Тик. Так. Тик. Руки к лицу

      Некрасивая, до боли грязная и мерзкая душа грызла себя день за днём, перемалывая челюстями тухлые ошмётки. Это есть ощущения Обито — то, каким он видит себя. Или хочет видеть. Однажды он связал в тугой узел под сердцем все свои детские страхи и мечты, свет и тень, солнце и луну, оставив мрак и скулёж больной твари. Обито не столько хотел отречься от себя прежнего, сколько не знал как быть иначе. Просто он физически не успел отследить те события, что сделали его этим… не шиноби, нет, и даже человеком не назвать. Открытой, гниющей раной.       Каждый раз, когда болит сильнее, Обито закрывает лицо ладонями — неудобная привычка, но мужчина рад, что осталось хоть что-то, на что он в состоянии реагировать впредь осмысленного расчёта. Хотя бы потому что кроме него самого к нему никто не прикоснётся. Среди отчаяния и злости маленького мальчика находиться невыносимо. И Учиха его похоронил. То есть себя. Он не уверен.       Прямо сейчас совесть Обито молчала, и это было неприятно. Он убил своего сенсея, его жену. Видел улыбки на их лицах, кровь на губах, и слышал слова истинно мудрые, старые как мир и понятные даже ему, грязному осколку— но он не почувствовал ничего. Наблюдая, как под кровожадными взглядами зверей уносят сияющее, изуродованное дитя, он думал о том, где сделать привал по пути в берлогу. Быть может Обито сделал больше, чем требовалось, но зато теперь он может спать спокойно — этого достаточно, чтобы разделить его жизнь на до и после, попрощаться с домом, детством, мечтами. Настоящее облегчение.

***

      — Обито, я не знаю, что мне делать. Ты бы с лёгкостью нашёл ответ. Ты понимал людей, смотрел глубже. Научи меня, пошли волю небес, прокляни. Я не могу. Что делать.       Некоторое время назад совершенно случайно Обито увидел этого жалкого и разбитого шиноби возле своей могилы. Равнодушный и безличный взгляд Учихи привлёк не до дрожи знакомый пепел волос и не монотонный голос, что делался неожиданно хриплым, когда Какаши напивался. Вопросы, что он задавал. Стыдные и позорные для шиноби — Обито боялся дать им волю даже в своей голове, но этот высокомерный упрямец хоть и выглядел как раздавленный отброс, но отнюдь не терял гордости и некой надменности, от которой даже в детстве хотелось рычать.       Обито искренне не понимал, что именно мучает Какаши, чего тот требует от мальчика, которого они похоронили столько времени назад — он мёртв, ответов не будет. Учиха видел детей Какаши — учеников. Прямо-таки коноховская сказка, дух огня, ловля кошек и посиделки у костра под мягким взглядом грозного учителя — он справлялся, прежний Обито гордился бы. А на следующее утро всё заново — мемориал, глубокий вздох, глупый рассказ, и вопрос, вопрос, вопросы, их много. Если Какаши принёс бутылку саке, мысленно умножить вопросы на два и прихватить паёк — это надолго.       — Я всегда ненавидел моменты, когда ты называл себя дураком. Не отрицаю, что ты был им, но мне было неприятно слышать это, ты понимаешь. Как ты мог просто споткнуться, и сказать, что ты идиот такой мелкий? Я не понимал. Но сейчас чувствую себя виноватым. Думаю, ты просто хотел опередить меня и упрекнуть себя сам. И я знаю, что у тебя был повод так делать. Я ведь был той ещё мерзостью, хм.       Обито с удивлением отметил, что в последующие дни после таких откровений кусок в горло не лезет. Ему не без толики садизма нравилось находиться рядом с бывшим другом, другом бывшего себя, вспоминать мелочи, представлять, как он выйдет сейчас из укрытия — и что? Что дальше? Но чувства, рождающиеся в нём, были настолько сильными и оживляющими, что, оставаясь наедине с собой, он мучался от того, что не заслуживает их. Забавно — как будто, сидя в тени листьев, он был не одинок.       Что-то мерзкое и бесчеловечно ядовитое вилось вокруг сердца, шептало: — Как он смеет страдать перед моей могилой? — Как ему хватает совести приходить сюда после того, что он сделал и бесконечно, нудно ныть? — Если бы он знал, каково мне пришлось, ему бы стало стыдно. — Он — позор моей жизни. — Он жалок. А я жалок, так как всё ещё нахожусь рядом с ним. Я жалок, ибо прихожу сюда день за днём. Он убил Рин. Он похоронил меня. Почему он живёт дальше? Как он смеет жить и спрашивать меня, мёртвого мальчика, как следует ему жить. Он, кто ходит по плодородной земле, водит уже своих собственных учеников по этой же самой земле — земле, в которую настоящего Обито так и не уложили. Мерзость. Гадость. Скрутить ему пальцы, вырвать подаренный глаз, что должен был видеть свет, мир и любовь, а не имя изначального владельца, выточенное на холодном мраморе обелиска день за днём. Глаз, что должен был защищать жизнь, но не отнимать. — Предатель. — Он смеётся надо мной. Смеётся над собой, деревней, Хокаге, сенсеем, его сыном, над всем, что так желал защищать Обито.       Эти вопросы, эти ответы — кто задавал, кто отвечал — ничего не ясно. Неужто эти сомнения — капризы маленького мёртвого шиноби? Неужто эти обвинения — искры расцветающего горечью сердца?

***

      Обито еле сдерживался — часы тикали слишком назойливо. Какаши не появится в квартире ближайший месяц, а если появится, это станет известно за пару дней до. Учиха не стал ничего себе объяснять, и не собирался вообще-то. Ему нужно взглянуть на жизнь Хатаке со стороны самого Хатаке. Узнать его. Бывшего члена команды. Соперника. Противника. Друга. Друга посмертного и послесмертного. Тик. Кухня маленькая. Комната маленькая, душная. Маленькая кружка — одна, тарелка — одна, стул — один, фото — одно, кунаев — много, свитков — много, саке — много. Так. Писем — нет, выходной одежды — нет, еды — нет, книг — нет, пусто, пусто, два пустых шкафа, два опустошенных человека. Тик. Кровать Хатаке, запах Хатаке. Пахнет знакомо, псиной и потом. Подушка мокрая из-за пота. Наверное. Запах алкоголя. Руки тянутся к лицу. Так. Когда ему больно, руки тянутся к лицу. Сквозь пальцы видны лучи заката, снова заката, снова заката — на рассветную сторону окна не выходят. Тик. Вода только холодная. Отопления — нет. Ободок унитаза холодный. Вода все ещё холодная. Электричества — нет. Он выключил электричество, дерьма кусок, оставил пачку чая, но не оставил грёбаного света для чайника. Так. Тяжело. Тяжело. Чакрой светить нельзя. Можно пить холодную воду. Можно понюхать чай и понять, что чаем это назвать нельзя. Тик. Смятое одеяло. Ночные кошмары. В груди ноет. Запах собак перекрывает собственный запах тухлятины. Что-то где-то разлагается. Так. Больно. Больно. Убегал от боли, нашёл выход избавиться от боли, вернулся к боли добровольно. Болело — болит — будет болеть. Тик. Это кошмар. Кунаев — много, писем — нет. Алкоголя — много, стул — один. Есть прошлое, но нет друзей. Так. Есть сожаление. Есть что-то ещё. Тик. Какаши на границе стран. Пора убираться.

***

      КУСОК ДЕРЬМА. ЕБУЧИЙ КУСОК ДЕРЬМА, ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ, ВЫЖГИ СЕБЕ ГЛАЗА СУКА, БЛЯДСКИЙ ЛИЦЕМЕР.       НЕНАВИЖУ.       Почему? Какаши ничего не заметил. Опустил ободок унитаза. Включил свет, кинул измятое постельное бельё в стирку, поставил чайник, достал пачку вскрытого чая. Выпил это говнище. Сел на одинокий стул и достал свою извращенную ебанину, то есть книгу.       Ничего не заметил? Оставленные знаки. Оставленное письмо. Протёртая фоторамка.       Большое разочарование.

***

      Тик. Так. Тик. Так. Тик.       В дверь постучали. Нахуя он стучится, это же его квартира. Нервы давно на пределе, они есть оголенные провода, он есть выключатель.       Обито чувствует отчаяние и безумие, ему самому страшно от такого себя. Каким он еще может стать из-за Какаши? Неужели он будет участвовать в этом цирке? Ведь проще металл к металлу, кулак к кулаку.       — Войди.       Дверь открывается, Какаши смотрит обоими глазами. Очень спокойно смотрит. Закрывает дверь. Обито не хочется, но он снимает маску. Что ему хочется сейчас — ладони к лицу. Он смотрит в ответ, Какаши выключает свет. Так определенно легче, взгляд Хатаке такой же, как и раньше — холодный и осуждающий, быть может Обито ошибся, решив, что тот изменился. Наверное, ничего не меняется в этом мире, Обито знает, что его собственный взгляд вызывающий, вопрошающий.       — Позволь мне забрать всю твою боль, ответить на твои вопросы. Я знаю способ. — Обито действительно сказал это, но вышло настолько неискренне и заучено, что даже стыдно.       Какаши обошёл кровать и сел с другой стороны. В темноте светились волосы и единственный шаринган. Обито сомневался, был ли вообще смысл снимать маску.       — Я хотел сказать то же самое. — Мужчина мягко прикоснулся к шраму на лице Обито. Это вышло естественно. По-домашнему. Он оставил лежать ладонь на его щеке. — Если бы я мог узнать раньше, насколько ты близко, Обито. Впрочем. Ты знаешь. Про Рин. — Мужчина вгрызся в шрам в сердце Обито.       Учиха потянулся ладонями к лицу. Он делает так, когда ему больно. В первый раз омертвелой кожей лица и рук, прямо между, он почувствовал чужое родное тепло. Подвинулся ближе и уткнулся лицом в широкую грудь.       — Ты хочешь все исправить, но у тебя не выйдет. Как бы сильно ты ни старался. Выхода нет. — Спокойный и мрачный голос. То, что так долго гнило в его сердце, загорелось ярким пламенем. Враждебным пламенем. — Не думай, что сопливая любовь самого Какаши Хатаке, сына Белого Клыка, может хоть на секунду позволить мне забыться. — Каменный голос. Дрожащие руки Учихи ухватились за бледные дрожащие плечи напротив, не отрывая лица.       — Ты прав, я не смогу сделать так, что ты забудешь свою боль. Я не хочу, чтобы ты ее забывал. Это наша память. Память о ней. О них всех. Позволь мне быть рядом. Выслушать тебя. Обито. Что у тебя на сердце, Обито? О чём ты думаешь? Чего хочешь? Дай мне знать.       Дрожащие плечи Учихи упали куда-то в пах Хатаке. И тряслись там. Его руки цеплялись за чужие. Плакал он, или смеялся, или просто был не в себе — ничего не ясно, ничего не меняется. Какаши нежно гладил тёмные волосы.       Тик. Так. Тик..кунай врезался точно в центр механизма. Быть может это хоть ненадолго остановит ход времени. Плечи Обито замерли.