько раз, заставляя Чана поднять на него взгляд; давит пальцами меж собственных бровей, потом стучит по виску. — А головой. У Вас холодный разум. Вы не можете меня понять или поверить мне. Чан нисколько не удивлён, но бровь неверяще вскидывает. Щелкает ручкой, скрывая стержень; цепляет её за край блокнота поверх записей и выкладывает на стол. Ладонь в собственную ладонь; пальцы у самого ледяные — пытается согреть. — Но я тебе верю, Чонин. И ты мне должен верить. Чонин мотает головой ещё раз. Опускает взгляд в стол; металл жжёт тёплую кожу слишком сильно; обмен температур; чониново тело холодеет не только от этого, но и от вспышки гнева, которая вот-вот готовится вырваться наружу. — Нельзя верить тому, кто считает тебя сумасшедшим. Ян бьёт кулаками по столу звонко; снова сигнал по помещению об окончании сеанса. Охрана подходит достаточно быстро к маленькой комнатке; решётки разъезжаются в тот самый момент, когда Чан встаёт из-за стола. — На сегодня закончим. Чонин резво вцепляется в чужие руки; дергает на себя, заставляя упереться в стол и прижимает почти всем своим весом; на вид — хрупкий, но силы — немерено. Чан смотрит в мертвенно-бледное лицо Чонина и даже не пытается вырваться; мешки под глазами; сильно выпирающие скулы; сумасшедшая ухмылка. — Вы не можете мне поверить, и не можете понять меня, потому что Вы сами уже — мертвы. Охрана суетится, пытаясь Чонина от Чана отцепить; наконец отрывают худые руки от чановых; скручивают, до боли вжимая в спину; Чонина чуть ли не грудью на стол, потому что тот вырывается, а потом рывком — к себе и на выход из помещения. Сердце Чана бьётся почти до боли быстро — не испуг, но. Он хватает подрагивающими пальцами блокнот и выходит с другой стороны комнаты в тёмный коридор под тяжёлым взглядом ещё нескольких охранников. — Ты мёртв, Кристофер Бан! Мёртв! Голос Чонина эхом разносится по огромному коридору; надрывно; Чан замирает около тяжелой двери, вслушиваясь, и невольно дёргает плечами, когда осознает, как к нему обратились. Где и когда Чонин успел вычитать это имя — Чану неизвестно. Но он докопается. Со временем. Каждый сеанс так и заканчивается: чонинова вспышка гнева; его скручивают и уводят, пока Чан собирает свои вещи, чтобы уйти через другой коридор. Но никогда вслед не летело таких фраз; этого имени. Чан вновь передёргивает плечами, прислушиваясь к уже отголоскам криков Чонина в собственной голове. Такой юный, а уже — сошёл с ума. Так грустно это. За годы, отработанные здесь, Чан научился ставить блок на собственные эмоции и давить жалость к пациентам; они все — душевнобольные; осуждённые; несут тяжкое бремя на своих плечах за множественные грехи. Никто не виноват кроме — них самих. И помочь им может только — хотя, нет, ничего не может. Так и считает Бан Чан. В следующий сеанс Чонин держит себя более менее в руках. Пальцами держится за край стола, покачиваясь на стуле привычно; тяжёлый взгляд исподлобья без предупреждения сменяется нездоровой усмешкой. Чан допытывается ещё несколько раз на тему убийства, пока не ловит чужой смешок почти собственными губами — Чонин рывком через весь стол и к Чану максимально близко. Охранники предупреждающе стучат по решётке ключами и предлагают Чану в следующий раз — в наручники Чонина и к стулу, чтобы не дёргался. Чан тактично отказывается и говорит, что всё в порядке. — Он заполняет меня, Чан-щи, — Чонин выдыхает совсем тихо и усаживается обратно на свой стул. — И не фигурально, как было до того, как я убил его. Но он каждую ночь приходит вновь и вновь, Чан-щи. Чан уже ничего не пишет в своём блокноте несколько дней; только слушает; иногда отодвигается на безопасное расстояние от Чонина, чтобы тот — не слишком близко; чтобы избежать телесного контакта. Предельная внимательность к каждому шороху, движению; смене интонаций и чужой мимике. — Он будто пытается выжечь меня изнутри, — Чонин пальцами сжимает ткань пижамы в районе груди; сминается; глаза — всё ещё красные; сегодня — полны непролитых слёз. — Он — пламя, будто сам Дьявол, и я сгораю каждую ночь, чтобы наутро возродиться ради ваших ёбанных таблеток и инъекций. Он выталкивает меня из Ада, чтобы убивать вновь и вновь. Чонин пальцами вышагивает по кромке холодного стола, сосредоточенно наблюдая за своими же движениями; ноги под себя поджимает, чтобы сквозняк не морозил настолько сильно; игривый слишком; всё ещё ребёнок, как ни посмотри. Чан поджимает губы, кусает; до тех пор, пока Чонин не замечает и не начинает привычно зеркалить. Тебя разве просили об этом? — Он заставляет меня бросаться на стены, Чан-щи, — кончик языка скользит по искусанным губам; Чан только успевает удивляться, как не появились язвы. — В последний раз, когда вы с медсёстрами нашли меня в отключке — это он меня заставил броситься на угол кровати, чтобы разбить голову. Не для того, чтобы вас позвать — чтобы вновь меня убить. Чонин судорожно пальцами скользит по разбитому виску; швы; короткий приступ боли, заставляющий зажмуриться. Он упирается локтем в собственные колени, пытаясь сесть максимально удобно на небольшом стуле; почти сворачивается в комок. Чан тянется через стол и руку Чонина ловит, прижимая её к столу. Пальцами по бумажным браслетам; вены просвечивают сквозь почти прозрачную кожу. — Чонин. — Вы снова не слушаете меня, Чан-щи! — Чонин вскипает за секунду; вскакивает с места, пытаясь руку из чужой хватки вырвать; не выходит. — Отключите свой ум, позвольте Вашей душе помочь моей. Я знаю, Вы можете. Только Вы и можете. — Чонин, ты убил его. Его больше нет в этом мире. — Всё это — ёбанная ложь! Чонин вырывает руку наконец; по инерции отлетает в другой конец помещения, хватаясь за собственное запястье. Затылком — в стену; знакомый сигнал с эхом — решётки с лязгом раскрываются, тяжелая дверь скрипит; охранники снова скручивают Чонина. — Услышьте меня, Чан-щи! Не дайте ему меня убить, прошу Вас! Чонин кричит надрывно; слёзы по щекам, хотя голос всё ещё не дрожит; Чан молча встаёт со своего места и привычно выходит через другой коридор. Плечи содрогаются от холода; передёргивает; жмурится, чуть покачивая головой — виски сдавливает тугая ноющая боль.

-х-

— Его ждёт электрический стул, — едва Чан заходит в свой кабинет, вместо приветствия ему летит эта фраза. — Ну, или инъекции. Минхо сидит на краю чужого рабочего стола, перебирая пальцами горы бумаг ради просто так; нечем заняться; белоснежный халат по фигуре; качает ногой беззаботно. Всегда появляется молча и без объяснений: метко брошенные фразы, поставленные диагнозы, выписанные рецепты с лекарствами. Как ни крути — мастер своего дела. Лишь ослепляет и раз за разом сбивает с пути только одно. — Я видел его дело и, кажется, тюрьма точно отклонена и только принудительное лечение. Чан угрюмо смотрит на своего коллегу и усаживается с тихим выдохом на кожаный диван. Просторный кабинет, который ему выделили в этом богом забытом месте невозможно даже переделать под любимый дизайн; бесполезно; тут — только отголоски домашней атмосферы в виде тёмных занавесок и некоторых картин, и то, только потому, что Чану нет смысла возвращаться домой — он буквально днюет и ночует здесь; спит на личных делах своих пациентов, потому что на диване — слишком мало места. Отговорки, отмазки; насмешки коллег и Минхо в частности. — Мне без разницы, правда, — Чан машет рукой как-то неопределённо, запрокидывая голову назад, к спинке дивана. Перед глазами всё ещё Чонин, которого уводят охранники; в ушах звоном — крики о помощи. — Ну да, заметно, как тебе без разницы, — Минхо ухмыляется уголком губ, и Чан знает эту ухмылку очень хорошо — она ничего хорошего не предвещает от слова никогда. Ли сползает со стола и швыряет в Чана несколько папок, а потом и сам усаживается рядом. — Я вижу, как тебе его жалко, но пойми, что ты его не вытащишь. У парнишки кукушка съехала совсем. — Поговорим о Хёнджине, в таком случае? — Чан возвращается в нормальное положение и складывает руки на груди. Лицо Минхо меняется за долю секунды. — А что о нём разговаривать, у него инъекции до леталки. Чан неопределённо жмёт плечами. Хочется поглумиться над коллегой подольше; выдавить из него как можно больше чувств, эмоций, чтобы затем — надавить и втоптать в грязь. Не ради чужой слабости напоказ; не ради мести, а. Просто так. Закалку надо тренировать ради работы в таком месте — жизнь уже научила. — Ему назначили это ещё неделю назад, но он всё ещё жив, всё ещё в фиксаторах на своей кровати и время от времени зовёт тебя. Ты ведь слышал его слабый голос, да? Минхо резко встаёт с дивана и молча выходит из чужого кабинета, хлопая дверью; оглушительно и ожидаемо. Чан смеётся удовлетворённо, распластываясь по дивану; устал, но празднует первую малейшую победу за сегодняшний день, прежде чем вновь погрузиться в изучение дела Чонина. Ведь эта проблема — серьёзнее чего-либо ещё на данный момент. На последующий сеанс с Чонином Чана перенаправляют в другое крыло больницы. Прозрачные двери за которыми — стальные решётки; мелкие окошки под самым потолком по коридору; Чану не страшно, только — немного нервно. Он был всего лишь в одной одиночке и всего лишь однажды; было это давно и сейчас кажется уже неправдой. Сейчас же Чан сам занимается ведением своих пациентов и сам распределяет их в камеры по необходимости; Чонина в одиночку переводить никто не приказывал. Чонин сидит за другим столом; в другой комнате; на другом стуле. В смирительной рубашке — рукава тянутся далеко за спину; зафиксировано. Он покачивается из стороны в сторону и поднимает взгляд только тогда, когда дверь и решётку за Чаном привычно закрывают на ключ. На стол — всё такой же металлический, как и все остальные — падает излюбленный блокнот Чана; исписанный; в нём — ничего, кроме Ян Чонина со всех возможных сторон. — Чан-щи, он снова насиловал меня сегодня ночью, — хриплый шёпот, пустой взгляд в пол, вновь искусанные губы. Чан присаживается напротив Чонина как и всегда; тот же — пытается ногу под себя поднять и усесться привычно, но не выходит; заваливается; так и не смотрит. Чан почти подрывается с места, чтобы поймать Чонина в свои руки, но. Тихий смех. Слеза на белую ткань смирительной рубашки. Яркий свет помещения режет глаза; мягкие белые стены; психушка в классическом её проявлении. — Он сказал, что Вы — следующий, Чан-щи, — Чонин смеётся чуть громче, пока по его щекам неконтролируемо текут слёзы. Он смотрит на Бан Чана почти не моргая; нижнюю губу судорожно кусает; шумно втягивает воздух, замирая на долю секунды. — Бегите, пока есть возможность. Моё тело долго не сможет сдерживать его. Чан мотает головой, пытаясь согнать наваждение и вслушаться в чужие слова. Не выходит; вместо этого он встаёт, обходит стол и присаживается перед Чонином. Тот смотрит сверху вниз; чужие слёзы капают на чановы пальцы и руки. — Всё в порядке, Чонин-а. — Ни черта не в порядке, Крис! Чонин уже кричит; захлёбывается в своих слезах, хотя даже не видно, что он плачет сам — слёзы просто стекают по щекам нескончаемым потоком. Чонин лбом упирается в чанову макушку; опасно покачивается, так и норовя упасть; не может усидеть на месте ровно; Чан придерживает его за колено, стараясь удержать на месте. — Он придёт за тобой, Крис. Пожалуйста, беги, я правда не смогу его удержать, — едва слышным шёпотом; по-кошачьи трётся головой о чужую голову. Чан прикрывает глаза, в надежде молча перетерпеть эти несколько мгновений; этот приступ; а затем осторожно отодвигает младшего от себя. Уже готов стучать по двери на всякий случай, чтобы звать медсестёр с успокоительным. — Чонин, я... Тень мелькает в углу помещения; свет мигает; Чан замолкает на полуслове, стараясь уследить краем глаза за неизвестными движениями. Чонин вновь начинает смеяться, но замолкает так же быстро, как и начал; кусает губы; истерично. Чан оглядывается судорожно, нервничает. Пару прутьев решётки неестественно изогнуты. Чонина выгибает со следующим миганием света: он чуть ли не падает со стула, задыхаясь в агонии; хватает губами воздух, словно рыба, выброшенная на берег; глаза закрывает; хрипит; пытается кричать. Пальцами бы — в чановы предплечья цепко, до отметин на коже сквозь ткань халата, чтобы иметь хоть какую-то опору, но; снова зовёт по имени. — Крис... Чан подхватывает Чонина, когда тот падает всё же от резкого толчка; дрожащими пальцами цепляет застёжку на спине, чтобы освободить руки и дать вдохнуть немного воздуха. Чонин кашляет; удлинённые рукава рубашки спутываются, замедляя движения. Для Чана внезапно всё происходящее становится более чем просто необычным. Он пытается держать себя в руках и переводит собственное внимание полностью на Чонина, которого ломает в его руках. В углу комнаты — силуэт; молчаливо; размыто; свет всё ещё мигает с частой периодичностью, не позволяя разглядеть как следует, но. Изуродованное лицо. Руки в крови. Чан бы пригляделся как следует, если бы было на это время. Чонина только выгибает в безмолвных криках по-новой. — Чан-щи, бегите! Силуэт надвигается в сторону обоих с невероятной скоростью — Чан успевает сделать только шаг в сторону от Чонина, как младшего буквально сносит в сторону со стула. По стене и чониновым пальцам — капли крови; у самого Чонина — новые раны; кровь проступает сквозь белоснежную рубашку везде, где только можно; стон боли искренний. Он распластывается по полу, содрогаясь в уже слышимых рыданиях. Свет перестаёт мигать; Чан за секунду оказывается около Чонина и пытается привести его в чувство; вернуть к реальности. Силуэта больше не видно. — Он пришёл, Чан-щи, и вряд ли теперь оставит и Вас, и меня в живых.

-х-

Минхо бежит что есть сил по длинному коридору; чёртов свет мигает, и сам Минхо про себя клянётся, что либо сожжёт к чертям это место, либо как минимум испортит проводку самолично, лишь бы поскорее её заменили на новую. Он врезается по пути в стену; занос на повороте; когда добегает до камер — складывается пополам, дыша шумно; хрипит от быстрого бега. На задворках сознания мысль о том, что надо бросать курить. Хёнджин там — за прозрачным стеклом двери и раздвижной решёткой — извивается от боли, кричит; медбратья держат его, пытаясь зафиксировать на кровати, в то время как медсестра набирает в шприц дозу успокоительного. Минхо остервенело толкает прочную стеклянную дверь, влетая в маленькую камеру; толкает сестру, отбирая у неё шприц, набирает всё сам. — Хён… Минхо-хён… Минхо судорожно оборачивается, но мысленно себя корит за это, заставляя не отвлекаться на чужой голос. Новый крик — голос Хёнджина никогда ещё не звучал настолько болезненно; сосуды лопаются — у Хвана из носа течёт кровь. Медбратья надёжно держат чужие руки за предплечья, не давая шанса вырваться. — Я сам, блять, всё сделаю. Руку только ему выпрямите нормально и держите как следует. Минхо подходит к кровати, беглым взглядом оглядывая младшего. Тот — бледнее белых стен этого места; дышит через раз; губы пересохшие; волосы прилипли ко лбу. Он кое-как разлепляет с силой зажмуренные глаза, чтобы взглянуть на Ли — больно на всех уровнях. Минхо гладит его по влажным волосам свободной рукой и смотрит почти мягко. — Хён. Минхо поджимает губы, стараясь сдержать все эмоции в себе и не реагировать; никому сейчас не нужны они — ни Минхо, ни Хёнджину, ни тем более персоналу; отворачивается на долю секунды, чтобы выпустить воздух из шприца и разворачивается к кровати вновь. — Будет больно, ты знаешь это. Хёнджин кивает в ответ, откидываясь обратно на подушку, пока не накрыл очередной приступ. Кивком головы Минхо кооперируется со своими помощниками и одним осторожным движением вводит иглу под кожу, аккурат в вену младшего. Минхо судорожно кусает губу и пытается сосредоточиться на движении одного малейшего пузырика в пластмассовом шприце, что неумолимо поднимается ближе к игле под давлением. Минхо молится, чтобы это не имело последствий; чтобы руки не дрожали так сильно; чтобы Хёнджину — полегчало. Он сглатывает слишком шумно и вынимает иглу; тут же зажимает место прокола ваткой, любезно поданной медсестрой; давит пальцем на сгиб чужого локтя и морщится сам. В глазах — пелена. Хёнджина снова выгибает в боли с новыми криками. Медсестра хлопает Минхо по плечу успокаивающе и отбирает использованный медицинский прибор; Минхо лучше бы себе в бедро его воткнул, лишь бы на одну треть забрать хёнджиновскую боль себе; помочь хоть как-то; больше, чем бесполезными медикаментами, но. Он только кивает; отходит в сторону, пока Хёнджину пытаются кое-как залепить сгиб локтя пластырем; наблюдает. Того изгибает в новом приступе почти сразу же после предыдущего; слишком явно заметно, как Хёнджин с каждым ударом сдаётся, готовый принять свою судьбу. Вряд ли что-то изменится, даже если Минхо заменит один препарат на другой — уже и так втихую вкалывает обезбол вместо того самого прописанного яда. Он не может себе позволить убить Хёнджина — ни своими руками, ни чьими-либо ещё. Минхо уходит, опустив голову; руки — в карманы больничного халата; взгляд совсем пустой; в голове — рой мыслей. Слова Чана крутятся и слишком ярко пропечатываются на сознании — ничем ему уже не помочь, да и нужно ли. Ради прошлого; ради того, чтобы Хёнджин снова просто держал руку Минхо в своей — этого элементарно недостаточно. Даже если Хёнджин выйдет отсюда живым и здоровым по физическим показателям — ментально рецидив никто не отменял. Минхо прижимается к стене между камерами и сползает по ней, пряча лицо в собственных коленях. Новые крики. Стоны боли. Минхо зажмуривается как можно сильнее, но не позволяет себе уйти; прислушивается к каждому звуку, изменению. Слышит своё имя вперемешку с криками боли и только качает головой; потом ещё и затылком к прохладной стене прикладывается. Минхо себя мучает таким образом ещё некоторое время, пока не убеждается, что Хвану стало легче — крики стихли. Медбратья выходят из камеры и блокируют её; проходят мимо Минхо, будто бы он и не сидит здесь вовсе. Как только коридорная дверь хлопает, Минхо на ватных ногах поднимается, чтобы сделать пару шагов в сторону камеры. Он прислоняется лбом к холодному стеклу; решётки по ту сторону; ладонь прижимает тоже и смотрит внимательно в полумраке. Хёнджин просто лежит, уже не дёргается; запястья и лодыжки сдерживают громоздкие ремни; поперёк груди — тоже ремень. Минхо ругается про себя, что младшему элементарно кровь под носом не утёрли — Минхо бы сделал это сам, если бы имел доступ в палату. Кто не лечащий врач, тому — запрещено. Удивительно, как на Минхо всё ещё не настучали за то, что он делает Хёнджину инъекции, а не кто-то другой. Минхо скребёт остриженными ногтями по стеклу; подобие кота отдалённое; грустно морщится от того, что лоб уже заледенел; сквозняк по коридору беспощадный. В этот момент Хёнджин еле-еле осмеливается повернуть голову в сторону двери камеры — улыбается почти незаметно, слабо; пытается кивнуть; со мной всё в порядке, хён. Минхо — улыбка облегчения; стучит ладонью несильно по стеклу и судорожно оборачивается на сигнальный свет напротив камеры под потолком — только бы не среагировало. Прикладывает свой пропуск к замку рядом со стеклом наугад; просто так, в надежде, что сработает. Хван слабо качает головой, пытаясь остановить старшего, но. Стекло с писком поднимается, решётки — разъезжаются. Минхо ошалело оглядывает коридор, на наличие хоть кого-нибудь ещё; не могло же оно само раскрыться — это чьих-то рук дело явно. Он думает ровно три секунды и почти со спокойной душой позволяет себе влететь в палату. Падает на колени около кровати Хёнджина; тут же — чужую тонкую руку в свою и целует пальцы, запястье чуть выше ремней; слёзы на глазах. — Хён. Хёнджин бы погладил Минхо по волосам, если бы мог; как и раньше, но. — Я здесь, Хёнджин-а. Слабая улыбка Хёнджина. Слёзы Минхо; утыкается лицом в кровать и руку Хвана, чтобы скрыть раскрасневшееся лицо. Чан, сидя у охранного пульта в одиночку, смотрит в монитор; кусает губы нервно; единственная рабочая камера на данный момент — только в палате Хёнджина. — Я знаю, хён. Я тебя люблю.

-х-

Самого же Чана отпускает не так скоро, как ему хотелось бы. После того происшествия в одиночном крыле здания Чан теряет сон; сплошные мысли; в голове — чужие неизвестные крики вперемешку со смехом Чонина. Пятна крови на белоснежной рубашке и те самые слова; пальцы Чонина, что держат крепко. Всё это смешивается в голове и давит. Никакого спокойствия. Чан теперь оглядывается назад каждый раз, когда идёт по коридорам этого богом забытого места; дёргается от каждого мигания света, заглядывает в каждый угол; осторожно. Минхо как-то раз шутит, что ещё немного и старший заикаться начнёт от любого шороха. Смех смехом, безусловно, но Чану страшно. С Чонином он держит себя на расстоянии вытянутой руки и контролирует каждое чужое движение ещё больше, чем раньше, хотя младший не представляет особой опасности — его переводили из крыла в крыло на протяжении нескольких дней. На теле — новые швы, длинные ссадины; но ведёт себя как ни в чём не бывало. Швы на виске рассасываются ещё спустя сутки — Чан видит это на очередном сеансе. Чонин всё так же привычно покачивается на стуле, упираясь босой ногой в ножку стола. — Я сказал ему убираться вчера, — Чонин пальцами — под свой браслет на запястье; порядковый номер на бумаге; набор букв — будто бы имя имеет значение в этом месте. — И он сказал мне, что он не уйдёт, до тех пор, пока не вытрахает из меня всю душу. Он говорит, что ему нравится моё тело и он бы с удовольствием его занял. Своё-то изрезано всё. У Чана едва заметно дёргается глаз скорее сам по себе, нежели от услышанного; он голову опускает, делает вид, что снова пишет что-то. Чонин хмыкает звучно — снова всё тонет в жужжании ламп над столом; старое помещение; возвращение к началу. За маленьким окошком — там, на улице — гроза осенняя, буйная; молния освещает помещение лучше светильников; холод. — Я его не боюсь, знаете, — Чонин поднимает взгляд на Чана и чуть склоняет голову вбок, будто бы заинтересован. — Он уже делал так раньше. Но сейчас... Сейчас он стал ещё больше сжигать меня. Каждый раз, когда он во мне — это будто... я не могу Вам объяснить. Просто черканите что-то в своём блокноте ещё раз, Вам же это важно. Чан действительно черкает. Ставит прочерк на полях, затем ещё один, и ещё. Цепляет ручку за блокнот и кладёт его на стол демонстративно. Чонин тянется, чтобы заглянуть в записи; ухмыляется, когда не находит там ничего нужного даже вверх ногами. Каждый сеанс становится всё более запутанным для Чана и ему неизвестно, как найти ту самую ниточку, чтобы потянуть за неё для окончательного решения проблемы. — Я не жалею, что убил его, если честно, — Чонин пальцами перебирает по бумаге; тянет время. Свет моргает в очередной раз, от чего Чан чуть ли не подпрыгивает на месте; привыкнет когда-нибудь. — Но если бы я знал, что даже так он не оставит меня в покое, я бы лучше просто сбежал. Чонин рывком — блокнот к себе; подхватывает со стола и швыряет в сторону куда-то за свою спину. Лампа дребезжит громче обычного; охранник вслух матерится, оборачиваясь, пока Чан — сотню извинений в секунду вперемешку со словами, что всё в порядке. Потом переводит взгляд в угол помещения — снова силуэт. У Чана дрожат руки — он их судорожно под стол опускает; пальцами в пальцы и сжимает до побеления костяшек; голову опускает. Честно — старается делать вид, что всё в порядке. Силуэт чётче, чем в прошлый раз. — Он у меня за спиной, верно? Вы видите его? — Чонин с надеждой смотрит на Чана; тот — голову поднимает почти сразу же зачем-то; автомат. — Я не понимаю, о чём ты, Чонин. Ответ тонет в раскате грома, что сотрясает помещение. Вспышка молнии; гаснет свет окончательно; Чонин вцепляется пальцами в край стола по инерции. Чан прослеживает чужое движение и вопросительно вскидывает бровь — жаль, что кажется это более нервно, чем могло бы быть. — Боишься грозы? — Чан выпрямляется; глазами бегло по помещению — никого. Новая вспышка молнии; Чана буквально пронизывает болью. Он дышит шумно, пытаясь сдержать себя в руках; пальцами — в край стола, как и Чонин обычно; ломает; давит; разрушает. От этой боли не скрыться и ничем её не заглушить: она прошивает грудную клетку, заставляя внутри раскрыться открытому огню; рассаднику роз, с шипами на стеблях, что безжалостно царапают внутренности. Чан никогда прежде такого не испытывал. Вместо слов — сдавленный стон боли. Бан отнимает дрожащие руки от стола и смотрит на них. Кровь стекает красивым узором по пальцам; капает на брюки, халат, заливается под ткань свитера. Чониново лицо искажается в новой улыбке-усмешке от происходящего. Он кивает Чану на его руки, выставляя свои вперёд запястьями в качестве образца. Чан закатывает рукава халата; уже окровавленного свитера — красные вздутые полосы по коже до сгиба локтя; до мяса; глубоко, отвратительно; истекают кровью. Чан судорожно нижнюю губу кусает, но не кричит. Молча смотрит. Чонин потом — пальцами тонкими к своему лицу; ледяными; Чан зеркалит, и. Глубокие порезы по щекам на ощупь; кровь струями; не больно. Чан испуганно касается пальцами собственной шеи — вспорот кадык; пополам; тёплое стекает по пальцам, но настоящих ощущений — ноль. Он в ужасе скользит ниже, где на ключицах очередные мелкие испещрения; узоры наверняка ножом сделанные; и снова без ощущения боли. Чан смотрит в окно как-то отрешённо — там всё ещё непогода бушует; конец осени и холод собачий; безлюдно. Потом взгляд возвращает к Чонину — ухмылка поганая, уже привычная. — Вас теперь стоило бы мне бояться больше грозы, Чан-щи. Оглушительный сигнал о завершении сеанса; как и обычно. Охранники звенят ключами, открывая решётку вручную. Чонин отталкивается от стола ногой, чтобы отодвинуться и встаёт, впервые добровольно сдаваясь в чужие руки; не ухмыляется больше; почти серьёзен. Оглядывается через плечо, когда решётка за ним снова закрывается; ухмылка сумасшедшего напоследок мимолетная или. Бан Чану показалось всё от и до. Вспышка молнии; свет снова загорается в штатном режиме; жужжание приглушённое. Чан рассматривает свои руки под светом ламп с долей прежнего испуга; смотрит на закатанные до локтя рукава халата и свитера и выдыхает едва слышно, облегчённо: пусто, идеально чисто. Потом тем же маршрутом — к лицу, шее и ключицам — и там ничего нет; только тепло кожи, как и раньше. Охранник просит поторапливаться, придерживая для Чана решётку с другой стороны помещения. Бан хватает свой блокнот молча и не глядя следует по направлению к коридору; всё снова — в своём режиме; всё снова — стабильно. Надолго ли.

-х-

В день, когда Чонину прописывают инъекции, у Бан Чана — выходной. Нет ни его, ни Минхо в больнице; одни сплошные охранники кругом. Чонин бьётся головой о мягкую белую стену, сидя в одиночной камере. Не страшно, не обидно; просто скучно, скорее. Пальцами длинными по всё той же белоснежной стене — красиво, эстетично; Чонину думается, сидел бы он не один — обязательно эту красоту кто-нибудь бы да оценил. Он пальцы сжимает резко и кулаком бьёт; удар тонет в мягком материале, заглушается. Чонин кричит. Обхватывает себя за плечи обеими руками — неудобно, но так немного теплее в холодной камере одному; сгибается пополам в отчаянном крике. Никто не слышит. Никому и не нужно слышать. Тонет. Он сползает по спальному месту и лицом упирается в подушку — слёзы подступают быстрее, чем Чонин может только сообразить. Пытается держать в себе. — Привычная поза для тебя, малец? За спиной звучная усмешка — до мурашек вдоль позвоночника. Чонин невольно перекладывается на бок, чтобы действительно не стоять задницей кверху вызывающе; разворачивается и смотрит, слегка прищурившись, в угол камеры. — Ты когда-нибудь оставишь меня в покое? Отрицательное покачивание головой с самодовольной усмешкой. — Зачем тебя оставлять, когда ты такой замечательный ребёнок. Чан садится на край чонинова спального места; складывает руки на свои колени — прилежно; пальцы — в замок крепко; смотрит на Чонина немного изучающе, хотя знает его более, чем просто достаточно. Чонин швыряет подобием подушки, в надежде попасть прямо в цель — промахивается; с криком отчаянья прикладывается головой к железной доске — имитация кровати; позвоночник, да и спина в целом сдыхают от такого спального места. Больно. — Отцепись от меня, я сказал тебе всё, что знаю, что тебе ещё от меня нужно? Чонин снова готов кричать. Он пальцами сам себя хватает за бёдра и сжимает до одури сильно; боль заполняет моментально — концентрируется в одном месте; короткие ногти пытаются процарапать что-то сквозь ткань больничной пижамы — безуспешно. Чан только залезает на спальное место сам; рывком — чониновы руки в стороны и нависает сверху, придавливает что есть сил. Чонин смотрит снизу вверх, голову чуть запрокидывает; обречённо. Чан — губами в дёргающийся кадык; целует мягко, почти невесомо; зубами прихватывает для контраста, а потом поднимается выше и целует Чонина сам. Настойчиво кусает за пострадавшие губы, сжимает нижнюю зубами. Чонин как бы и не хотел отвечать, но отвечает, подаётся навстречу и телом выгибается почти просяще; на деле же — сбежать бы сиюминутно; нельзя поддаваться — отдаваться. Чан руку чужую отпускает и та тут же в светлые волосы на затылке; пальцы вплетаются в чуть отросшие пряди, пока сам Чан — языком в чужой рот настойчиво; перехватывает за подбородок и придерживает открытым. Напоследок кончиком языка по нёбу; отстраняется, облизывая губы — у Чонина милейшие брекеты и целоваться они ничуть не мешают, как оказалось. Сам же Чонин не столько в шоке, сколько снова — смирился; податливо держит рот открытым и кое-как пытается сглотнуть скопившуюся слюну; на деле получается целое нихуя; пересохшие губы; воды бы. Чан сплёвывает младшему прямо в открытый рот; давит пальцами на подбородок, чтобы тот сомкнул губы. Чонин несдержанно стонет — отвратительно.  — Глотай. Чонин смотрит выжидающе в глаза Чана — не повинуется, хотя еле в сознании; слишком невыносимо. Он поджимает губы и отрицательно качает головой; чужая слюна вперемешку со своей задерживается в горле, но не опускается ниже. Чан злится — он отвешивает Чонину оплеуху, не жалея собственных сил; сдавливает пальцами щёки почти до боли; коленом давит на пах. Чонин судорожно пытается колени свести, но. Бесполезно. — Я сказал, глотай, Чонин-а. Чонину приходится сделать над собой невероятное усилие, чтобы проглотить; едва он успевает опомниться — одобрительное похлопывание по и без того горящей щеке; хороший мальчик, послушный. Чонин делает первую попытку выбраться — отодвигается выше, хотя дальше — край; Чан перехватывает за бёдра, прижимая к койке; нет шансов на спасение. Будущие синяки от пальцев начинают наливаться уже сейчас под тонкой тканью штанов. — Никуда ты не денешься. У Чана вся жизнь — из разряда лицом к лицу; он сдергивает с Чонина штаны, рубашку — рывком в сторону; петельки на спине разрываются с жалобным треском, оставляя Чонина совсем беспомощным и открытым перед Чаном. Ледяными ладонями по юношескому худощавому телу — Чонин всхлипывает, потому что знает, что дальше будет; жмурится; сдаётся без боя, потому что смысла — нет. Это повторяется изо дня в день. Даже новые порезы на чужом лице и теле не смогут отвлечь от чониновой кармы. Ян разводит колени почти на автомате, потому что знает, что лучше — не сопротивляться; чужие ладони под колени подхватывают и к себе рывком, сжимая пальцами; больничная простыня сминается под спиной Чонина. — Чонин-а. Чонин только ладонями лицо закрывает и качает головой; всхлипывает; делай что-угодно, только не зови меня по имени; колени — шире; даже бёдрами чуть подаётся вверх, чтобы, если честно, услышать хотя бы раз одобрение. Вместо этого звучный удар под рёбра — Чонина выгибает от боли; он отнимает руки от лица, в попытке прикрыть пострадавшее место, но не получается. Чужие пальцы жгут кожу внизу живота — приятно и больно; спускаются ниже; меж ягодиц рывком сразу два — Чонин держится за грань сознания, всхлипывая от боли. Толчки резкие, нетерпеливые; пальцы разъезжаются в стороны, чтобы растянуть лучше. Но потом снова приглушённое. — Чонин-а. Ян Чонин. Чонин раскрывает глаза. Трудно, почти болезненно, как будто заспал. На краю койки — Бан Чан; тянет к нему свои руки и по бедру поглаживает почти осторожно; потом накрывает его руку своей, тянет её к себе, раскрывая сгиб локтя. Чонин повинуется не добровольно, а лишь от непонимания. Стоящая рядом медсестра тут же услужливо щёлкает ремнями; фиксирует обе руки к кровати. Чонин всё ещё непонимающе наблюдает, но не может и слова произнести или дёрнуться; хлопает глазами, словно маленький ребёнок; откровенно жалок; не убийца. Чан же — сам смотрит с жалостью; не готов так поступать, но — сестра уже вкладывает в руку готовый шприц с препаратом; без колпачка, без пузырьков воздуха. — Чонин-а, прости меня. Укол почти безболезненный; игла прокалывает кожу почти невесомо. От внедрения препарата в тело появляется слабость — Чонин немного расслабляет руку, разжимает кулак; губы только кусает больно; во рту — всё ещё отвратительный чужой привкус. Всё тело ужасно ноет; горит; пылает; Чонина привычно выгибает ещё через пару секунд; кричит. Чан только виновато губы поджимает, извлекая иглу; передаёт медсестре обратно; сам — держит за раскрытое колено одной рукой; пытается придавить к кровати, если что. Чонин — кричит, сгорая в агонии; в той же самой боли, которой пронизывал его призрак прошлого; слёзы на глазах; полопавшиеся капилляры. Бан Чан — несёт на себе бремя ответственности и вины за всё происходящее. Поднимает голову — в отражении железного подноса для медикаментов на каталке видит не только своё лицо: стекающую кровь по белоснежному халату, своим щекам и шее, стенам камеры. Не кричит — просто моргает, чтобы убрать лишнее. Не на это он был готов тратить свой единственный выходной. Чонин — на пороге смерти.

-х-

Минхо захлопывает очередную папку с документами, кидает на стол; у самого — нога на ногу на краю стола, потому что так удобно. Не свой кабинет — чанов; не стыдно совсем. Он трёт глаза устало под шумный раскат грома за огромным окном позади; не страшно; грозу в принципе нечего бояться. Откидывается на спинку крутящегося стула и смотрит в потолок. Времени уже почти за полночь; воскресенье. Дверь хлопает, как Минхо казалось, от сквозняка. На деле — Чан заваливается в кабинет выжатым до максимальной отметки; не положено настолько; синяки под глазами проступают сильнее, дрожащие руки; горы не доделанной работы. Он садится на край дивана и, по честному, выглядит мертвецом, хотя Минхо думал — куда уж там круче меня, я сам — ходячий труп. — Всё плохо? Чан не отвечает. Снимает запачканный кровью халат и откидывает в сторону куда-то — Чонин всё же умудрился разорвать один ремень и хорошенько съездить по телу и лицу старшего несколько раз, прежде чем его смогли снова полностью зафиксировать. В ушах — слёзные проклятья; не заслужил ребёнок такой участи, но. — Тебе ли не знать. Минхо встаёт с кресла, чтобы пересесть к Чану ближе. Запретов никто не давал — он садится рядом и по-хозяйски закидывает ногу на чужое бедро; столько лет друг друга знают, чего уже стесняться. Хлопает ободряюще по чужим плечам, чтобы привести в чувство. На деле же оказывается. — Блять, больно, не надо. Чан ведёт плечами, скидывая чужие руки; откидывается на диван и вообще считает изо всех сил, что не существует. Минхо доёбывается по привычке; толкает старшего несколько раз в бедро; пальцами под рёбра — Чан сгибается от боли мгновенно; потом указательным тыкает в щёку. — Ли Минхо, место. Отъебись от меня. Минхо смеётся совсем тихо, хотя самому — не до смеха вовсе; перед глазами всё ещё полуживой Хёнджин, а в ушах набатом его крики и просьбы остановиться. Минхо чешет затылок, чтобы чуток себя отвлечь, но на деле выглядит глупее некуда. Чан прикрывает глаза в попытке расслабиться. — Знаешь, это должно было произойти рано или поздно, — Минхо зудит Чану над ухом; закидывает руки и ноги на старшего, пытаясь его чуток растормошить. — Смотри, ты не один в такой ситуации, у меня тоже жизнь сломана. — Он всего лишь пациент, Минхо, — Чан говорит с закрытыми глазами как можно тише; убеждает сам себя прежде всего, нежели Минхо. Вслух — действительно убедительнее. — А у вас с Хёнджином есть прошлое. Минхо звучно фыркает и сползает с Чана, чтобы подойти к столу. Роется там в стопках документов, бумаг; вытягивает самую тонкую из завалов и раскрывает на первой странице. Пробегается взглядом: Ян Чонин, 17 лет. Изнасилован мужчиной, которого в следствии убил. На теле жертвы найдено множество следов насилия, а также глубокие порезы. — Я не знал, что у него где-то порезано, — Минхо чешет затылок немного задумчиво, поднимая взгляд на Чана. Тот кивает; глаза всё ещё закрыты. — Запястья, в целом руки. На бёдрах ещё немного. Месиво, а не порезы. Раньше видимо было что-то выцарапано, а потом он сам себе изрезал всё так, что не понятно теперь ничего, — Чан приоткрывает один глаз, тыкает в собственное бедро. — Там вообще что-то типа ты — мой было. Если я правильно разглядел. Сумасшедшие мужики. Минхо замолкает, переваривая услышанную информацию. Поджимает губы сосредоточенно, хмурится. Наконец, переосмыслив и соединив все нужные точки, он коротко вздыхает, отбрасывая папку в сторону и приваливается к столу; руки — на груди. — У Хёнджина было так же. Чан заинтересованно склоняет голову в бок, смотря на Минхо. А потом машет рукой на отъебись. — Мы с тобой детективы что ли. Оставь это им, пусть они разбираются. Наше дело — вылечить или не вылечить. Видимо, в обоих случаях, второе. А если не вылечить, то только леталка, в тюрьму с таким не берут. Минхо бьёт кулаком по столу наугад; раздосадован, отчаян; кусает губы от непонимания. Понимает только то, что уже не сможет ничего сделать. Всё — в прошлом, стоит только смириться. Минхо уже собирается ответить ещё что-то, как дверь в кабинет распахивается — на пороге медсестра; грустная полуулыбка; пора, Минхо-щи. Чан кривится в ответ, перехватывая грустный взгляд младшего; кивает в сторону двери — иди уже. Сам только ноги вытягивает; хруст коленок; сборящийся ковер по полу. Минхо, поджав губы, следует за медсестрой — не говорит ни слова; да и нечего говорить уже; смотрит только в пол. Идёт как на плаху. В камере Хёнджина слишком тесно для такого количества народа — персонала больше обычного. Медбратья так же держат Хёнджина за руки поверх ремней; сам Хёнджин лежит неподвижно. Смотрит куда-то в потолок бездумно; возможно, прокручивает в голове их с Минхо совместную жизнь; возможно, думает, стоила ли та вспышка ревности унесённой жизни и потери собственного рассудка. Но даже на смертном одре Хёнджин не собирается отказываться от своих слов. Это — сделал не он; он видел, кто это сделал. Это был не Хёнджин. Минхо ему верит, конечно; искренне. Губами в губы — я тебя вытащу отсюда, я правда постараюсь; Хёнджин — грустная ухмылка в ответ и кусается совсем слабо; нет смысла, хён, тебе никто не поверит, как и мне. Минхо тогда кулаком в жёсткую стену звучно; сигнализация включилась сразу же и сбежались лишние люди; Минхо едва держал лицо. Хёнджин — всё та же грустная ухмылка. Я знаю. Так и бывает, когда ты говоришь правду, хён. Тебя не слушают. Минхо себя считает виноватым по определению от и до; не может ничего сделать, но не сдаётся. Хёнджин страдает за него; это Минхо должен быть на его месте, но. Не Минхо из них двоих видит призраков. Хёнджину руку выпрямляют и фиксируют крепко; у Минхо в руках — очередной шприц. Лицо Минхо — пустое; ни единой эмоции; всё в себе, где-то там глубоко внутри. Медсестра рядом поторапливает; снимает за него колпачок. Минхо готов вновь упасть на колени рядом с кроватью Хёнджина. — В этот раз будет не больно. Я обещаю. Хван кивает загнанно, устало; смотрит на Минхо как на единственное, что удерживает его в этой жизни. По сути — так и есть. Но никто не узнает. Минхо подносит иглу к чуть выпирающей вене на сгибе: выглядит неестественно и даже больно; Хёнджин тоже склоняет голову, чтобы посмотреть. — Вы можете все идти, это последний. Держать уже не нужно. Персонал как по команде расходится, лишь медсестра замирает в проёме ненадолго; наблюдает. Её долг — удостовериться, что всё действительно было сделано. Минхо шикает на неё; она тут же выходит — закрываются прозрачные двери. Минхо смотрит на Хёнджина — уголок губ невольно вверх. Хёнджин всё ещё хочет коснуться пальцами чужих непослушных волос хотя бы напоследок. — Ты сделал всё, что мог, хён, — голос у Хёнджина слабый, хриплый; он откашливается, но толку в этом нет. — Прости, что не смог вылечиться ради тебя. У Минхо в глазах скапливаются слёзы; капают без предупреждения поверх иглы на чужую кожу — стерильность к чертям; Минхо матерится. Он отстёгивает ремень, стараясь не всхлипывать; упирается свободной рукой в подушку, рядом с головой Хвана — отросшие волосы растрепались по светлой наволочке — и склоняется, заглядывая в чужие глаза. Хёнджин — ладонью на чужую щёку и к себе тянет; Минхо отводит руку со шприцом в сторону. Поцелуй мягкий; Хёнджин едва губами губ Минхо касается; не боится совсем, но слаб. Минхо по старой привычке — кончиком языка по чужим губам; сухие до жути; Хёнджин отвечает с готовностью из последних сил; звуки поцелуев за жужжанием ламп. Минхо сминает наволочку пальцами; костяшки белеют. Отстраняется. Хёнджин по привычке тянется следом — на несколько сантиметров приподнимается на кровати, но встречая раздосадованный взгляд напротив — опускается обратно. — Я должен. — Я знаю, Минхо-я. Просто сделай. Минхо закусывает нижнюю губу, вновь прижимая конец иглы к чужой вене; прокалывает аккуратно, медленно; руки подрагивают. Выдавливает всё содержимое до конца почти разом и вынимает так же осторожно; прозрачность. Откидывает шприц на поднос и падает на колени у кровати. Лицом — в тёплую руку; чужие пальцы сжимает своими похолодевшими; мысленно отсчитывает последние пять секунд нормальной жизни Хёнджина. — Ты же знаешь, что спасаешь меня, да? — Хёнджин спрашивает совсем тихо; пальцами перебирает по пальцам Минхо. — Я устал видеть, как он преследует нас с тобой. Минхо не успевает ответить. Видит только слезу в уголке глаза Хёнджина; стирает её большим пальцем. Хёнджин дышит реже и тяжелее. Минхо зажмуривается, чтобы не видеть своего худшего кошмара. Бан Чан же, всё ещё находясь в своём кабинете в этот момент, подходит к небольшому зеркалу около двери; смотрит немного растерянно, уставше. Вспышка молнии и раскат грома за окном — дождь тарабанит по стёклам нещадно. Чан мысленно пытается подсоединиться к Минхо; телепатия — невозможна, но хочется помочь же как-то. После вспышки молнии в отражении зеркала — больше не Бан Чан. Окровавленное изрезанное лицо; вспоротая шея, с разрезанным точно пополам адамовым яблоком; изрезанные руки и торс под плотной тканью светлого свитера; вновь проступает всё ало-красным. Чан жмурится от фантомных болей, смотря на своё отражение в зеркале. — Мы ещё поиграем с тобой, Чонин-а.