О часто меняющихся интересах и о том, как начать жить заново

Чонин, хоть и делает попытки (весьма удачные, кстати) выглядеть эдаким хёном, от взгляда которого у девочек, и не только у них, ножки подкашиваются, но в душе он ещё ребёнок, лет пяти, которому в эту секунду купи игрушку, а в следующую он уже с восхищением смотрит на вон тот огромный разноцветный леденец на прилавке и про игрушку не вспоминает даже. Чан это знает. Знает, что у детей вкусы и интересы меняются чаще, чем у айдолов цвета волос. Понимает, что это нормально. Но, когда в один день Чонин приходит к хёну домой и этим своим взглядом пронизывающим, неестественным для детей, вдруг смотрит, Чана убивает, прямо-таки грузовиком сносит и им же сверху придавливает, молниеносная мысль, что всё. Финиш. Во всех смыслах этого слова и для всего. Для Чана в том числе. Дальше следуют объяснения неуверенным тоном, почесывание затылка и «хён, прости». А потом хлопок дверью и тишина. Чонин ребёнок и интересы у него поменялись не в первый и не в последний раз, он взрослеет. Он взрослеет, а Чан давно вырос и что ему делать с этим всем, если честно, не имеет понятия. После пацана остаётся легкий аромат духов, вторая зубная щетка с клубничной зубной пастой в ванной, чашка, которую никому больше брать нельзя на кухне и огромная дыра вместо сердца у Чана в груди. Из холодильника вместе с мелким пропадает еда, а кухонный шкаф заполняется кучей пачек рамёна. Всё как было до него. Разве что к рамёну в придачу идёт много соджу и какие-то дерьмовые сигареты, потому что Чан не разбирается, а спросить не у кого. Ещё из квартиры пропадает свет. Потому что Чану жизнь освещало солнышко с именем на букву Ч, которое вспоминать лишний раз слишком больно. Бану больше не хочется видеть дневной свет. Он закрывает шторы поплотнее. Дела, вместе с какой-либо социальной жизнью, пропадают, зато появляются целые сутки свободного времени в каждый из семи дней и Чана, в перерыве между хлипким беспокойным утренним сном и ночным запоем, захлестывает вдохновение. Он пишет такие биты, что душу разрывает, но пишет в стол, потому что это его личное и не хочется, чтоб на это наложили грустный рэпчик и потом какая-то малолетка подвывала припев, захлебываясь слезами неразделенной любви. От никому не нужной безответной любви по ночам захлебывается сам Чан, чтобы, ближе к рассвету, снова уснуть с солёным привкусом на губах, откинув мокрую подушку куда-то в сторону. А часа в два проснуться с разочаровывающей мыслью, что снова не сдох, и снова жить очередной день. А потом обнаружить в пачке последнюю сигарету, зажать её зубами, обернуться гораздо меньшим количеством слоёв одежды, чем того требует зима, и, затем, выпасть бренным телом в свет. Дойти до ближайшего продуктового, где от него шарахнется очередная бабка с фразой по типу «такой молодой, а уже себя губит». Чана от подобного воротит и сдохнуть хочется каждый раз немного больше. Миленькая кассирша больше не спрашивает паспорт, продаёт очень нехотя две пачки дешманского курева и бутылку соджу. Только смотрит в глаза при этом так грустно и понимающе, что парень в очередной раз решает в этот продуктовый больше не ходить. И ходит, потому что до других далеко, а ему (он себя в этом убеждает очень упорно) вообще-то насрать на бабок и взгляды каких-то кассирш. Он снова закрывается в квартире до того, как кончатся сигареты. Он живет так пару недель или несколько месяцев. За временем он, честно говоря, не следит и не хочет. А потом, в один из сменяющих друг друга длинной чередой однообразных дней, он понимает, что так больше нельзя. Надо учиться жить дальше. На Чонине мир не заканчивается (хотя верится в это с трудом), а жить надо не ради кого-то, а ради себя. Пару дней он трезвеет и проветривает квартиру, впуская в неё солнечный свет. Потом ходит гулять. Заходит в кофейни, сидит в парках. Закупает в холодильник еды и даже пытается научиться готовить что-то посложнее омлета. Тот магазинчик обходит стороной, потому что часть прошлого и вообще, не хочется туда. Перестаёт писать по ночам треки, и, сменяя стул на удобный футон, восстанавливает режим. Самое трудное это перестать так много думать с наступлением темноты. Несколько дней он надеется, что пройдёт само, а потом плюёт на всё, идёт в Икею и покупает ночник. В его теплом мягком свете у него почти выходит не вспоминать тёплый взгляд, острые скулы и солнечную улыбку. Мысль о переезде обратно в родную Австралию приходит к нему одним из тёплых апрельских дней. Он думает над ней примерно 10 секунд. Столько ему надо, чтобы осознать, что в Корее его ровным счётом ничего не держит, а в Австралии родители, старые друзья и погода вообще-то поприятнее. Ближайшие дешевые билеты выпадают на конец мая и этого времени с головой хватает, чтобы окончательно собраться с мыслями, уладить оставшиеся дела, предупредить родителей о приезде на неопределенный срок и собрать вещи. Воспоминания почти не беспокоят. Только иногда, по утрам, когда он просыпается до будильника, на душе скребутся кошки, а в мозгу крутятся волнующие обрывки снов. День отлёта наступает незаметно. До рейса часов пять, заранее забронированное такси приедет через минут тридцать и Чан просто сидит и слушает «Hello» Адели, предвкушая, как обнимет родителей, раздумывая с кем первым встретится. Нежные аккорды фортепиано и приятный голос певицы будто обволакивают сознание тёплым пуховым одеялом, и он не сразу слышит настырный звонок в дверь. Чан не то чтобы горит желанием вставать с дивана и идти через всю гостиную к входной двери, но неожиданные гости у него уж очень настойчивые и всё-таки открыть приходится. На пороге стоит забытый, закрытый на кучу замков, прошлый мир Чана. На пороге стоит Чонин. — Привет, хён, — выдыхает он и Бан теряет остатки гордости, которой, как оказалось, было не так уж и много. Чан падает в объятия Чонина и это как вернуться домой после длинного путешествия. Как выпить воды после скитания в пустыне. Как вдохнуть прохладный осенний воздух после удушающего лета. Чонин повзрослел, его интересы устоялись. Он вернулся к Чану осознанно.