Девочка-которая-любила

«Зачем весь век в борьбе с собой Ты расточаешь силы, Когда смолкает звук любой Пред немотой могилы».

***

      В этот раз Гарри осталась у тёти Петуньи, дяди Вернона и Дадли дольше положенного. Работа Ордена кипела, и её попросили задержаться на две недели, чтобы к возвращению всё было готово. За это время девушка успела перечитать «Отца Горио» Бальзака, которого читала в прошлом году, когда только начались испытания на турнире трёх волшебников (теперь, конечно, прошлый турнир называли Турнир Великолепной Четвёрки, окрестив таким прозвищем Крама, Делакур, Диггори и Поттер). Внезапно вспомнился Седрик, его бледное мёртвое лицо после зелёного луча, и по спине побежали мурашки.       Сталкиваться со смертью всегда тяжело. Ты никогда не сможешь привыкнуть к всепоглощающему чувству возможной потери близкого или незнакомого человека. Даже если просто сесть в любой момент времени и задуматься о глобальном мире… Пока ты формулировал эту мысль, в мире умерли люди: от болезни, от несчастного случая, от старости и ещё Мерлин знает от чего. У всех людей были семьи, жизни, мысли. Секунда. Всего лишь секунда. Ничего нет. Пустота. И сколько в секунду людей становится несчастными от чьей-то смерти.       Изредка Гарри словно слышала обрывки фраз, которые говорил Седрик, улавливала знакомый запах корицы, или слышался смех, весёлый и задорный. Закрывала глаза, и там он. Его красивое и счастливое лицо, приглушённый свет в библиотеке, плавно летящие в воде волосы, через которые проникали синие лучи. Ссадины на щеке и лбу, бледное лицо. Гарри моргнула. Она снова задремала на чердаке с книгой в руках. Капли дождя барабанили по стеклу, а бледно-мерцающий свет вот-вот погас бы. В углу ухнула Букля и настороженно посмотрела на хозяйку.       Такое чувство, что грудную клетку сковали в тугой корсет, и Гарри не могла сделать глубокий вдох. Руки слегка подрагивали от воспоминаний о Седрике, а глаза щипало, словно в них попало едкое мыло. И как можно не концентрироваться на этом, когда все мысли только там? На поле. У трибун. У его тела. Волна липких мурашек пробежала по спине, и Гарри закрыла форточку. Букля методично чистила перья, иногда стучась головой о прутья клетки. За три недели никто не отправил Гарри ни одного письма. Ни Гермиона, ни Рон, ни Джордж, ни Ремус, ни Сириус. Ни одна живая душа. Мысли в суматохе разбежались в два угла: казалось, что всем глубоко плевать на её состояние, или наоборот, все так им обеспокоены, что не решались написать хоть строчку, чтобы лишний раз не напоминать о травмирующих событиях прошедшего учебного года. Конечно, хотелось верить во второй исход, но кто бы знал, как она боялась первого.       Шрам болел чаще и сильнее, пришлось даже регулярно делать компресс на ночь и оставлять холодную воду у кровати. Почему вдруг сейчас? Ответ мог показаться странным, но другого не было. Он вернулся. Она видела своими глазами возрождение Волан-де-морта. Никому, даже злейшему врагу, не пожелаешь увидеть такое.       Совсем скоро Гарри исполнится семнадцать. Совершеннолетие. Как долго она хотела стать «взрослой». Только сейчас у неё было ощущение, что ей минимум лет сорок. Два года и год назад она мечтала вступить в Орден Феникса, стать полезной по-настоящему, а сейчас? Какую она принесёт пользу? Сломанная кукла, выброшенная в канал.       Вернувшись домой, она узнала, что после заявления о возвращении Волан-де-морта её слова искажало каждое издание магической газеты и выставляло съехавшей с катушек студенткой. Из-за травли министерства негативные чувства обострились, совсем пропал сон и аппетит. От любого шороха и раздражителя она по-разному реагировала: чувствовала то агрессию, то злость, то ярость, то бессилие и стоящий в горле ком. Стараясь контролировать себя, она меньше общалась с людьми: на концентрацию уходило много сил.       Штаб-квартира встречала членов Ордена так же приветливо, как миссис Уизли каждого гостя на пороге своего дома. Однажды, как почти год назад, Гарри столкнулась в коридоре с профессором Грюмом, только в этот раз испугалась сильнее. Она шарахнулась и выставила руки вперёд, будто отгораживаясь от Грюма, который вышел только что с собрания. Тот нахмурился, но смягчился, увидев реакцию.       — Не бойся, Гарри, это я.       Неуверенно опустив руки, она пристально рассмотрела профессора или кого-то другого. В памяти сразу всплыло перекошенное в гневе лицо с бегающим глазным протезом и деформирующееся тело от исчезновения эффекта оборотного зелья. Гарри потом узнала, что в Кубок её имя подбросил Барти Крауч под империусом, заколдованный своим сыном Пожирателем, а заменил Грюма он после Нового года.       — Мы были с Вами знакомы?       — Да. Барти Крауч-младший смог проникнуть только после Святочного бала, когда охрана подкачала. Он подсыпал мне что-то в пунш, а потом бац! — Грюм стукнул посохом по полу, Гарри слегка вздрогнула. — И я в сундуке почти на полгода.       — Это ужасно, профессор, — с искренним сожалением сказала Гарри тихим голосом и не смотря на Грюма.       — О, нет, я больше не профессор, — тот покачал головой. — Мне одного раза хватило.       — Вас можно понять, — улыбнулась девушка и осмелилась посмотреть. Лицо не исказилось гримасой. Значит, настоящий. На сердце отлегло. — Хотелось сделать что-то хорошее, а тут такое невезение.       Грюм закряхтел. Как подумала Гарри, он так смеялся.       — Скорее я дал себя обмануть, хотя отлично обезопасил себя. Как мне казалось.       В его взгляде читались разочарование и усталость. Словно профессор вымотался на десять лет вперёд под угрызениями, испытываемыми долгое время.       — Все совершают ошибки. Главное, Вы свободны и снова в строю.       — Прислушайся к своим словам. Они отлично подходят и тебе.       Гарри сделала паузу. Возможно, это и так. Только для неё ошибки очень дорого обходятся. Из-за её ошибки, из-за её решения убили Седрика, и она никак не могла отделаться от мысли, что она причастна к страшному событию в истории турнира, школы и жизни бедного отца Седрика. Иногда во сне она слышала крик отчаяния, какой может вырваться только из груди мёртвого в душе человека или смертельно раненого зверя.       — И половине Ордена, полагаю, — сказала наконец Гарри, смахнув неприятные воспоминания.       — Кстати, об Ордене, — Грюм насупился. — Тебе пока стоит повременить со вступлением.       Непонимание. Недоумение. Вопрос на лице читался свободно и отчётливо: «Почему? Разве я не заслужила это после всего, что случилось?» Профессор не стал ходить вокруг да около: «Приказ Дамблдора». И спорить бесполезно.       Не испытав сильного разочарования, Гарри всё-таки пыталась ответить на возникшие вопросы. Почему? Она не заслужила? Может её так оберегают, потому что она не совсем оправилась? Значит надо показать, что она живая, бодрая и готова сражаться. А вдруг дело не в этом, и она лишь обманет всех вокруг и себя?       Тогда в чём дело? Из-за Министерства? Да ей плевать, что о ней говорят. Обидно за профессора Дамблдора, конечно, и за Грюма. Гарри не читала, но Рон вкратце пересказал сюжет почти каждой статьи (благо он один и всегда повторялся, иногда меняя незначительные детали). Во всех колонках присутствовало три персонажа: девочка-которая-лжёт, спятивший директор и шизанутый мракоборец. Возможно, последних двух так не в первый раз называли, но прозвище для Гарри появилось новое. Из-за заявления о Волан-де-морте и его возвращении, конечно. Скоро и ей припишут, что она сошла с ума. Поместят в больницу Святого Мунго.       Гарри, не в силах продолжить чтение, со злостью захлопнула «Чувство и чувствительность». Мысли роем кружились после разговора с Грюмом. Столько всего странного, с чем она не разобралась в прошлом году. Откуда появилась сильная агрессия и злость и куда пропала? Появится ли она снова? Почему так сильно болит шрам? Почему все в Министерстве отрицают очевидное? Им страшно? Так всем страшно!       В дверь постучали. В комнату зашёл Сириус, обеспокоенный состоянием Гарри. Он выглядел шикарно: нечасто его можно увидеть в маггловской одежде. Куда-то выходил? Или собирался выйти?       Он сел на кровать, слегка качнувшись и отпружинив вверх. Зачем он пришёл? И почему Гарри задавала столько вопросов?       — Мы не отметили твой день рождения, но я всё равно хотел подарить тебе кое-что. Лично.       Сириус протянул коробочку. Гарри слабо улыбнулась и потрясла её. Внутри что-то лёгкое, но гремучее. Внутри бархатной коробочки старинное кольцо с чёрным камнем, похожее на крестраж, который она уничтожила в кабинете Дамблдора на пятом курсе. Едва пальцы коснулись камня, как он стал зелёным, чистым изумрудом.       — Фамильное кольцо Блэков. Мне бы хотелось, чтобы ты носила его. Хороший магический артефакт, защищает от сглаза и ядов, предупреждает об опасности.       — Почему он поменял цвет?       — Подстраивается под владельца. — Сириус показал тыльную сторону ладони с таким же кольцом, но с рубином внутри. — А я всё гадал, какой цвет будет у тебя. Так ты у нас в душе слизеринка?       Гарри посмотрела ему в глаза. Глубокие, серые, стальные, посыпанные графитом. Они перебегали из одной точки в другую, глядя в изумрудные радужки.       — Точно, это же не только цвет слизерина, — хмыкнул он. — Иди ко мне.       Он раскрыл объятия, и она нырнула в них с головой, чувствуя его тепло. Виском ощущала его учащённое сердцебиение.       — Я люблю тебя, — глухо, ему грудь сказала Гарри. Она грела холодный нос в его тёплой рубашке и так надеялась, что момент растянется на вечность. На целую долгую вечность.       — Я тебя тоже. — Сириус посмотрел на неё, и его улыбка медленно сползла с лица. Они непрерывно глядели в глаза друг друга, словно проникая за радужку, вглубь, в омут.       Он наклонился. Сердце пропустило удар. И тут же бешено забилось. Вот он, совсем близко. Если бы он только знал, сколько раз она видела это во сне. Сколько пролила слёз, сколько страдала, сколько раз разбивалось сердце вдребезги, как хрустальная ваза, и как тяжело было собирать себя по кусочкам. Как её ломало. Правильно ли это, неправильно, ей уже всё равно. Гарри так хотела получить хоть капельку любви, о которой пишут в книгах. Ощутить её, неосязаемую, как взмах крыльев бабочки. Взгляд упал на губы.       — Это неправильно, — прошептал Сириус. Пальцы скользнули по её лицу, очерчивая линию и заправляя волосы за ухо. Она чувствовала их прохладу, чувствовала его присутствие. Он рядом. Так близко. Можно разглядеть каждую крапинку в глазах, каждую мелкую черту лица, морщинку. — Ты дочь моих друзей, я — твой крёстный.       В глазах застыли слёзы. Словно дементор пытался высосать её душу, запустив пальцы в рёбра и считая их, постукивая ногтями. Горло сдавило удушье и слова вылетели прежде, чем Гарри поняла их истинный смысл и страшный посыл. «Лучше бы я умерла вместе с ними и никогда бы тебя не знала. Мне так больно, Сириус».       — Мне тоже, детка. — Хрипло, почти беззвучно. Словно струна в груди лопнула от натяжения. — Прости меня.       Он поцеловал её. Нежно, неспешно, словно задавая вопрос. Гарри утвердительно ответила, и больше никаких сомнений. Сожаления потом. Сейчас то, что необходимо.       Сириус остановил взгляд на её руках, взял их, развернув предплечьями к себе. Бледно-бордовые полосы на тонких руках. Он осторожно провёл по затянувшимся шрамам пальцами. Гарри припомнила вопросы про длинные рукава.       — Ты уверена?       — Да.       — Точно?       Она нетерпеливо кивнула и дрожащими руками расстёгивала рубашку. Щёки горели пунцом, а влажное дыхание сталкивалось с кожей в татуировках. Никаких сомнений. Только действия.

***

      По ночам лицо встречала мокрая подушка. Гарри просыпалась в крике от ужасов ночи: ей снились лицо Волан-де-морта, смерть Седрика, смерть всех её близких по очереди. В очередной раз она проснулась от собственного крика. Во сне она потеряла Ремуса и Сириуса. Плечи дрогнули, и слёзы покатились градом по щекам. Леденящий ужас сковал лёгкие: а вдруг не приснилось?       Гарри вскочила, отбросив одеяло на пол, и выбежала в коридор. Комнаты Сириуса и Ремуса были рядом. Сначала она заглянула к Ремусу. Он ворочался во сне, но крепко спал. Тревога отступала. Заглянув в другую комнату, Гарри обнаружила Сириуса, сидящего на кровати, сонного и растрёпанного.       — Что случилось?       Видимо, проснулся от крика. Она отдышалась и села на кровать. Невидящим взглядом уставившись в стену, Гарри сказала: «Ничего. Всё хорошо». Сириус молча обнял и поцеловал в макушку. Так Гарри и уснула у крёстного на коленях.       Визуально можно сказать, что всё стало приходить в норму. У Гарри даже появились силы распорядиться тем выигрышем, что она получила после окончания турнира.       — Это меньшее, что я могла бы для вас сделать, — улыбнулась Гарри близнецам. Да, она отдала все деньги парням, уверенная, что это неплохая инвестиция в их «нешуточный» бизнес.       — Теперь ты владеешь частью акций и имеешь право советовать нам что-то, — сказал Джордж, приобнимая девушку справа.       — Ты практически владеешь нами, — сострил Фред, приобнимая её слева.       — Какая щедрость, — поразилась Гарри. — И какой же частью от вас я могу распоряжаться?       — От меня — максимум левой ногой, — сказал Фред и подмигнул брату. — А у Джорджа…       Гарри и Джордж одновременно пихнули Фреда, и тот рассмеялся.       Постепенно боль притуплялась, не давая накатить новой жгучей волной, просто пульсировала, давая понять, что никуда она не денется ближайшие несколько месяцев точно. Вокруг была обстановка уюта и тепла, в которой рана медленно покрывалось корочкой забвения.       — Можешь научить меня драться? — однажды поздним вечером спросила Гарри у Сириуса. Он приподнял брови и слегка наклонил голову.       — Ты боишься кого-то, кто может причинить вред не магией, а физически?       Гарри кивнула.       — Мне так будет спокойнее.       Сириус, зная, что ей нелегко приходится и, скорее всего, придётся, согласился.       — Мне тоже.       Однако приближалась осень, огромными шагами, громко и помпезно. К учёбе все снова готовились в Косом переулке. Одна встреча даже сумела порадовать Гарри в сложный период. Она вновь зачиталась в книжном и не заметила, как Гермиона и Рон ушли в другой отдел. Тут же, отвлекшись от «Завтрака у Тиффани», Гарри увидела миссис Малфой и Малфоя младшего. Они о чём-то тихо переговаривались, и практически сразу Драко отошёл, и теперь его мама выглядела одиноко.       И по неловкому закону жанра комедии (возможно), миссис Малфой заметила Гарри.       — Гарриет Поттер? — неуверенно спросила она.       — Миссис Малфой?       Неловкая пауза. И тут же возник ещё один собеседник.       — Драко, — облегчённо сказала Гарри.       — Гарриет, — кивнул Драко.       Девушка едва заметно улыбнулась. Драко ни разу в жизни не называл Гарри по имени, она даже удивилась, что после её слов во время ссоры с Чжоу, что после пощёчины Гермионы в прошлом году, он вообще разговаривал с ней. Испытываемое чувство вины невозможно душило и заставляло сказать то, что было по её убеждениям правильно.       — Прости меня за прошлый год. И за всё. Не знаю, как так вышло. Изначально я не хотела вражды или неприязни, но сама не заметила, как это просочилось. Может ты и не простишь меня, ведь с первого дня меня недолюбливал, но… Если я когда-то держала на тебя обиду или злилась, то только потому, что ты как хороший человек не позволил стать твоим другом.       Он молча наблюдал за ней, потом кивнул и ушёл. Миссис Малфой, наблюдавшая и слышащая всё, странно посмотрела на Гарри, так же кивнула и последовала за сыном. Гарри ещё долго будет вспоминать бледное лицо Драко, будто омрачённое страшной новостью, беспокойные глаза его матери, смягчившиеся при виде неё. Как хотелось верить, что в каждом, даже очень заносчивом или зазнавшемся человеке есть та искра добра и раскаяния, которую с жаждой искала Гарри.       На следующий день в газетах написали, что Пожиратели смерти смогли отрядом сбежать из Азкабана.

***

      И новый учебный год. Что принесёт он на этот раз? Сколько разочарования? Сколько боли? Сколько радости? Гарри не знала. Она знала одно — последний год самый тяжелый.       Распределение учеников закончилось, объявили смену преподавательского состава. Насколько знала Гарри, профессор Амбридж — человек из Министерства магии. Большие сомнения посетили голову: если Ремус был прирождённым учителем, Квирелл — сподвижником Волан-де-морта, замаскировавшегося под неуверенного исследователя, а Грюм — мракоборец, и его точная копия — Барти Крауч младший, Пожиратель смерти, то кем же окажется работник из Министерства? Сложно представить, оставалось только проверить на практике.       Ожидания оправдались — Амбридж и правда была полностью на стороне Министерства, никакой педагогики, никаких практических знаний, только жёсткая диктатура. И как они будут сражаться, противостоять опасностям? Учиться? Теории не может быть достаточно, она влетит и так же быстро вылетит.       Гарри имела неосторожность высказать свои опасения по поводу компетенции нового «профессора», за что сразу получила выговор. Естественно, взбешённая, она ввязалась в перепалку. Случайно они коснулись прошлого года и Седрика. Гермиона охнула. Рон нахмурился. Гарри сжала кулаки. С её новой репутацией глупо спорить с Министерством, даже на уроках Защиты от Тёмных Искусств. Раньше это были её любимые уроки.       Казалось, злости хватит настолько, что Амбридж, женщина в розовом, жутко похожая на жабу, превратится в настоящую огромную Жабу и, квакая, ускачет обратно на работу. Жаль, не случилось.       — Мисс Поттер, Вы будете наказаны, — строго отчеканила Амбридж.       — Мне всё равно.       Гарри встала, громко отодвинув скамью, и начала собираться: кидать учебники в сумку. Профессор развернулась и попыталась успокоить ученицу.       — Сядьте.       — Нет. Что Вы сделаете?       Амбридж насильно посадила Гарри, заклинанием уронив её на скамейку. Шрам пульсировал. Нечто, словно дикий зверь, проснулось внутри и приготовилось порвать Амбридж на мелкие кусочки.       — А без магии Вы меня успокоить не можете, да?       Та начинала злиться и ещё больше походить на жабу. Противную. Мерзкую. Как ей не стыдно лгать целому классу? Почему слизеринцы молчат? Неужели они счастливы? Гарри оглянулась на парты с зелёными галстуками. Многие выглядели поражённо, и лишь Драко не наблюдал за происходящим, потупив взгляд в парту. Куда делась его едкая насмешка? Радостное ехидство? Желание побольнее уколоть?       — Мисс Поттер, Вы проявляете неуважение к преподавателю. Прекратите балаган и не мешайте проводить урок.       — Это не урок, это цирк. Я не собираюсь посещать Ваши занятия, многоуважаемый профессор.       Гарри схватила полупустую сумку и вышла из класса, услышав: «Мисс Поттер, вернитесь на…» Конец фразы не оборвался, его разрезала тяжелая дверь.       Можно ли назвать начало учёбы на последнем году обучения удачным? Не совсем. Разговор пошёл бы в совершенно другое русло, если бы Амбридж не стала трогать события прошлого года и Седрика, выставляя всё нелепой случайностью. Как можно быть такими трусами и не признавать очевидного? Или они готовы переобуться в любой момент? Предатели. Верные слуги страха. Не лучше Петтигрю.       Гарри ударила в стену кулаком и зашипела. Головная боль не прекращалась. Казалось, она стала ежедневным гостем, которого никто не ждал, но он почему-то завалился с парадного входа, выбив ногой дверь. Девушка скривилась. Оставшуюся часть дня Гарри провела в лазарете в полудрёме. Во сне ей показалось, что видела домового эльфа у прикроватной тумбочки, а утром оказалось, что там стояла ваза с лилиями.       Самое странное — её игнорировал профессор Дамблдор, который всегда чутко относился к ней. Что же поменялось? Она сделала что-то не так? Гарри пыталась всё своё время тренироваться, лишь бы не думать.       Может ли медленнее идти время? Гарри считала каждую минуту, каждую секунду, но оно так же ускользало, как песок сквозь пальцы, который забивался в углы клеток в загонах. Ворох бессвязных мыслей. Лишь одна пульсировала красной нитью: нужно что-то делать. Умнее идеи не найти, нужно собрать свой отряд.       «Отряд Поттер». А что, звучит интересно. Вступить решились все старшие курсы, с пятого по седьмой, от каждого было минимум человек пять, весь седьмой курс гриффиндора и пуффендуя чего только стоил.       Октябрь.       Ноябрь.       В душе пусто. Тренировки, уроки. Уроки, тренировки. Все душевные силы уходили на борьбу с Амбридж и тренировки в спорте или в отряде. После одного собрания Гарри решилась на один важный разговор для себя.       — Чжоу, — она отозвала девушку в сторону, — слушай. Мне жаль, что я наговорила тебе в прошлом году. На самом деле мне не хотелось делать тебе плохо, и меня ничто не может оправдать.       — Ты была права. У меня проблемы большие с доверием, и я неправильно себя веду. И он… — Чжоу поникла. — Мне так жаль, что я ему не верила.       Гарри обняла Чжоу. Столько смешанных эмоций: злость, обида, радость, горе; все сложные, наслаивающиеся друг на друга. И ещё предстоял разговор с Сириусом и Ремусом в тот же день. Нужен совет. У кого ещё можно спросить?       — Спасибо, что пришли. Мне нужна ваша помощь.       — В чём проблема, Гарри? — спросил Ремус, садясь за стол.       — У нас в школе есть новый преподаватель, наверное, уже знаете. Амбридж. Она меня сильно изводит. Наша холодная война ведется с самого начала года. Что мне делать, чтобы всё прекратилось?       — Может быть ты немного преувеличиваешь вашу вражду? — Ремус как всегда на нейтральной стороне и пытается прощупать почву.       Гарри показала шрамы на руках, оставленные после отработок у профессора.       — Мне всё равно больно, — сказала она, а в горле встал ком. — Кажется, словно жизнь — бесконечный поток боли и страданий. Когда это всё закончится?       Сириус сел рядом и взял руки, гладя пальцами шрамы.       — Сейчас ты не можешь никак повлиять на глобальные события, но есть то, что ты можешь делать. И, к сожалению, нужно немного потерпеть.       — Я не знаю, как ещё ей противостоять, — Гарри упала в объятия крёстного, цепляясь за него, как за спасательную соломку. — Я устала прятаться, устала молчать, если что-то не нравится, устала врать и притворяться. Это вам не ребёнок, который выжил. Я хочу жить, бороться и добиваться справедливости.       Столько желаний, столько слёз. Когда только всё прекратится? А всё только начиналось.       Проснувшись от реалистичного кошмара, Гарри побежала с Макгонагалл. Это был не просто сон, а реальность. Гарри чувствовала себя ужасно. Чувство близкой связи с обычный змеей никак не казалось радужным, а с нападающей на людей — тем более. Сириус пытался ей помочь, найти минутку, чтобы перекинуться хотя бы парой слов, но она специально избегала крёстного, находясь в наихудшем расположении духа. Из комнаты выходить не хотелось: глаза уставились в серого цвета стену и сверлили её с невероятной продолжительностью. В дверь постучали, но Гарри сделала вид, что спит, и накрылась до макушки одеялом. Дверь скрипнула, послышались тихие шаги. Кто-то сел на край кровати и положил руку на её плечо.       — Гарри, я знаю, что ты не спишь. Давай поговорим.       В голосе Сириуса звучало беспокойство, а Гарри не хотела ни с кем разговаривать, даже с ним.       — Хорошо, давай тогда я буду говорить, а ты меня послушаешь. Зря ты винишь себя в произошедшем, ведь это не ты напала на Артура. Наоборот, если бы не ты, он точно бы не выкарабкался и умер от укуса змеи. Ты спасла его. И даже то, как это случилось, неважно.       — Неважно?! НЕВАЖНО?! — Гарри вскочила, скинув с порозовевшего лица одеяло. — Это как раз и важно, Сириус. Важно! Ты не понимаешь, никто не понимает, что происходит. Даже я! Все полгода меня держат на цепи, на привязи, чтобы я близко не подходила к чему-то важному, о чем вы говорите между собой, но не со мной. А я имею право знать, при всём том, что происходит!       — Я согласен, что ты вправе знать больше, но пока происходит все так, как считается нужным. А что происходит? — Сириус старался держаться спокойно, но он не Люпин. Он такой же импульсивный, дерзкий и непокорный, как и Гарри. — Ты мне ничего не рассказываешь, и я ничего не знаю. Как я могу помочь, если не в курсе дела?       Гарри молчала. Сложно разобраться в мешанине чувств, ещё и таких разных: объяснить словами сложно, но это словно запутавшийся клубок цветастых ниток. Хотелось чего-то банального и простого. Это мог дать праздник с привкусом тревоги. Новый год отмечали на площади Гриммо. В гостиной мило болтали Тонкс и Ремус, Сириус пил вино и Гарри вместе с ним, морщившись каждый раз после глотка. Близнецы следили за ними, но в какой-то момент перестали появляться на горизонте.       — Профессор Снейп постоянно язвит. Что я ему сделала не так? — спросила Гарри у Рона, который сидел теперь с Гарри в одном кресле и грустно потягивал коктейль.       — Не в обиду, Гарри, но, кажется, родилась.       Гарри усмехнулась. Тут же появился Джордж и прыгнул на диван к друзьям.       — А по-моему Снейп неровно дышит к тебе, — сказал он, откусывая яблоко. — Иногда он прощает тебе то, что никогда в жизни не простил бы другим гриффиндорцам.       — Его просто заставляет Дамблдор, — парировала Гарри.       — Нет-нет. Это что-то «особенное», — развёл руками Джордж, за что получил в ребро толчок и упал на пол с глухим стуком.       — Драко, кстати, выглядел потрёпанно. Интересно, что случилось? — серьёзно спросила у Джорджа Гарри, садясь рядом на пол.       — Ты меня удивляешь, Гарри. Какое тебе дело до Малфоя?       Гарри пожала плечами.       — А вдруг он умирает?       — И что?       — Прояви уважение. Даже если Малфой хуже всех на свете, не нападай на него. По крайней мере в моём присутствии.       — Ты слишком добрая, Гарри, — улыбнулся Джордж и поцеловал девушку в висок.       Во время каникул Орден Феникса назначил профессора Снейпа заниматься с Гарри окклюменцией. В общих чертах она знала, что это защита мыслей от проникновения других волшебников. В её случае нужно было много тренироваться, ведь тот, кто хотел манипулировать её сознанием, гораздо могущественнее обычного рядового мага.       Перед очередным занятием Гарри заглянула в кабинет и увидела только омут памяти. Она знала, что это такое благодаря профессору Дамблдору, и не смогла побороть любопытство, о чём скоро пожалела тысячу раз. Это были воспоминания профессора Снейпа. Точнее то, каким был для него её отец. Он со своей компанией, куда входили её любимые Ремус и Сириус, издевались над ним. Особенно Джеймс и Сириус. У Гарри в глазах стояли слёзы, пока она наблюдала, как отец издевается над профессором. Она кричала, пыталась его остановить, но всё без толку.       Кто-то грубо вытянул Гарри из воспоминаний, и она оказалась напротив разъярённого, бледного профессора Снейпа, который так хотел, чтобы Гарри не видела эти воспоминания.       — Профессор Снейп…       — Поттер! Убирайтесь!       От страха Гарри сжалась. Очки слетели, она плохо видела, но чётко осознавала: профессор в ярости.       — Профессор, простите! Я не хотела, честно! Мне так жаль!       — Вы как Ваш отец!       Гарри надела очки и уже ясно видела. Гамма чувств разбушевалась на их лицах, в душе Гарри готова разорваться граната. От обиды, неловкости и сожаления.       — Я не мой отец! Я не моя мама! Я — другой человек! И мне жаль, что мой отец ранил Вас. Я бы не хотела этого делать. Вы не заслуживаете всего плохо, что обрушилось на Вас. Профессор, мне правда очень жаль. За всё. Простите. Возможно, Вы не простите моих родителей, но, возможно, сможете простить меня.       Лицо профессора изменилось. Оно приняло прежднее невозмутимое выражение, но слова были совсем иные. Почти тёплые.       — Гарриет… Я сожалею.       Совсем скоро начались уроки. И самые любимые, конечно, у Амбридж (Гарри настаивала на неиспользовании «профессорского» наименования, ведь эта женщина кто угодно, но не учитель). И каждое занятие у седьмого курса начиналось довольно интересно.       «— О Вас говорили иное, мисс Поттер, — сказала Амбридж, имея ввиду «неуместное» поведение студентки на уроках.       — Я обращаюсь хорошо с теми, кто этого заслуживает. И говорю правду. Если мои слова ставятся под сомнение, я всегда могу доказать это, выпив сыворотку правды. А Вы бы прошли такую проверку?       — Довольно!»       Гарри с удовольствием на каждой отработке вспоминала, как бунтовала на уроках и что говорила, как дерзила. Опасная игра — пытаться укротить огонь, поливая его бензином. Но азарт и чувство справедливости, проснувшееся глубоко внутри, рвущееся наружу, заставляло действовать нестандартно и не в характере, как тогда казалось. Иногда её поддерживала кипящая злость и боль в шраме, что не прекращалась уже второй год. Гарри догадывалась, что это может быть нечто «злое» в ней, раз шрам оставил Волан-де-морт, но когда боль не прекращается днями, а то и неделями, начинаешь свыкаться с новыми обстоятельствами и меньше рассуждаешь, что такое «хорошо», что такое «плохо».       «— Мисс Поттер, вы собираетесь заниматься?       — Это зря потраченное время. Всю теорию я выучила ещё в сентябре. А мы не занимаемся практикой, поэтому не вижу смысла в Ваших занятиях.       — Это возмутительно! Как Вы разговариваете с учителем?       Гарри демонстративно огляделась.       — Я не вижу здесь учителя, мисс Амбридж.»       У неё всегда готово домашнее задание, и по Защите тоже, но оставить шанс Амбридж почувствовать себя на секунду победительницей, а потом его бесцеремонно отобрать...       «— Где Ваш свиток, Поттер?       Амбридж долго перечисляла все возможные и невозможные названия для свитков, а Гарри сначала скучающе слушала. И ровно в тот момент, как Амбридж, улыбнувшись, начинала отчитывать бессовестную студентку, Гарри методично доставала их по одному, укладывая на парту.       — Последнего нет в программе, по которой Вы нас «учите», — Гарри сделала жест воздушных кавычек и положила последний свиток на стол, — но он у меня есть».       Или, например, заявляться на занятие в виде, который она называла «детка Сириуса Блэка». Всё по классике: кожа, цепи, рок. Косуха, топ, обтягивающие штаны, грубые ботинки, украшения (сюда отлично вписывалось фамильное кольцо Блэков), яркие губы. Будто сбежала с рок-фестиваля.       «— Где Ваша форма, Поттер?       — В моей комнате.       — Почему Вы одеты неподобающим образом?       — Во внеурочное время студенты Хогвартса могут надевать что угодно.       — Но сейчас урок!       — Я так не думаю».       Прослеживалась и дружба с близнецами. Иногда помогала Джинни, хоть превзойти дуэт Фреда и Джорджа невозможно ни в одной из существующих вселенных. Иногда Гарри писала Джорджу, чтобы тот посоветовал, как можно проучить Амбридж, и тот с удовольствием предлагал разные варианты.       «— Потрудитесь объяснить, что это?       — Очевидно, чашка.       — Почему в каждой чашке из моего сервиза бесконечный наполнитель для кошачьего туалета?       — Я не знаю, видимо, у Вас такие «интересные» предпочтения в еде. Но удобно ли есть из чашки?       В такие моменты Гарри думала, что где-то хмурится одна профессор Макгонагалл, прошедшая похожее посвящение в учителя».       И бесконечные отработки. Гарри терпела всё: перья, что пишут её кровью и оставляют шрамы, заклинания, растягивающие время наказания, намеренные режущие заклинания, оставляющие долго незаживающие раны. Они перешли все мыслимые и немыслимые границы. Амбридж так заигралась, что забыла, что представляет Министерство. Молчание Гарри играло ей на руку. Только все всё понимали, как только девушка появлялась белая, как холст, с сочащейся кровью и предобморочным состоянием. Ни разу не пожаловалась, ни разу не настучала директору, профессору Макгонагалл. Ни одного слова. Возможно, глупо, но Гарри была готова умереть за свою глупость. Отряд самоубийц, состоящий из одного человека.       Она методично собирала доказательства, чтобы не быть голословной, дала Амбридж власть и возможность разогнаться и та, не чувствуя границ и наказаний, отыгрывалась за свой позор по полной.       После запрета на посещение Хогсмида, заверенного у заместителя директора, профессор Макгонагалл решила выяснить, почему одна из её учениц не перестаёт посещать отработки и теперь уровень наказаний возрос.       В кабинете стоял приятный запах мяты и шоколада, а вокруг ещё висели рождественские украшения, придающие атмосферу праздника. Профессор сидела в кресле и внимательно изучала бумаги, переданные Амбридж. Нахмурившись, она перевела взгляд на девушку, сидевшую напротив, рассеянно глядящую в окно, и скрестила руки на груди.       — Гарриет, почему ты регулярно бываешь на отработках у профессора Амбридж?       Её голос, уверенный и строгий, заставил Гарри дёрнуться.       — Я ей не нравлюсь, — пожала плечами Гарри. — И по её мнению, я веду себя неподобающе. А ещё она почему-то считает себя учителем.       — Да, она передала мне список твоих подвигов и настоятельно рекомендовала тебя наказать. Как же так?       — Согласна, иногда я перегибаю, но я бы ничего из этого не позволила на уроке достойного человека и учителя. А как все мне часто напоминают, я дочь не только Лили, но и Джеймса, мой крёстный Сириус, а близкие друзья — близнецы Уизли. Этот коктейль очень огнеопасен, если рядом появляется порох несправедливости и явной лжи.       Профессор Макгонагалл нахмурилась. В явно напускной строгости читалось раздумье. Гарри и сама пыталась понять, правильно ли поступает, так открыто конфликтуя с Амбридж, но ничего не поделаешь: министерство ей не верит, а Амбридж будет всячески поддерживать официальную версию, с чем сама девушка категорически не согласна. Злость, бурлящая в ней (возможно, из-за гормонов), хотела выйти, а раз это неизбежно, то лучшее, что можно сделать, выбрать подходящую цель.       — Разрешаю тебе не посещать её уроки, — сказала наконец профессор Макгонагалл и поправила очки.       — Спасибо, профессор, но я так поддерживаю боевой дух. — Гарри придала улыбке максимальную уверенность, какую только могла показать. — Я противостою той, что хочет втоптать меня, мои убеждения и правду в грязь. Как бы ни звучало, но я не позволю ничего похожего.       — Будь аккуратна. Нам нужно о чём-то сообщить мистеру Блэку? Или профессору Люпину?       Гарри снова улыбнулась, уже теплее. Ей так приятно осознавать, что для профессора Макгонагалл Ремус тоже остался профессором. Он — прирождённый учитель, и так хотелось, чтобы он вернулся в Хогвартс. Все скучали по нему и его урокам.       — Пока нет. И, профессор… спасибо.       Она едва улыбнулась и снова поправила прямоугольные очки, так активно съезжавшие к кончику носа всю беседу с любимой ученицей Гриффиндора. Что чувствовала профессор? Гордость? Уверенность? Или обеспокоенность? Кто знает, возможно, огромное количество мыслей и чувств сейчас смешалось, запутавшись в клубке, и доставляло дискомфорт лишь одним своим наличием.       Февраль принёс прекрасную новость — Амбридж как инспектор по безопасности запретила Гарри играть в квиддич и занимать позицию капитана. Сколько часов вечером профессор Макгонагалл провела в спорах, но всё без толку. Гарри искренне было жаль, но сейчас главная цель — довести Амбридж до того состояния, в котором она будет вести себя максимально возмутительно.       Март начался с потепления, но не в школьной атмосфере. Профессор Дамблдор временно покинул пост директора (как сообщил в письме Сириус, у него важная миссия для Ордена), его место стали занимать профессор Макгонагалл и Амбридж, но последнюю, как представительницу Министерства, продвинули выше, и та запретила квиддич для всех. Возмущению спортсменов не было предела. Рон, который очень хотел выиграть кубок в последний свой год, чуть не пошёл собственноручно громить кабинет «любимого профессора».       Апрель не принёс облегчения. Постоянное давление и слежка не прибавляли сил. Гарри готовилась как могла к будущему, которое и без того было туманно, почти призрачно. В один вечер она проснулась резко, будто выпала из сна и разбилась вдребезги, как хрустальная ваза. На глазах появились слёзы, а вдох застрял в горле. Страх мгновенно залетел во все уголки комнаты, опутал с ног до головы. Больше сон не залетал на огонёк, поэтому Гарри просидела до утра в гостиной. Когда рано утром спустилась Гермиона, Гарри знала, что сразу начнутся расспросы, поэтому притворилась, что спит. Стало очень тепло и уютно от пледа, которым укрыла её подруга, и спокойно от заклинания.

«Не плачь, не жалуйся, не надо, Слезами горю не помочь. В рассвете кроется награда За мученическую ночь».

***

      Все держались как могли. Отряд Поттер тренировался с удвоенной силой, а следящие за порядком ловили каждого и отправляли на «допрос». По-другому назвать такое мероприятие не получалось. В итоге кто-то раскололся, и ребят обнаружили.       — Мисс Поттер, это что такое? — завизжала Амбридж, переходя на фальцет. — Вы допрыгались, мелкая мерзавка! С этого дня Вы исключены из школы чародейства и волшебства Хогвартс.       — Не трогайте меня, — прошипела Гарри, скидывая с себя чужую руку. — Если Вы меня исключаете, то предоставьте документы, и я с радостью покину здание школы. Ноги моей здесь не будет, пока во главе старинной школы стоит не человек, а отродье.       — Отродье — это дружок Вашего крёстного! Или кто они Вам там? — ядовито отчеканила Амбридж, за что сразу получила пощёчину от Гарри.       — Ремус прекрасный человек и прекрасный учитель. Ещё слово в сторону моих близких, и Вы слетите с Астрономической башни быстрее, чем успеете крикнуть «круцио», которое Вы применяли на мне на отработках. Я помню все слова, все заклинания, все шрамы, и видит Мерлин, я этого так не оставлю. Вы думали, я просто «девочка-которая-выжила», которой постоянно помогают сильные покровители? Сильно ошибаетесь. Будь моё сердце таким же чёрствым, как Ваше, я бы дала фору Волан-де-морту. Молитесь и оглядывайтесь, Долорес. Придёт день, и мы встретимся в последний раз.       Ошарашенный отряд Поттер застыл в изумлении, как и Амбридж и её свита. Драко с блестящими глазами наблюдал за Гарри и пошатнулся, когда девушка прошла мимо, уходя в башню Гриффиндора. Эта ярость вырывалась из глубины души, словно закованная в ржавые вековые цепи, а теперь высвободившаяся и желающая отмщения.       Голова закружилась. Ноги, ватные, не чувствующие земли, подкосились. Гарри сползла по стене, приземлившись на пол. Перед глазами ужасная картина: Сириус в окружении Пожирателей. На них маски. Он связан по рукам и ногам, стоит на коленях. Стиснув зубы и отбросив распущенные кудри, Сириус смотрел вперёд с ненавистью и вызовом. Тут показался Волан-де-морт в своём трансформировавшемся обличии. Гарри сначала не могла разобрать, о чём они говорили, но медленно, с опозданием, слова докатились. Речь шла о каком-то пророчестве, которое касалось Волан-де-морта и Гарри, и тот, кто первый его найдёт, получит информацию, дающую преимущество. Сириус расхохотался и отказался говорить. Красная вспышка, сноп искр, и всё тело крёстного поразила судорога. Он упал на кафель и, корчась от невыносимой боли, кричал.       Дрожь пробежала по всему телу. Страх сковал руки, а по сердцу прошлась волна боли, словно его защемило рёбрами. Поводя мутными глазами, Гарри сфокусировалась на лице Рона. Небрежно поправив очки, она схватила друга за руку, Гермиону — за лямку сумки, и поспешила в кабинет профессора Макгонагалл. На ходу, не переводя дыхания, Гарри сбивчиво пересказала своё видение.       Никак не могло уложиться: это правда? И тогда какого чёрта Сириус оказался в непонятном месте с Пожирателями? Сердце то переставало биться вовсе, как и прерывалось дыхание, то бешено стучало в висках, в горле, в руках — везде, не позволяя мозгу даже создать междометие или бранное крепкое словцо.       Она и не помнит, как оказалась возле кабинета, быстро постучалась, влетела.       — Профессор Макгонагалл! Профессор Снейп! Пожалуйста! Помогите!       За столом сидела профессор Магконагалл, напротив — профессор Снейп. Они устремили взгляды на ворвавшуюся тройку. Снейп нахмурился, наклонив голову вбок, Макгонагалл перебегала глазами с одного лица на другое, безмолвно задавая вопрос.       — Мисс Поттер? — поднял бровь профессор Снейп и скрестил руки на груди, шумно выдохнув.       — Волан-де-Морт схватил Сириуса и держит его в отделе тайн, — оттарабанила девушка, нервно поглядывая на учителей. — Он хочет от него пророчество.       Мысли путались. Перед глазами стояло перекошенное от боли лицо Сириуса, от чего дрожали руки. Как кто-то мог причинить боль её близкому, любимому человеку?       — Гарриет, успокойся. — Макгонагалл встала и предложила сесть в свободное кресло Гарри. — Расскажи подробно, что случилось.       Гарри, переводя дух, медленно и чётко рассказала профессорам, что ей привиделось, а Гермиона в конце развеяла опасения подруги своими мыслями.       — Вы перегибаете, мисс Поттер, — сухо процедил профессор Снейп. Рон злобно уставился на того и сжал кулаки. Гермиона аккуратно коснулась его плеча.       — Мисс Грейнджер права, Сами-знаете-кто мог заставить поверить в то, что Вы видели.       — Но нельзя это игнорировать! — Гарри не могла больше сидеть. Она вскочила и начала ходить по кабинету, меряя шагами комнату и нервно хрустя пальцами. — Если вдруг это правда, то я потеряю самого близкого человека!       Её блестящие глаза искали поддержку. Надежда, которая по всем канонам, умирала последней, тут же покончила с собой при взгляде на профессора Снейпа. В его лице не было ни капли сочувствия, только отвращение. Словно кинжалом полоснуло по открытой ране, и Гарри с потухающей искрой посмотрела на профессора Макгонагалл. Та думала, блуждая взглядом по столу. Гарри не смогла бы пережить недоверие со стороны её одного из любимых учителей в Хогвартсе. Умирать не пришлось.       —Надо проверить. — Все встали. — Я сообщу профессору Дамблдору и свяжусь с профессором Люпином. Дальше будем действовать по ситуации.       Нервно дёргая рукав рубашки, Гарри кивнула и вышла вместе с Гермионой и Роном. Снова и снова в ушах стоял беспрерывный крик боли и страдающее лицо Сириуса. Руки уже привыкали к дрожи, а грудная клетка — к сдавливающему чувству, словно из лёгких постепенно выкачивали воздух.       Собралась небольшая компания: Гарри, Гермиона, Рон, Джинни, Луна, Невилл. Они решили пробраться в кабинет директора, пока там никого не будет, и переместиться в министерство. Ночь. Тишина. Пустота. Шаги компании раздавались гулким эхом по коридорам. Они обошли все места, похожие на те, что были в ведении. Оставался зал Отдела тайн. Одна из комнат была похожа на ту, где держали Сириуса. Множество стеллажей с шариками, наполненными густым дымом, на основании которых были прикреплены записки. Один такой шарик, по-другому пророчество, привлекло внимание Гарри. На бумажке было написано её имя и имя Волан-де-морта.       Тут же появились чёрной дымкой Пожиратели смерти и окружили компанию. Напротив Гарри возник отец Драко, Люциус Малфой. Он стоял и протягивал к ней руку.       — Отдай нам пророчество, Поттер, и все уйдут целыми.       Отдать пророчество? Что это такое? Где Сириус?       — Если я его отдам, Вы отпустите Сириуса и всех остальных?       — Конечно.       Никого тут не было. Это ловушка. Гарри улыбнулась и кинула пророчество на пол. Оно разлетелось на мелкие кусочки, а дымка рассеялась, как пар. На неё тут же напал Малфой, но Гарри успела отбиться.       Тут же появился Орден Феникса, и в их числе Сириус, целый и невредимый. Они отбивались от Пожирателей, битва переместилась из Отдела тайн в атриум министерства магии. Членов Ордена и Отряда Поттер было больше, чем Пожирателей, они даже выигрывали, но тут появился сам Волан-де-морт. Он раскидал всех из Ордена и стал медленно приближаться к Гарри. У него на пути появился профессор Дамблдор.       Это была битва, достойная войти в легенды. Такой мощи Гарри никогда не видела, от чего она впервые испугалась: как она сможет победить Волан-де-морта? Она и близко не стоит с могуществом профессора.       В момент накала появился Корнелиус Фадж, министр магии, который на протяжении всего учебного года обвинял Гарри и профессора Дамблдора во лжи. Теперь он всё видел своими глазами.       «Он вернулся».       Волан-де-морд пустил последнее заклинание и исчез с поля боя со своими последователями, оставив всех в немом шоке.       Переведя дух, Гарри бросилась в объятия Сириуса.       — Хвала Мерлину, с тобой всё хорошо! Как же я перепугалась.       — С тобой всё в порядке? Цела? — Он осматривал её внимательно, пробегаясь по ней глазами. — Никогда так больше не делай! Я с тобой скоро поседею.       — Где эта идиотка? — крикнул Джордж, ища Гарри.       — Он меня убьёт, — прошептала Гарри и спряталась за Сириусом.       — Ты хочешь, чтобы я его опередил?       — Мне всё равно. Я рада, что ты цел.       Она обнимала его со спины и чувствовала, что всё позади.

***

      Сириус никогда не был таким серьёзным.       — Почему ты отправилась за мной? Почему не дождалась ответа от профессора Макгонагалл? Это на тебя не похоже.       — Я пошла за тобой, — пыталась оправдаться Гарри.       — Глупая.       Диссонанс стрельнул в голову из ружья. «Глупая». Почему? «С тобой всё в порядке?» — он переживает и любит? «Почему ты отправилась за мной?» — раздражённо, будто ненавидит её, отрешается от её внимания и беспокойства. Что всё это значит? Как Сириус к ней относится? Сомнение противной змеёй сдавило горло, скользя по плечам и оставляя после себя склизкий неприятный след. Негодование, непонимание, растерянность. Гарри с открытым ртом смотрела, точно громом поражённая, то на Сириуса, то на Ремуса, ожидая новых неприятных слов.       — Боялась, что тебе причинят вред, сделают больно, убьют. Знаешь, сколько раз мне снилось, что ты умер? Миллион! Почти каждую ночь! И как это — понимать, что вот-вот случится то, чего ты так боялся? Я видела боггарта в прошлом году, он принял облик твоего трупа. Со дня смерти Седрика я не могу нормально спать, мне снится твоё мёртвое лицо, залитое кровью. И ты говоришь, что я глупая, потому что не усидела на месте? Да я готова была душу свою отдать, лишь бы ты не мучился! После змеи и мистера Уизли я думала… Что это правда.       Повисла пауза.       — Нет, Сириус, она сделала ровно так, как сделал бы ты, — рассудил Ремус и посмотрел на Сириуса исподлобья. — И Джеймс.       — Кстати, я хотела поговорить об отце. — Тугой узел затянулся в животе, давая спазм. — И профессоре Снейпе. Я видела его воспоминания и видела, как вы с ним обращались.       Сириус раздраженно фыркнул и будто отмахнулся от слов крестницы, небрежно качнув рукой.       — А ты знала, что у них взаимная неприязнь была потому, что Нюниус был влюблён в Лили?       — Что? — Гарри покачала головой. — И всё равно. Какая разница? Вы могли вести себя гораздо лучше. Хотя кто я, чтобы тебе об этом говорить.       — Ты всегда будешь защищать убогих, Гарри? — Сириус устало сел и скрестил руки на груди.       — Я защищаю тех, кто в этом нуждается. Ты думаешь, я побежала за тобой, потому что мне «было скучно»? Нет. Это твоя позиция, твоё поведение. Я делаю что-то, потому что считаю необходимым. Меня никто не воспринимал всерьёз, поэтому и пошла.       Он пропустил неприятное замечание мимо ушей, хотя Гарри заметила, что Сириуса это задело. Ремус молча наблюдал за их перепалкой и никак не вмешивался. Его позиция начинала злить. Гарри так хотела поддержки, хотела, чтобы Ремус сказал, что она поступила правильно.       — А если бы ты сидела и ждала, ничего не было, — сказал Сириус и устало потёр лоб. Ремус опустил голову, разглядывая руки.       — То есть ты обвиняешь меня в безответственности? — Гарри всплеснула руками. — Хотя сам бы поступил точно так же!       — Я взрослый человек, несу ответственность за себя и тебя, хоть мне это и не нравится.       Воздух выбило из лёгких моментально. Такие простые слова, а такие колючие, причиняющие огромную боль, раздирающие шипами. Как любимый человек, за которого она была готова умереть сегодня и в любой другой день, мог сказать такое? Губы пожаты, ногти впиваются в ладони, брови нахмурены. Шрам запульсировал.       — Что… что ты сказал?       — Гарри… — лицо исказилось, словно он понял, что натворил. — Я не это имел ввиду!       — Ты больше не несёшь за меня ответственность. Мне есть семнадцать. — Гарри сняла фамильное кольцо Блэков, которое носила уже почти год, и бросила его на стол. — Больше не буду вам обузой. Мистер Блэк. Профессор Люпин. Всего доброго.       Громкий хлопок за спиной. Никаких сожалений. Да, вспыльчиво. Но ведь жутко больно и обидно. Самые дорогие люди, самый любимый — и так несправедливо, так неосторожно, так грубо. Будто он не знает, как она уязвима, как ей плохо. Как он ей нужен.       — Ты собираешься мириться с Сириусом и Ремусом? Они переживают.       Голос Гермионы звучал обеспокоенно. Прошла неделя после ссоры. Гарри всё ещё жила в замке, прячась от Амбридж у профессора Макгонагалл и иногда навещая Гермиону и Рона. Домой возвращаться не хотела, а в школе она не училась — жаба всё-таки выхлопотала для Гарри кипу бумаг на отчисление.       — Переживут и без меня, — не отрываясь от книги, сказала Гарри. — Я доставляю слишком много хлопот.       — Но это не так, — вздохнула Гермиона и села рядом. Все ушли на обед, и они остались вдвоем в комнате, не опасаясь, что кто-то их услышит.       — Нет, Гермиона, это так. — Она со злостью швырнула учебник по зельеварению. — Вспомни все годы нашего обучения: в первый я влезла в расследование тайны о философском камне, в третьем со мной бегали, потому что думали, что на меня охотится Блэк, в пятом вылезла змея, за которой мне обязательно надо было бегать с мечом, в прошлом году меня забросили в Турнир, а в этом я сражалась с Амбридж и потащила всех в министерство из-за ложного видения. Я всем не даю спокойно жить. Даже сейчас я злюсь на Сириуса, хотя не обижена ни на него, ни на Ремуса, но не могу снова с ними общаться. Потому что они общаются не со мной, а с призраками. Я вижу их взгляды. О, это тихий ужас. Хуже только случаи, когда кто-нибудь начинает говорить, как я похожа на мою маму. Мне больно! Что мне делать с этим сравнением? Что оно значит? Я её не знала! И почему все думают, что я правильная? Понимающая. Удобная. Ангел просто! Но кто поймёт меня? Кто мне скажет «будь собой»? Почему вокруг меня происходить какой-то ужас и почему я должна себя вести так, будто всё в порядке? Почему во мне постоянно видят призраков родителей? Я! НЕ! ОНИ! Не верю, что кто-то искренне меня любит.       Из-за последних слов Гарри упала и зарыдала. Гермиона обняла подругу и поцеловала в макушку. Лишь мысль о том, что Сириус не любит её и играет чувствами, как кот клубком, приносила ей невыносимую саднящую боль, как от огромной раны оторвать только что затянувшую корочку. Руки дрожали, а сердце сдавили холодные острые сети. Вспомнился серебряный нож, подарок Сириуса перед отъездом в школу в прошлом учебном году. Ощущения ровно такие, будто из груди у Гарри торчал подарок близкого человека, вонзённым им же, а Гарри, держась за рукоять с узором, проворачивала лезвие внутри.       — Тебе страшно и обидно. Это чувство нормально, совершенно нормально быть потерянным. Ты себя обязательно найдёшь. И я тебе помогу. Часто с тобой происходят вещи, в которых ты не виновата, но те решения, которые ты принимаешь, были правильными. Я бы поступила так же. Ты осмелилась противостоять открыто Амбридж, в то время, пока тебе мало кто верил о возвращении Волан-де-морта, терпела всё, что эта жаба с тобой делала, ты доказала свою правоту. Ты защищала крёстного и, беспокоясь, отправилась за его спасать, сражалась с Пожирателями вместе с отрядом, который сама обучила за год новым заклинаниям. Ты сильная, смелая, добрая, невероятная. Совершенно нормально быть разбитой сейчас, ты долго это копила, но не позволяй кому-либо растоптать тебя. Ты Гарриет Джейн Поттер, сильная волшебница, умная девушка с большим сердцем и широкой душой. Ты — это ты. И мы тебя любим.

***

      В этот же вечер было последнее занятие у профессора Снейпа. Гарри никак не могла сосредоточиться: глаза резко расфокусировались, она думала о своём. После ссоры с Сириусом размышления о его словах не покидали голову, и, возможно, их уже видел Снейп. Но было всё равно. Будто что-то существенное ускользало от угасающего огонька в глазах. И вдруг всё встало на свои места.       — Вы посылали мне лилии? С самого первого дня в волшебном мире цветы были со мной, и я не смела приблизиться к разгадке. Почему Вы их отправляли, профессор?       Снейп горько усмехнулся. Она знала ответ, но хотела услышать от него хоть что-то. Опровержение, агрессию, оскорбления, что угодно, только не…       — Ну как же. Это так очевидно. Ты не глупа, Гарри, подумай.       В глазах стояли слёзы.       — Это из-за мамы. — Гарри провела дрожащей рукой по лбу, а нервный смешок сорвался с губ. — И почему всё крутится вокруг неё? Только я подумала, что это для меня, наивно подумала, что заинтересовала кого-то, как личность. Но я снова алтарь. Алтарь памяти моей матери. Хотя, как вообще можно было подумать, что цветы мне, раз меня никто даже не знал. Никто не знал меня настоящую и не знает.       Девушка подняла сверкающие от злобы глаза с застывшими слезами, как на кончике зажженной восковой свечи, и посмотрела на профессора. На его бледном, озарённом холодным светом лице проступило сожаление.       — Я передам матери, как все сильно её любят, когда встречу.       Гарри вылетела в коридор. Бродя по подземелью, она искала укромный угол, чтобы успокоиться. Наконец, ей подвернулся рукав, в котором часто прятались студенты. Проскользнула туда и очутилась в туалете. Увидев своё бледное встревоженное лицо с серыми пятнами возле пульсирующего шрама, она закричала и закрыла лицо руками. В зеркале даже она видела не себя, а кого-то другого. Мать, отец, все смешались, и в итоге она — памятник. Не человек, а нечто иное. Подвергнутая такому влиянию призраков, преследовавших Гарри, она не могла больше себя видеть. Размахнувшись, она крикнула и ударила кулаком в отражающую гладкую поверхность. Звон. Рука в крови. Но этого мало. Гарри потянулась за осколком и поднесла к запястью. Страшно. Кисти дрожали, а зубы предательски стучали. Швырнула осколок к остальным. Достала палочку, направила на руку, в предплечье, взмахнула.       — Сектумсемпра! — сказала она и почувствовала, как жгучая боль пронзила левое предплечье. Второй удар пришёлся по правой руке. О пол бились красные капли, звеня как колокольчики. Гарри подошла к зеркалу. Руки по локоть словно в багровых перчатках из водорослей. Боль уже сложнее сдерживать, как и крик. Третий удар она направила в живот.       От силы последнего заклинания она вскрикнула и упала на пол, прямо на осколки. Боль в спине казалась лёгким покалыванием на фоне того, как разливалась кровь и резалась плоть. Тело парализовало. В голове лишь мысль: «Сейчас всё закончится». Гарри закрыла глаза. Она провалилась в пустоту. В пустоте «никак». Тебе небольно и нехолодно. Этим и хорошо в пустоте, ты не чувствуешь ту боль, от которой так яростно бежал. И даже страшнее боль душевная, раз человек сознательно причиняет себе боль физическую.       Что-то било по щекам. Ощущалось как касания, а звуков не было. Нечётко, смазано, точно в бреду, Гарри увидела тёмные глаза и спадающие тёмные волосы.       — Сириус? — она и забыла, что у него глаза серые, как бесцветное небо, заволочённое тучами, а волосы кудрявые.       — Упаси Мерлин, — пробурчал низкий голос. — Поттер? Ты меня слышишь?       — Профессор? — едва ли она действительно узнала того, кто её тряс, скорее на автомате сказала, уже не осознавая ничего.       — Идиотка! Какая ты идиотка, Гарри!       Но она уже не слышала. Лишь неразборчиво и отрывисто болтала.       — Упала… Хотела отдохнуть… Просто устала… п-просто устала… папа, отведи меня к маме.       Казалось, её на руках держит папа и зовёт с собой туда, где уже нет ничего страшного. Комната закружилась, и Гарри провалилась в пустоту. Долгое свободное падение. Резкий выход, словно спина столкнулась с сопротивлением. Её за руку держал Сириус, она висела над пропастью, угрожающе соскальзывая.       «Отпусти меня!» — кричала Гарри.       «Не могу! Ты совершаешь ошибку! Есть те, кто любят тебя такой, какая ты есть, ещё можно всё исправить. Мы не можем отпустить тебя».       Из-за его спины показались Ремус, близнецы, Гермиона, Рон, Джинни, Луна, Тонкс, профессор Макгонагалл, профессор Снейп, Хагрид, мистер и миссис Уизли, Чарли, Билл, Флёр, профессор Дамблдор, Драко. Все они будто держали её за руку, не давая упасть.       «Я больше так не могу! Я слабая! У меня нет сил, желания!»       «Ты не слабая, ты просто устала, — сказал Сириус. — Позволь нам тебе помочь».       Рядом почувствовалось чьё-то присутствие. Гарри оглянулась. Тут же были её родители.       «Милая, мы знаем, что тебе тяжело, страшно и больно, что ты злишься на нас. Но это не значит, что твоя история закончилась, — мама заправила волосы дочери за ухо. — Всё только начинается. Тебе нужно лишь приложить капельку усилий, раскачаться и оттолкнуться».       «Мы в тебя верим и знаем, что ещё нескоро встретимся, потому что ты очень сильная. Ты наша дочь, мы тобой гордимся и любим тебя. Со временем о нас забудут, останешься лишь ты, твои поступки и качества, твоя сильная личность. А юность всегда и у всех трудная. Осталось только раскачаться и оттолкнуться. И тебе помогут хорошие люди, по-настоящему любящие и переживающие».       «Я не хочу, чтобы вас забывали, — дрогнувшим голосом сказала Гарри. — Но я хочу, чтобы меня воспринимали отдельно. И это будет, но, видимо, не сейчас».       Родители улыбнулись и, взяв дочь за плечи, стали невесомо её подталкивать, чтобы та раскачалась. Наверху Гарри встретила глаза Сириуса, и больше ничего её не могло остановить. Начало положено. Раскачавшись, она схватила свободной рукой край обрыва, а ногами достала до скалы. И оттолкнулась. Самое страшное — начать. Будет нелегко. Все эти мысли разом не улетучатся, проблемы не решатся, но постепенно, раз за разом, шаг за шагом, она придёт к цели. И глаза серого неба обещали ей всё. Ни больше ни меньше.       Моргнув, Гарри очутилась в пустоте. Снова. Вокруг дементоры. Они протягивали пустые руками, выпуская холод. Озноб пробежался по коже, а из груди стали выбиваться искры. С каждым разом их становилось всё меньше, огонь гас на глазах. Дементоры окружали, сковывая в кольцо. Паника. Страх. Глаза бегали от одного капюшона к другому. Ничего. У них нет лиц, нет искажённых злобой гримас, только парализующий дар.       «Гарри!», — услышала она знакомый голос. Обернулась. Дементоры исчезли. Появилась дверь. Там жизнь, старая, счастливая, с прежней Гарри. Она покачала головой и отвернулась. И тут резко сорвалась. Начала падать. Воздух забился в лёгкие. Глаза расширились, вглядываясь в черноту пустоты. Как далеко дно? И как больно падать? Не больнее чем летать? Как это «умирать»? Развернувшись спиной, Гарри зажмурилась. Вот сейчас всё и закончится.       Она ударилась обо что-то жидкое, похожее на воду, но более вязкое. Открыла глаза. Чего точно Гарри не ожидала увидеть, так это палату лазарета. Всё тело болело, особенно до сих пор пульсировало сердце в спине, животе и руках. Рядом с кроватью справа сидела Гермиона, слева — профессор Макгонагалл, напротив стояли профессор Снейп и профессор Дамблдор и о чём-то шептались. Сфокусировавшись на лице Гермионы, Гарри заплакала. Тихо, бесшумно.       — Вы нас не на шутку напугали, — сказал Дамблдор, заметив, что Гарри открыла глаза.       Пауза. Никто не знал, что говорить. Гарри перевела взгляд на Снейпа.       — Зачем Вы меня остановили? — дрогнувшим голосом спросила она.       Маска безразличия треснула. Он посмотрел на девушку так, словно увидел что-то разбитое, поломанное, жалкое, вызывающее сочувствие.       Со-чувст-вие. Гарри ненавидела в тот момент эти три слога. Ей всё равно, если бы обо всём узнают. С Сириусом и Ремусом она в ссоре, Рона и Джинни она не видела, как и всех остальных. Джордж заваливал её письмами, но и ему ответить нет сил. И что она скажет? «Я больше так не могу, хочу уйти». Так он не поймёт, никто не поймёт. Пребывая словно в вакууме своих размышлений о тленности и мрачности, о разочарованности и боли, Гарри не замечала, что происходило вокруг, а если и замечала, то быстро забывала.       Каждый вечер приходила Гермиона и что-то рассказывала. Однажды она сказала: «Рон и Джинни рвутся к тебе, но я запрещаю им приходить. Ремус тоже хочет зайти, но не решается. Сириус узнал и разгромил половину дома на площади Гриммо. Люпин его еле отговорил, он хотел приехать». Раз в неделю приходила профессор Макгонагалл и предлагала различную помощь. Гарри кивала и отвечала невпопад. Что резало больше всего: на тумбе не было лилий.       Нещадно летели дни. Гарри лежала в лазарете уже три недели. Никакие микстуры, никакие слова не могли затянуть те душевные раны, которые ей нанесло время и общество, близкие люди и незнакомцы, и прежде всего она сама. Вспоминая все последние года, она хотела забыть всё, выпив что-нибудь и попросив испытать на ней «обливейт». Гарри просто лежала, мало ела, три-четыре раза за день переворачивалась с одного бока на другой и меняла сторону подушки, когда та становилась невыносимо мокрой. Слёзы лились без истерик, без остановки, словно кран с водой забыли перекрыть. Внутри пусто, будто дух переломился с громким хрустом. Безразличие и всепоглощающая боль, переплетаясь, парализовали разум и чувства. Либо пустота, либо жуткая боль, от которой никуда не деться. Только кричать. Сон почти пропал, а если и удавалось задремать, то Гарри быстро просыпалась от своих же криков. Жутко болели только-только затянувшиеся шрамы.       На краю пропасти дул ветер и срывал одежду, выталкивая в бездну. Физическая боль ещё давала понять, что Гарри жива. Как долго ей хотелось, чтобы всё прекратилось. Ничто не волновало: ни будущее, ни прошлое, ни настоящее. Что там планировали одни, хотели другие, ждали третьи — она давно поняла, что не принадлежит себе. Тяжелое бремя ответственности сломало позвоночник, и Гарри рухнула, переломав кости. А они зарастают долго, болезненно, даже с зельем.       Три недели пустоты и боли, боли и пустоты. В одно утро Гарри открыла глаза: в окно бил тёплый солнечный свет. Она нахмурилась и огляделась. На тумбе стояла ваза и лежало несколько конвертов. Девушка отвернулась. Ей всё равно, кто писал и что прислал. Это попытка зашить рану невидимыми нитками. О каком доверии может идти речь, когда все ею пользовались? Её добротой, её справедливостью, её непредвзятостью, её любовью, её возможностями, её наивностью, ею самой. Хотелось умыться, настолько грязно и использовано Гарри себя чувствовала. Тереть кожу до скрипа, чтобы отмыться от позора и той маски, которая срослась с ней за то время.       Когда всё пошло не так? Когда наступила точка невозврата? Когда впервые ею воспользовались, обманули доверие и любовь наивного молодого сердца? Хоть кто-то любил Гарри по-настоящему? Слёзы снова заструились по щекам, обжигая кожу. Из-за того, что она лежала на левом боку, слеза из правого затекала по переносице в левый. Нос заложило, губы высохли от дыхания. Неприятно. Гарри нащупала сквозь рубашку повязку на животе. Там, под ней, зияла дыра. Халатность её и людей вокруг. Вечное напоминание о слабости. Позор. Руки скользнули по предплечьям, нащупав твёрдые нити затянувшихся порезов. Эти шрамы будет сложнее всего прятать, если придется, конечно.       Близость смерти и дыхание безысходности, повеявшие в это утро настолько отчётливо, насколько только возможно, перевернуло всё в животе. Тошнота подкатила к горлу, словно в Гарри куча таблеток. Поджав к себе ноги, она лежала и думала: «И как же дальше?»       Если возник такой вопрос, то пациент скорее жив, чем мёртв. Далеко, очень далеко от нормальной жизни и счастья, но не на острие ножа, на котором он был три недели назад. Страшно. Жутко. Дрожь пробила тело лишь от одной мысли, сколько всего предстоит перед возвращением в мир живых. И никого рядом.       Гарри вспомнила о конвертах на тумбе и вазе. Несколько раз вдохнув и выдохнув, успокаивая сердечный ритм, она повернулась. Лилии. Как ножом по сердцу. Теперь они огненно-рыжие с тёмными крапинками. Красивые, но точно мёртвые. Рука взяла стопку писем, глаза пробежались по конвертам. Миссис Уизли. Джинни. Рон. Снейп. Ремус. Джордж. Сириус.       «Милая Гарриет,       Как ты себя чувствуешь? Профессора нам рассказали, что с тобой случилась неприятность, и ты теперь в лазарете. Мы все очень переживаем и надеемся, что ты скоро поправишься! Если нужна какая-то помощь, напиши, пожалуйста, мы всё сделаем!       P.s. тебе должны передать свитер и пирог, обязательно надень свитер (в лазарете всегда прохладнее, чем в других частях замка) и съешь пирог. Не перепутай!       Целуем, миссис и мистер Уизли».       «Гарри,       Нам сказали, что ты заболела очень заразной оспой, от чего ты очень плохо себя чувствуешь. Нам запретили приходить, хотя мы и очень хотели, правда! Надеюсь, ты идёшь на поправку и совсем скоро вернешься в наши стройные ряды! Рон стал временно капитаном, и он очень важно расхаживал по полю во время тренировок, как петух перед курицами. На прошлой неделе мы играли со Слизерином, выиграли с разрывом в десять очков. Если бы ты была ловцом в том матче, то обыграли их на все сто! Жутко скучаем!       С любовью, Джинни       P.s. Луна передает привет и пожелания скорейшего выздоровления».       «Гарри,       Скажу честно, я не умею писать письма в таких ситуациях, да я бы и в живую мало что мог бы сказать. Всем говорят, что ты болеешь оспой, но Гермиона тайком мне рассказала, что случилось. Я никому не сказал, даже Джорджу, хоть он и очень сильно просил. Надеюсь, тебе сейчас лучше. Мы бы не смогли потерять тебя, такого хорошего друга. Я бы не смог потерять лучшего друга, Гарри. Благодаря тебе мы обязаны многим: нашим приключениям, нашим разговорам, моим отношениям с Гермионой. Если бы не твоя проницательность тогда на Святочном балу, так бы я и сидел как дуб и ждал чего-то. А теперь у нас уже полтора года всё хорошо. В последнее время мы стали реже общаться, и я даже злился на тебя, думал, ты зазналась, сделалась «крутой», хотя ты всегда была крутой. И только сейчас понял, что тебе было плохо, и я не помог тебе, не поддержал, как ты всегда поддерживала меня. Когда ты найдёшь в себе силы выйти из лазарета, мы будем стоять и ждать тебя, чтобы подставить своё плечо, как ты всегда подставляла нам своё.       Твой лучший друг, Рон».       «Мисс Поттер,       Гарриет.       Не думал, что напишу что-то подобное, но меня вынудили обстоятельства. Ваш поступок был нелогичным, совершенно глупым, но Вас можно понять. Вам столько раз разбивала сердце несправедливость жизни. Но пытаться убить себя — не лучшая благодарность родителям. Все столько времени тратят на Вас и Вашу особу, что довольно эгоистично пытаться свести все их на нет.       Кажется, я не за этим писал изначально. Всё наладится. Вы и не вспомните через много лет об этом, если только боль не вопьётся в кости и не будет преследовать Вас всю жизнь. Да, я не умею поддерживать. Это, кажется, заметно.       Ваша мама мне и правда была дорога, ровно так же, как знаете, я ненавидел Вашего отца. Но Вы… Вы нечто среднее, возможно даже больше в Вас Лили, но Вы лучше её, гораздо. Иногда Вы слабо похожи на своего отца. И это лучшая похвала, которую можно от меня услышать. Не хотел задеть цветами и какими-то словами, я жёсткий человек и совершенно не в моих правилах быть чутким и понимающим, какая Вы.       Вы сильнее, чем Вам самой кажется. Держитесь.       С уважением, профессор Снейп».       «Наша дорогая и милая Гарри,       Мы все очень переживаем. Немногие знают, что произошло на самом деле, но кто знает, тот готов разделить твои переживания и страдания с тобой, лишь бы не нести тебе такой тяжёлый груз. Все, кого ты считаешь друзьями, готовы прийти на помощь в любую минуту по одному твоему слову. Понимаю, как тебе сейчас тяжело. Ты столько сил потратила за это время, настоящая героиня. Не каждый на твоём месте вынес бы и половину того, что ты пережила. От того и ценно то, что переживаешь — это закаляет и делает только сильнее.       Подумал, ты будешь рада узнать, что я и Тонкс решили пожениться. Она шлёт тебе поцелуи и объятия, и все мы ждём твоего возвращения. Крепись, ты всё сможешь!       С огромной заботой, Ремус и Тонкс».       «Гарри,       Мама сообщила, что ты заболела. Надеюсь, что ты совсем скоро поправишься. Не знаю, читаешь ли ты мои письма, совсем не знаю, почему не отвечаешь, но ничего страшного, я подожду. Вернёшься скоро домой, мы встретимся, на выходных прогуляемся, и ты от всего отвлечёшься, постепенно восстановишься. Все тебя ждут.       Фред хотел послать тебе сиденье от унитаза, как на первом твоём курсе, но я отговорил его. Надо что-то поинтереснее. Как придумаем, ты обязательно получишь наш подарок.       С нетерпением ждём встречи, твои Джордж и Фред».       «Детка,       Жутко переживаю за тебя. Как ты? Не мог найти себе место, хотел сорваться, примчать в школу, но меня все, кто мог, останавливали. Надеюсь, ты не подумала, что мне всё равно. Мне не всё равно. Я люблю тебя. Не как часть Лили или Джеймса, не как их дочь, а как умную и сильную девушку. Ты невероятна, я никогда таких не встречал, хоть и встречал очень мало похожих на тебя. У нас новостей немало. После признания министром возвращения Волан-де-морта, все в Ордене крутятся как белки в колесе. Амбридж отстранили от должности в министерстве, теперь никто не знает, где она. Подумал, тебе будет приятно узнать, что ты её победила. Твоя сила духа и проделанная за этот год работа стоит всех наград и благ, какие ты получишь в будущем. У тебя вся жизнь впереди, длинная и красочная. Надеюсь, ты вернёшься в строй. Если и не скоро, то я тебе помогу, поддержу во всём. Кажется, профессор Дамблдор обо всём догадался (он, старый проказник, после моих высказанных опасений по поводу твоего здоровья как-то подозрительно мне подмигнул). Но бояться нечего, он, вероятно, один из тех, кто никогда никого не осудит.       Не говорю про плохие новости, их немного и не такие важные, как твоё восстановление. Если решишь не сдавать в этом году ЖАБА, ничего страшного, сможешь сдать потом. Да и это вовсе неважно, ты обладаешь огромным потенциалом, тебя возьмут на любую стажировку, куда захочешь. Не захочешь работать, пожалуйста, это не обязательно. Главное — ты и твоё здоровье.       P.s. как вернёшься, мы обязательно съездим в путешествие, чтобы проветрить твою уставшую голову.       С большой любовью, твой Сириус».       Гарри закрыла глаза. Шаг за шагом. Миллиметр за миллиметром. Сил совсем нет, но есть те, кто ей поможет, кто её любит. Она справится. Тревога постепенно рассеивалась, дышать стало немного легче, словно с рёбер отвязали груз грамм в пять, но всё равно чувствовались малейшие изменения. Она снова посмотрела на огненные лилии с тёмными крапинками и улыбнулась. Впервые за долгое время.

***

      Совсем скоро профессор Макгонагалл сообщила, что Гарри восстановили в школе, ей стоит начать готовиться к ЖАБА, если она хочет, конечно, а профессора Амбридж заменил профессор Люпин, которого с радостью встретили практически все студенты. Девушка слабо улыбнулась. Ремус и правда прирождённый учитель, таких мало, и жаль, что общество настроено против оборотней, из-за чего её близкий друг не может работать по призванию. Ещё профессор поделилась тем, что замок укрепляют, то есть ставят новую защиту. Директор распорядился сразу после новостей в газетах о возвращении Волан-де-морта. Вспоминая змеелицего, Гарри вздрагивала и судорожно искала успокоительное. Будущее, в котором ей предстояло «побороть величайшего волшебника десятилетия», казалось вовсе не радужным. Однако надо сконцентрироваться на настоящем.       Словно в энергосберегающем режиме Гарри сдавала экзамены. К сожалению или счастью, многие преподаватели и наблюдатели видели её измождённый вид, знали большую часть истории и ставили хорошие баллы, спрашивая при этом минимум. Из-за такого отношения Гарри чувствовала себя ужасно. Все сдавали ЖАБА как положено, и лишь одной ей, избранной, делали поблажки. Отвратительно ещё осознавать, что приложить больше усилий она не могла: если на экзамене она делала сверх своей новой нормы, то весь следующий день проводила в лазарете с бодрящем зельем и в слезах.       Почти все экзамены сданы, а девушка постепенно приходила в себя. Она оставалась угрюмой, мало говорила и ела, мало ходила, больше сидела и смотрела в одну точку, думая о своём. Друзья по мере сил старались вывести её из состояния спячки, но Гарри, как глаза покойного, не реагировала на свет. «И это наш герой?» — шептали раздражённо по углам недовольные. А ей всё равно. Пустота ещё зияла дырой, чёрная и глубокая, как смертельная рана. И только Гарри стала оправляться, как вновь она получила удар судьбы, теперь мощнее и болезненнее.       В тот вечер Гарри была у профессора Дамблдора. Они говорили о будущем, о её восстановлении, профессор отвечал на волнующие вопросы об экзаменах, о дальнейшей деятельности Ордена и всех, кто будет сражаться против Волан-де-морта. Уже никто не сомневался, что близилось нечто страшное. В начале года из Азкабана сбежали Пожиратели, и Дамблдор был уверен, что совсем скоро последуют активные действия. Никто в этом не сомневался, в том числе и Гарри.       Медленно затягивающиеся шрамы ещё давали о себе знать, но с каждым днём уверенность Гарри росла. Она убеждалась, что в её ранах кроется огромная сила, как и в поддержке любимых. Лицо немного преобразилось: не было больше мертвенно бледным, лишь слегка измученным, глаза немного смягчились, а худоба, обострившаяся за месяц практически голодовки, постепенно исчезала.       Профессор рассказал, почему он игнорировал Гарри в этом году. Так он пытался «отгородиться» от Волан-де-морта, который мог свободно проникать в её сознание. Даже сейчас это было опасно: Тёмный лорд набирал силу, и ментальные блоки, выставленные девушкой, могли быть легко разрушены. Многие видения, несвойственные мысли, агрессия, злость — это чувства Волан-де-морта, которые довели её, несмотря на силу. Он манипулировал, посеял зерно сомнения, ненависти, боли, с которым Гарри не справилась. И теперь главное — избавиться от влияния и закрыть голову мощным щитом.       В коридоре послышался какой-то шум. Гарри обернулась, профессор взглянул в сторону двери поверх очков половинок. Шум повторился. Раздались крики.       — Гарри, вставай, — сказал Дамблдор и вышел из-за стола. Он осторожно взял ученицу под локоть и отвёл к портрету за своим стулом. — Присмотри за ней, и чтобы без глупостей. — И директор закрыл Гарри плотными шторами, не давая возможности её обнаружить.       В дверь громко постучали несколько раз. Гарри слышала, как Дамблдор снова сел. Вновь громкий стук и чей-то смутно знакомый голос. Хлопок.       — Мистер Малфой. Миссис Лестрендж. Чем обязан?       — Ты знаешь, Альбус, — сказал женский приятный голос. — Пора платить за своё могущество.       — Драко, опусти палочку, пожалуйста, — мягко сказал профессор.       Гарри зажала рот рукой, чтобы не издать лишнего звука. Она думала, что в кабинете его отец, но никак не сам Драко. Ей вспомнилось лицо его матери, перепуганное, встревоженное, поникшее, потерявшее часть той красоты, что была почти два года назад, когда Гарри встретила её на кубке мира по квиддичу.       Слышно, как встал из-за стола Дамблдор и прошёл к окну.       — Драко, всё ещё можно исправить. Тебе можно помочь.       — Не заговаривай ему зубы, Альбус. Мальчик знает, что делает. Давай, Драко, ты же хороший мальчик. Тёмный лорд поручил тебе такую честь, ты же понимаешь…       Послышались шаги: неуверенные в сторону окна и громкие, со стуком каблуков ближе к двери.       — Драко…— начал было Дамблдор, но его тут же перебил парень.       — Молчите! Как Вы не понимаете, я должен это сделать.       — Ты ничего не должен. Ты просто запутался, сбился с пути. Ты обычный мальчик. И тебе нужна помощь.       — Мне не нужна помощь. Я должен убить Вас, и тогда все мои проблемы решатся.       Дверь скрипнула, и кто-то ещё зашёл в кабинет. Медленные размеренные и знакомые шаги. Лестрендж что-то невнятно сказала, но ей никто не ответил. Мерный шаг прекратился. Зашуршала мантия. Неуверенные шаги стукнули пару раз о пол, приближаясь к столу.       — Северус… — сказал профессор тихо. — Пожалуйста…       — Авада Кедавра!       Звук разрезающего воздух заклинания. Хлопок. Со странным звуком что-то тяжёлое упало. Лестрендж стала прыгать и что-то радостно кричать. Совсем скоро она ушла. В кабинете было тихо, будто никого уже не было. Что случилось? Кто в кого кинул заклинание? Неужели кто-то убит?       — Ты как? — спросил низкой голос профессора Снейпа.       — Нормально, — отозвался треснутый голос Драко. — Не стоило. Я должен был сам это сделать.       — Твоя мать хотела, чтобы ты этого не делал.       — Волан-де-морт этого хотел, и я не мог его ослушаться. Теперь он меня убьёт.       — Тёмный лорд не будет разбрасываться своими сторонниками, особенно сейчас.       Торопливые шаги. Кто-то один остался. Гарри не знала, почему её крик не услышали. Она упала на колени. Судорога схватила плечи, заковывая в железные доспехи. Штора дёрнулась. Перед ней стоял профессор Снейп. Его лицо, серое, холодное, ничего не выражало.       — Вы убили его! Вы убили профессора Дамблдора! — крикнула она, схватив Снейпа за рукав. Тот с силой взял Гарри за руки, давя на шрамы. Из глаз брызнули слёзы, а из горла вырвался хриплый крик. Она упала на пол и забилась в угол, отодвигаясь от профессора и не смотря на него. — Если хотите убить меня, убейте!       Профессор стоял ещё какое-то время, а Гарри не смела поднять взгляда на него. Боль снова жгучей волной разлилась по телу. Она доверилась Снейпу, поверила ему, в его чувства к маме, всегда защищала его перед остальными, а теперь… Что теперь? Он убил профессора Дамблдора? И почему Гарри настолько наивна, снова попалась, снова поверила.       Ноги Снейпа развернулись и направились в сторону выхода, а девушка так и осталась сидеть в углу, прячась за шторой. Как можно осознать, что человек, который сидел тут буквально пять минут назад, разговаривал с тобой, поддерживал тебя, теперь не существует. И он не просто вышел из комнаты, он покинул мир, как обычно люди выходят из помещения.       А может ей показалось? Может, на самом деле это всё неправда? И Дамблдор просто аппарировал, улетел с фениксом? Спасся… Пытаясь унять дрожь, Гарри выглянула. В кабинете пусто. Едва разогнувшись, она почувствовала боль в животе, словно её снова поразило режущее заклинание. Она дошла до окна, у которого, как ей казалось, стоял недавно профессор.       Глаза опасливо глянули вниз. Рука сама закрыла рот, а тело чуть не перевалилось вслед за профессором. На земле лежала светлая фигура, распростёртая на земле. Вокруг уже начали собираться люди. Гарри протянула руку вниз, будто бы пытаясь коснуться земли, и едва не упала. Её успел перехватить Ремус.       Оказавшись в его объятиях, она не смогла сдержать слёз. Они градом хлынули вниз, капая на джемпер профессора, а губы затряслись. Профессор Дамблдор мёртв. И совсем скоро это докатится до сознания, станет неоспоримым фактом.       — Они… кого-то… ещё… убили..? — всхлипывая, спросила Гарри. Ремус не ответил. В его тяжелом молчании чувствовалась скорбь и боль. Неужели кто-то ещё?       Люпин помог девушке встать и выйти. Они шли медленно, словно Гарри повредила ноги, но от шока она не могла самостоятельно стоять. В коридорах лежали тела студентов, на полу яркими, вырвиглазными полосами словно ранами на теле ожившего Хогвартса, блестели цвета галстуков: красные, жёлтые, синие, зелёные. Бледное лицо с веснушками резко выделялось на фоне остальных. Лохматая рыжая копна, запятнанная кровью.       Гарри вскрикнула. Вперёд полетели две фигуры, чуть не сбив девушку и профессора. Каштановые кудри и рыжие волны. Гермиона, притянув к себе бездыханное тело Рона, захлёбываясь слезами, пыталась оживить его хлопками и поглаживаниями. Джинни сдавленно хрипела. Её плечи поразила крупная и частая дрожь.       Давящий, раздирающий крик. Словно нечеловеческий. Девушки были похожи на убитых горем сирен, взывающих к справедливости и духу моря. Только никто не отозвался. Гарри ошарашенно сползла по стене на пол. Люпин сел рядом и взял её за руку. Слёзы брызнули из глаз, как у куклы, на которую случайно наступили тяжёлым ботинком. Джордж пытался оттащить Джинни, Фред — Гермиону. На серых лицах близнецов застыл ужас.       Она знала это чувство. У всех долго перед глазами будет стоять поникшее лицо Рона. Оно будет являться в кошмарах, представать в середине разговора, возникать после замеченных предметов, напоминающих его. Точно так было и после смерти Седрика. В голову пришло ужасное сравнение: это как не взаимно влюбиться и видеть во всём и всех любимого, только сердце отзывается более ноющей, колющей, режущей болью; ты хочешь увидеть человека, но не можешь.       Звон в ушах застилал разум. Отрывки мыслей. Осознание смерти всегда тяжело даётся. Подумав о родителях Рона, Гарри снова не сдержала слёз. Как это?.. Рон больше никогда не улыбнётся, не скажет какую-нибудь глупость и не получит от Гермионы шуточный подзатыльник? Не обнимет подруг и не скажет, как ему, дураку, повезло с ними? Он больше будет восторженно рассказывать о квиддиче, о мракоборцах, о своих мечтах, мыслях? Куда же он делся? Ведь вот только днём он был здесь, они обедали в Большом зале, Рон и Гермиона в хорошем расположении духа, улыбались, а Гарри смотрела на них и чувствовала их счастье. До него можно было дотронуться, настолько оно, это самое счастье, было реально. Но что теперь? Что же дальше?       — О, Ремус… Что будет дальше? — сдавленно спросила Гарри, всё ещё смотря в сторону тел и друзей.       — Не знаю, Гарри. Это и страшно.