Увидимся утром

— Увидимся утром, Боунс! Кирк подталкивает его к выходу и хлопает дверью. Леонард, спотыкаясь, судорожно оборачивается, хватаясь за неё так поспешно, как он только может, но в тот самый момент, когда его пальцы стискивают дверную ручку, замок захлопывается. Джим лениво машет ему из-за стекла и разворачивается, возвращаясь в их комнату. Леонард торопится миновать освещённый коридор, пытается скрыться в тени, прежде чем его одинокую фигуру приметят хищники, шныряющие в темноте. Общежитие Академии Звёздного Флота — неподходящее место для того, чтобы быть пойманным после комендантского часа. Вот типичное Кирковское наказание, с горечью думает он. Обычные варианты вроде агонизатора или публичного траха — не для Кирка. Нет, он найдёт нечто такое, где мизерная вероятность благополучного исхода сделает конечное поражение ещё более мучительным. Пока Леонард осторожно крадётся по коридору, прижимаясь спиной к шершавой стене, он чувствует облегчение оттого, что опасность грозит ему лишь с одной стороны. Но он не может оставаться здесь и знает это, ему нужно найти убежище. Некоторые остаются снаружи после комендантского часа добровольно, но ни с кем из них Леонарду встречаться не хочется. Кадеты из числа наихудших скотов сбиваются в шайки по ночам. Те, кто готовится на командные должности, предпочитает творить жестокости тонко, точно, выбирая своих жертв, но отморозки, которых набирают для службы безопасности, те, кто становится пушечным мясом в имперских войнах, любят применять грубую силу перед своими дружками. Он бежит в медблок, гадая — может, удастся пробраться в лаборатории с чёрного хода. Чтоб Кирку сдохнуть нахуй за такое, чтоб ему провалиться в ебаный ад — по закону подлости все двери наверняка уже заперты. Вообще-то, Леонард оказал ему услугу! Убедился, что он быстро получит всю необходимую помощь после того, как его скрутила неожиданная аллергическая реакция. Но этот парень больше всего на свете ненавидел выглядеть слабым в глазах тех, кто должен ему служить. Так что награда Леонарду — этот маленький урок, осознать, какова была бы его жизнь без покровительства Кирка! Как он и подозревал, все двери медицинской школы закрыты. Он безнадёжно прикидывает, что делать дальше. Бояться приходится не только кадетов. Офицеры иногда заходят после комендантского часа, всякий раз в сопровождении охраны. Одинокого кадета, конечно, трахнут «ради его собственного блага, чтобы усвоил, чем заканчивается нарушение правил Академии». Или просто для развлечения офицера — а потом его отдадут охранникам как игрушку, с которой офицер уже закончил. Леонард попал под покровительство Кирка практически сразу, как только они познакомились в шаттле. Кирк, уже осознающий, что его проблемные физиологические особенности ставят его в уязвимое положение, пожелал заполучить себе талантливого, но послушного личного врача. Он успел занять высокое положение в иерархии среди новичков, отчасти благодаря своей фамилии, отчасти благодаря слухам о ярости камикадзе, которую он проявил накануне в баре. Он знал, что Леонард из себя представляет, ещё до того, как тот вошёл в шаттл, и забрал его фляжку, как только тот достал её. Кирк видел в его проблемах с алкоголем одновременно способ вознаграждать и контролировать его. Леонард рассудил, что предложение слишком опасно, чтобы от него отказываться, и может послужить к его собственной выгоде. В самом деле, это сделало путь Маккоя в Академии легче, чем он мог бы быть. Секс был вполне терпим, а Кирк, любивший свежее мясо, частенько оставлял Леонарда в покое. Кирк не любил делиться своими игрушками, зато любил доказывать своё превосходство над конкурентами, так что никто не пытался украсть его доктора. Но обратная сторона медали состояла в том, что Леонарда не было возможности заключить какой-либо ещё альянс. У него нет ни друзей, ни покровителей, к которым он мог бы обратиться. Он совершенно не представляет, куда пойти, где пережить эти семь часов темноты до подъёма. Он прячется в тени, ночная тишина словно дразнит его, его перепуганное воображение заполняет безмолвие шорохами, шепчущими об опасности, которые, возможно, на самом деле ничто иное как биение его собственного пульса. Тем не менее, опасность грозит не только со стороны персонала Звёздного флота. Никого не ненавидят так сильно на улицах Сан-Франциско, как имперских солдат. В ночном городе униформа Звёздного флота или даже просто военная стрижка — это смертный приговор. Гражданские сбиваются в банды в поисках безопасности, и для такой банды один из способов возвыситься над другими — пробраться в кампус и похитить кадета. Утром истерзанное, изуродованное тело с клеймом банды, облупленное догола, находят сокурсники. Маленькое любовное послание от городского люда. Пронзительный крик прорезает тишину и тут же грубо обрывается. Дрожащий Леонард думает, не послать ли Кирку сообщение с мольбой о помощи. Он уверен — почти уверен — что тот ответит, но это ещё сильнее ослабит его позицию по отношению к нему. Леонард может смириться с подчинённым положением, но будь он проклят, если позволит превратить себя в раба. Ему нужно справиться самому — по крайней мере, продержаться так долго, как только возможно. Он отчаянно пытается вспомнить хоть кого-то, кто когда-либо выказывал ему хоть малейшее расположение. Единственное имя, которое приходит на ум — капитан Пайк. Леонард говорил с ним лишь однажды, когда тот одобрял его зачисление. Леонард запомнил его только потому, что капитан остановил его, когда он был уже готов расписаться, взглянул ему в глаза и затем попытался отговорить. «Вы не из того теста, из которого делают офицеров Империи, — сказал он тогда. — Навыки и практика у вас уже есть. Уверен, вы можете найти себе более подходящее место». Но у Леонарда не было выбора. Единственной силой, которая ему казалась более могущественной, чем влиятельная семья Дарнеллов, отныне сосредоточившаяся на том, чтобы разрушить его жизнь по завету его бывшего тестя, был Звёздный флот. Так что он всё равно поставил подпись, и Пайк пожал плечами, отвернулся, больше не обращая на него внимания. На ступенях отреставрированного викторианского особняка, принадлежащего Пайку, Леонард колеблется. Ему везло, пока он пробирался через парк и крался через лес, окружающий офицерские дома — очень приятное место днём и смертельно опасное ночью. Ему уже казалось, что за ним, возможно, кто-то следит. Он не может разобрать, так ли это или всё дело в панике, но ему нужно найти приют — как можно скорее. Свет горит — значит, кто-то дома. Леонард медленно поднимается по ступенькам. Ему нечего предложить в обмен на защиту. Он слишком хорошо знает, что нельзя заключать сделку с пустыми руками, но Кирк обрубил ему все варианты выбора. Он неуверенно стучится в дверь. Он ждёт, понимая, что его сейчас, возможно, рассматривают через экран видеосвязи. Потом слышит, как щёлкает замок. Даже офицеры запираются на ночь. Его резко втягивают в холл, но дальше не пускают. — Что вы здесь делаете? — осведомляется капитан. — Это вина Кирка, — с горечью отвечает он. Строгого невозмутимого лица касается усмешка: — Как и практически во всём. Объяснитесь подробнее. У Леонарда нет в запасе никакой продуманной версии, которая укрепила бы его позиции. Он рассказывает правду. — И что я получу взамен, если соглашусь смириться с неудобствами и приютить тебя? Леонард безнадёжно пожимает плечами. — Всё, что хотите? Он отчаянно надеется, что капитан потребует его сексуального унижения, а не какого-нибудь ужасного медицинского опыта на ничего не подозревающем враге впоследствии. Тот факт, что Леонард уже делал это — и делает, когда у него нет другого выбора — не означает, что ему это нравится. К счастью, судя по тому, как задумчивый взгляд старшего мужчины скользит по его телу, секс сойдёт за достойную оплату. — Я хочу того, что ты ещё никогда не делал, того, что ты никогда никому не отдавал. Леонард глядит на него в ужасе. Ему почти тридцать, он на службе Империи, он прошёл через медицинскую школу. Как же может оставаться что-то, чего он никогда не делал раньше? Он знает, что в сравнении с некоторыми ему повезло. Его охранял отец, пока был жив, потом, когда Леонард женился, его защищал клан Дарнеллов. А теперь — Кирк. У Леонарда и близко не было разнообразнейшего сексуального опыта тех бедолаг, насильно взятых на службу Империи, у которых не было ни клана, ни покровителя — старшие кадеты передавали их друг другу, словно карточки для обмена. Но факт остаётся фактом: практически всё он делал хотя бы раз. Стало быть, то, что сейчас на уме у Пайка, должно быть воистину извращённым. — Тебя уже трахали, верно? Ну естественно. Это же Звёздный флот. — Тебе нравится? Леонард смотрит на него удивлённо. При чём здесь его чувства? Если верхний хочет, чтобы он стонал как сучка в течке, он это сделает. Если верхний хочет, чтобы он протестовал — он и это может. В любом случае, мыслями он будет далеко, вспоминая свои последние медицинские лекции. Трах — это просто одна из многих вещей, которые надо перетерпеть. Весь этот разговор по-настоящему нервирует его. Он вполне неплохо играет в игры, связанные с балансом власти, хотя и знает себя достаточно хорошо для того, чтобы понимать: в отличие от таких, как Кирк, ему приходится скорее прогибаться, нежели пытаться завоёвывать. Но вот сейчас он вообще понятия не имеет, каковы правила, куда Пайк хочет зайти в этой игре. И это делает его опасно уязвимым, будто кролика, которого лениво рассматривает волк — возможно, он голоден, а возможно, нет. Не имея представления о том, как играть в эту игру, он снова говорит правду: — Нет, мне это не нравится. — Что заставило бы тебя получить удовольствие? В голове у Леонарда всё путается. В Звёздном флоте никто не спрашивает, получаешь ли ты удовольствие. Вопрос так не стоит. Кого во всём мире может это заботить? Единственный интересующий их вопрос — что заставило бы тебя сделать то, что им нужно. Но проблема в том, что он знает, что заставило бы его испытать удовольствие. У него нет иммунитета к обаянию сильных мужчин, и в самые тёмные часы самых тяжёлых своих ночей он утешался жалкими фантазиями о том, что он действительно хотел бы испытать. Это его отвратительный маленький секрет, непризнанный, неосознанный. Ему хватает мгновения, чтобы изобразить на лице прежнее отстранённо-внимательное выражение и снова начать отрицать. Но мгновение — это слишком много. Он выдаёт себя — и тяжёлый взгляд Пайка ввинчивается ему в лицо. Жёсткий рот цинически кривится. — Стало быть, ты знаешь. Что ж, именно этого я хочу. Хочу, чтобы ты признался мне, что заставит тебя наслаждаться, полностью сдаться мне, вручить мне своё подлинное удовольствие. Сильная рука, быстрая, словно нападающая змея, сжимает его шею, большой палец неумолимо вжимается в горло. — И без обмана. Мне знакомы все шлюшьи уловки. Попробуешь меня провести — и я выставлю тебя за дверь, голого и связанного, чтобы охотники с тобой закончили. Понял? Леонард судорожно кивает, с трудом глотая воздух, чувствуя нарастающую панику. Он не может признать, чего хочет! Он будет уничтожен, станет посмешищем для всей Империи. Пайк испытает отвращение к нему и вышвырнет его в любом случае — возможно, и охотников сам позовёт. — А что, если… если это нечто, к чему вы не готовы? — заикается он. Пайк одаривает его холодной улыбкой, не затрагивающей выражение глаз. — Тогда войдёшь просто так. Проведёшь ночь в безопасности и уйдёшь, когда окончится комендантский час. В каком-то смысле это даже хуже — сознаться в своей грязной маленькой фантазии и увидеть такого мужчину, как Пайк, испытывающим бесконечное отвращение и отворачивающимся от него. Леонард колеблется, мысли мечутся, будто рыба, пытающаяся вырваться из сетей. Пайк сам предлагает ему путь к отступлению, направляясь к двери и вновь распахивая её. — Мы можем забыть об этом разговоре — и ты уйдёшь. Им обоим слышны пьяные вопли охотящейся банды, эхом отдающиеся в лесу, вопли множества голосов. Проглотив ком страха в горле, Леонард закрывает дверь. Выбор сделан. Он опускает взгляд в пол. — Мне нужно… Мне было бы нужно, чтобы кто-то… — Не «кто-то», — обрывает Пайк. — Я. Скажи мне, что именно тебе нужно от меня. И смотри мне в глаза, когда говоришь. Неудивительно, что этот мужчина известен своей утончённой жестокостью. Он настоящий эксперт в том, как добиться чьего-то унижения. Леонард смотрит ему в лицо. Непроницаемые серо-синие глаза холодно встречают его взгляд. — Мне было бы нужно, чтобы вы… прикасались ко мне нежно, обнимали бы меня. Пайк молчаливо ждёт. Без сомнения, он хочет услышать ещё. — Мне было бы нужно, чтобы вы… занялись со мной любовью. Его живот стягивает тугой узел стыда. В глазах влажнеет, и он сосредотачивает все усилия на том, чтобы держать их широко открытыми, чтобы не дать слезам скатиться. Пайк, ничего не говоря, подходит к нему, рука мягко касается уголка глаза Леонарда, заставляя капельки скатиться меж пальцев. Затем он подносит кончики пальцев к губам Леонарда. Маккой послушно открывает рот, ощущая солёный вкус собственных слёз. И затем, придерживая его рукой так, чтобы его рот оставался на месте, Пайк целует его, потрескавшиеся губы мягко прижимаются к его губам, горячий кончик языка дразняще скользит между ними, прежде чем начать неторопливое исследование. Маккою в своё время много чего совали в рот, но вот чей-то язык он ощущал редко. В поцелуях слишком много подлинного равенства, чтобы их любили в Империи. Как в тумане от удивления и растерянности, он кладёт руки на бёдра капитану, чтобы сохранить равновесие. Капитан отвечает ему, вжимаясь в него всем телом, одной рукой уверенно обхватывая его поясницу, другую протягивает поверх плеча, мягко накрывая голову Леонарда ладонью, зарываясь пальцами в его волосы. Язык дразнит его, предлагая проникнуть в чужой рот. Зачарованный, Леонард исследует шёлковую влажную внутренность, гладкие щёки, шершавый язык. Ему вновь не хватает воздуха, но теперь он уже не уверен, от страха или от возбуждения. С ним никогда раньше такого не бывало. Пайк оставляет в покое его рот, чтобы оставить след влажных губ на его щеке и внизу, у горла. Леонард откидывает голову в привычном жесте подчинения, но вместо укусов и царапин, какими в кампусе принято клеймить свою собственность, Пайк вылизывает впадинку за ухом и спускается вниз вдоль венки у него на шее лёгкими поцелуями. Когда Леонард осознаёт, что капитан действительно намерен выполнить то, о чём он просил, у него слабеют колени. Пайк отстраняется, чтобы поддержать его, и, даже не размыкая объятий, подталкивает его к двери, ведущей в небольшую, но уютную гостиную, где ярко пылает огонь в камине. Перед камином поверх широкого персидского ковра брошено покрывало из овечьей шерсти. Гостиная кажется удивительно домашней в сравнении со стерильностью кадетских общежитий. — Ложись на покрывало и жди меня, — приказывает он. — Сними ботинки и рубашку. Он подбрасывает дров в огонь, поворачивает регулятор центрального отопления и достаёт из ящика стола нечто похожее на большой тюбик качественной смазки. Леонарду вдруг снова становится страшно: что, если, даже притом, что его возьмут бережно, он не сумеет наслаждаться этим искренне и его изгонят из этого нежданного уютного рая? Беспокойство, должно быть, в какой-то мере отражается на его лице, потому что Пайк, также снявший ботинки и рубашку, устраивается рядом с ним и притягивает его к своей широкой волосатой груди. Тёплые, мягкие волоски чувствуются неожиданно и до странности возбуждающе. Когда он и Пайк целуются, он тайком потирается об эти волоски, дразня свои соски щекотными прикосновениями. — Тебе нравится, малыш? — с тихим смешком выдыхает Пайк ему в ухо. Уткнувшись пылающим лицом в шею Пайка, Леонард признаётся: — Да, сэр. Да, мне нравится, сэр. — Не «сэр». Крис. Зови меня Крис. Леонард потрясённо поднимает взгляд. К вышестоящим никогда не обращаются по именам. Даже Кирк настаивает, чтобы во время сексуальных игр его называли «сэр», готовясь к тому, чтобы однажды стать капитаном. — А ты Леонард, верно? Доктор молча кивает. Откуда капитан вообще знает его имя? Пайк толкает его лечь спиной на мягкую овечью шкуру, вытягивается над ним, опираясь на локти, в мерцающих отсветах огня его стройное тело отливает золотым. Леонард снова дрожит: это всё так далеко от его повседневной жизни, что каждое новое проявление нежности заставляет паниковать. — Тише, мой хороший, всё в порядке, — бормочет Пайк, поглаживая длинными пальцами его грудь, снова и снова обводя сосок успокаивающими движениями. Леонард привык к тому, что его соски грубо сжимают и выкручивают, знаком он и с зазубренными зажимами. С чем он точно не знаком, так это с прикосновениями тёплого языка, бережно играющего с ними, посасывающего их, пока они не затвердеют — и затем их обдаёт прохладный воздух. Его голова мотается из стороны в сторону на покрывале, он жадно глотает воздух. До него доносится тихое всхлипывание — должно быть, его собственное, ведь рот Пайка всецело занят тем, что проникает языком в его пупок. Ладонь уверенно, властно накрывает его ноющий член, и он резко толкается от неожиданности. — Думаю, нам пора перейти к делу, малыш. Я не собираюсь торопиться, но ты выглядишь так, как будто сейчас взорвёшься. Пайк расстёгивает ему брюки и спускает их до середины бёдер. Сквозь полуприкрытые веки Леонард смотрит вниз, туда, где капитан спокойно рассматривает его вставший, налившийся кровью член, уже сочащийся преэякулятом и подёргивающийся от желания. Пайк легонько дует на блестящую головку, давно оголившуюся от возбуждения, проводит пальцем вдоль пульсирующей венки внизу. Пайк — нет, Крис — смотрит на него. Маска безразличия исчезла, и привлекательное лицо Криса выдаёт его удовольствие. Он пошло подмигивает Леонарду и без предупреждения обхватывает ртом его напряжённый член. Подвижный язык вылизывает головку, подныривает под влажную крайнюю плоть. Зубы очень осторожно царапают чувствительное местечко прямо под головкой, и язык тут же зализывает его. Рот скользит ниже, горячий, и узкий, и неожиданный, головка плотно прижимается к задней стенке горла Пайка. Пайк отсасывает ему совсем недолго, прежде чем Леонард взрывается и по его телу прокатываются неконтролируемые спазмы, пока он рывок за рывком выплёскивает сперму капитану в горло. Горячий мягкий рот умело сосёт ему, пока он испытывает отголоски оргазма, и неожиданно накрывает его собственный рот, делясь с Леонардом его же семенем и вновь слизывая его. У потрясённого Леонарда мурашки бегут по коже. Офицеры никогда не снисходят до своих подчинённых. Таким, как он, вообще нечасто отсасывают, разве что доминант приказывает одному сабу отсосать другому, а поскольку Кирк не любит делиться своими игрушками, в таких делах у Леонарда мало опыта. Он вытягивается без сил на овечьей шкуре, и Пайк заканчивает избавлять его от одежды, раздевается сам, ложится рядом с ним, притягивая к себе Леонарда так, чтобы он положил голову ему на плечо, и тело капитана наполовину накрывает его тело. Это тоже шок — драгоценное тепло кожи, соприкасающейся с его собственной. Хотя нижнего можно раздеть, чтобы подчеркнуть свою власть, верхний редко обнажается. В мире, где всякий носит при себе то или иное оружие, нагота означает уязвимость. И для секса зачастую мало что оголяют, кроме необходимого — члена и дырки, чтобы насильно впихнуть одно в другое. Он с тревогой ждёт, что тёмная сторона их иллюзорного взаимопонимания вот-вот явит себя — насмешкой, болью, изгнанием — но ничего не происходит, кроме того, что длинные пальцы капитана тихонько поглаживают его влажные волосы. Он ощущает твёрдость, прижимающуюся к его бедру, но не похоже, чтобы Пайк торопился что-то с этим сделать. Леонарда несёт в потоке эндорфинов, и он задаётся вопросом, не перебросило ли его в какую-то сумасшедшую параллельную реальность. Любопытные руки Криса не останавливаются, перебирая его волосы, обводя изогнутый контур уха, мягко массируя напряжённые плечи или медленно, мало-помалу спускаясь вниз вдоль его спины. Постепенно приходя в себя, Леонард начинает собственное осторожное исследование, сначала — ладонями и потом, уже смелее, языком. Он очарован упругими мягкими кудряшками, покрывающими твёрдую грудь, окружающими розовые соски, которые он ласкает языком. Он прослеживает проворными пальцами дорожку волос, ведущую вниз, проводит ладонью по упругому животу, к собственному изумлению обнаруживая, что Крис боится щекотки в том месте, где низ рёбер переходит в спину. Всё это время они с Крисом не отрываются друг от друга, их руки и ноги переплетены, и Леонард потирается о гладкую горячую кожу, как кот. На мгновение он холодеет, когда узкие пальцы наконец проникают между его ягодиц и легонько поглаживают розовую складку, прячущуюся между ними. Но за этим не следует ни резкого вторжения двух пальцев насухую, ни обычного решения о том, что слюна и кровь — достаточная смазка. На самом деле мужчина на секунду отстраняется, и когда пальцы, вновь находят свою цель, они уже скользкие от смазки. Крис притягивает Леонарда к себе, устраивая его поперёк своей груди для лучшего доступа, и затем дразнит его, кажется, целую вечность, пальцы поглаживают невесомо, будто крылья бабочки, входя не больше, чем на сустав. Доктор наконец осознаёт правду о том, что все эти нервные окончания внутри в самом деле способны на что-то больше, нежели просто фиксировать причиняемый дискомфорт. В конце концов Крис переворачивает его так, что они лежат ложечками, Леонард — лицом к огню, и Крис может теперь протолкнуть внутрь скользкий палец до основания. Он продолжает нежно дразнить, влажный палец скользит внутрь и наружу так медленно, кончик пальца изучающе надавливает на влажные гладкие стенки, поглаживает их. Наконец к пальцу присоединяется второй, и они отыскивают небольшое уплотнение ткани, с которым Леонард хорошо знаком с профессиональной точки зрения, но к которому никогда ещё не проявляли столь нежного внимания. Он привык справляться с болью — и не только за то время, что он провёл на службе Империи. Медицинская школа — тоже не пикник, персонал всегда был рад поэкспериментировать на студентах или приказать студентам провести эксперимент на себе. Но к наслаждению он не привык, и способность его тела искрить ощущениями, которые, кажется, пронзают его насквозь до костей, поражает. Жар огня, который чувствует его кожа, ничто в сравнением с пламенем, поднимающимся внутри из его паха. Кажется, Крис мог бы с радостью трахать его пальцами до самого рассвета, плотно прижимая его спину к своей горячей груди, обжигая дыханием его ухо, бессвязно шепча ругательства вперемежку с нежностями: да, малыш, блядь, такой мягкий. Леонард осознаёт, что у него то и дело вырываются всхлипы — совсем не похожие на те звуки, что он обычно издавал, стараясь произвести впечатление ублаженной шлюхи. Наконец, не останавливаемые рассудком, начинают срываться слова: «Черт, Крис, пожалуйста… Сделай что-нибудь… Во имя Императора, чего же ты ждёшь?» Крис усмехается, тянется накрыть его своим телом, и Леонард даже не осознаёт, что происходит — его никогда раньше не трахали в такой позе — пока член капитана не проскальзывает в него с шёлковой мягкостью. Крис начинает медленно двигаться, каждый раз входя чуть глубже. Раньше проникновение всегда ощущалось как насилие: чужеродный объект прорывается туда, где его не желают, тело отчаянно пытается освободиться от него как можно скорее. В этот раз, благодаря смазке, благодаря тщательной подготовке, благодаря его собственному острому возбуждению, кажется, что часть его самого, о нехватке которой он раньше даже и не подозревал, воссоединилась с ним. Пайк неспешно двигается в нём, подаваясь к нему всем телом с каждым толчком. Одна рука твёрдо удерживает бедро Леонарда. Другая вытягивается у него за головой, переплетая пальцы с его собственными. — С того момента, как я впервые увидел тебя, я хотел этого, — шепчет Крис. — Я был уверен, что ты не продержишься в Академии и недели, но, когда ты доказал мою неправоту, я всё равно надеялся, что однажды ты придёшь ко мне. И наконец Леонард понимает. Как бы трудно ни было поверить, он оказался не единственным человеком в мире с этой опасной фантазией. Крис тоже этого хотел — возможности прижаться кожа к коже, обнимать, касаться, ласкать, дотрагиваться до кого-то без намерения проявить власть, или сорвать гнев, или наказать. По идее, ни один офицер не пойдёт на такой риск со своим подчинённым. Кто-то более амбициозный, чем доктор, увидел бы в этом слабость, попытался бы воспользоваться ею сам или продать этот секрет кому-то ещё. Он поворачивает голову к капитану: — Я хочу тебя сверху, хочу целовать тебя. — Всё, что угодно, малыш, всё, что тебе нужно. Пайк отстраняется, мягко укладывает его на спину и притягивает его ягодицы к себе на колени, вновь плавно толкается внутрь. Он вытягивается сверху, опираясь на вытянутые руки, и его мускулистый торс отливает огненно-золотым в угасающих отблесках камина, делая его похожим на античного бога. Глаза Пайка темны от желания. Никто никогда не смотрел на Леонарда так, с таким отчаянным голодом. Большинство из тех, кто трахал его раньше, вообще его не видело. — Ты бы видел себя, — произносит Крис, вглядываясь в него. — Распростёртого подо мной, такого горячего, такого изнывающего, такого прекрасного. Я позабочусь о тебе. Я сделаю так, чтобы тебе было хорошо. Только поверь мне — и расслабься. Он трахает Леонарда с возрастающей силой, но толчки по-прежнему плавные и осторожные. Он выдыхает Леонарду в ухо бессвязные слова, в которых остаётся всё меньше осмысленности: так горячо… как будто вернуться домой… красивый… малыш… мой. Их языки встречаются в мокром поцелуе, они больше лижут друг друга, нежели в самом деле целуются, и наконец просто жарко дышат друг другу в рот. — Блядь, Леонард, долго не получится, — потная ладонь Криса обхватывает член Леонарда, сжимает, и доктор выгибается ему навстречу, и внутри вспыхивает фейерверк, чертя искрящие дорожки на внутренней стороне век. В своё время он произнёс тысячи дурацких фраз на грани оргазма, чтобы удовлетворить прихоти своих партнёров, но сейчас он может лишь бессвязно стонать, пока сияющая волна прокатывается сквозь него. Крис размеренно двигается в нём, пока его не отпускает наслаждение, и конвульсии Леонарда заставляют его самого изогнуться в оргазме. После нескольких долгих минут дрожи Крис выходит из него и притягивает Леонарда в крепкое объятие, прижимая темноволосую голову к своей шее, обхватывая его руками и ногами так плотно, как только можно. Леонард поднимает голову, целует Криса, и их поцелуй — медленный, ленивый, глубокий. Оттого, что он может и смеет так целовать этого мужчину, у него вновь перехватывает дыхание. — Я не знал, что может быть вот так, — выдыхает Леонард в горячую, влажную от пота кожу. В ответ ему — загнанный смешок и поцелуй в лоб. — Честно говоря, и я не знал. Уж точно не знал, что хорошо может быть настолько. Леонард начинает проваливаться в сон, но Крис в конце концов настаивает, чтобы они встали, привели себя в порядок и переместились на широкую двуспальную кровать наверху. Леонард опускается на хрустящие простыни, и Крис садится позади него, намеренно кладёт твёрдую сильную руку ему на горло. — Это — моё. Понимаешь? Ты ни с кем не станешь это делить. Леонарду с трудом выныривает из блаженной посторгазменной дымки обратно в жестокий мир Академии Звёздного Флота, вспоминает, что Крис — ещё и капитан Пайк, могущественный и опасный офицер. — Но я… Кирк… Я не могу всегда… — А, это не важно, — пренебрежительно обрывает Пайк. — Трах — это просто бизнес. Даже мне приходится это делать. В ответ на недоверчивый взгляд Леонарда он кривится. — Поверь, адмиралы ничто так не обожают, как вид капитана, стоящего перед ними на коленях. Он ослабляет давление ладони, нежно спускается пальцами к груди Леонарда. — Я имею в виду это, то, что было между нами сегодня. Это имею право видеть только я. Горькая улыбка трогает губы Леонарда. — Всё — твоё. Ты единственный, кто когда-либо захотел это увидеть. Крис вытягивается рядом с ним, крепко прижимает его спиной к своей груди. — Это потому, что они все дураки. Ничего не говори Кирку, пусть гадает, как ты пережил ночь. Он наибольший дурак из всех: обладает всем этим, — прохладная ладонь скользит от плеча Леонарда к бедру, — и понятия не имеет о его истинной ценности. Он далеко не тот гений стратегии, коим себя считает. У нас будет не так много возможностей быть вместе, но я найду тебя, когда только смогу. Вдалеке слышен слабый крик, заглушаемый торжествующим рёвом. Леонард поворачивается, прижимается лицом к шее Криса, впервые за много лет чувствуя себя защищённым и любимым. Чем дольше утро не наступит, тем он будет счастливее.