From Norwich with love

You are like snow. Beautiful but cold.

— Ты на вшивую похожа, — говорит Уильям, стоя в дверном проёме и наблюдая за происходящим со скепсисом, отражённым на лице. — Ну, знаешь, в разное время, когда с гигиеной в стране по тем или иным причинам всё было не слишком славно, люди примерно то же самое с собой творили. Не понимаю, что тебя заставляет. Ты, конечно, можешь и дальше молчать, я из тебя признание выбить не пытаюсь. Но всё равно не понимаю, какая шлея тебе под хвост попала. Это чёртова блажь, а не взвешенное решение. Пройдёт немного времени, ты пожалеешь о том, что так опрометчиво поступила, и будешь плакать, вспоминая. Но к выпуску они всё равно прежними не станут, потому на фотографиях ты будешь страшной, как смертный грех. Попомни моё слово. Она замирает на мгновение, и кажется, что проникновенная речь всё-таки возымела эффект. Сейчас она остановится, переосмыслит и перестанет добровольно над собой издеваться. Заблуждение длится недолго. Она снова приходит в движение, активнее прежнего работая ножницами, и тёмные пряди продолжают падать, усеивая пол и раковину. На голове — ёжик коротких волос и только часть лица скрыта длинной чёлкой. Напоминание: что было прежде, и во что превратилось теперь. — Тебя за это не похвалят, — со вздохом замечает Уильям. — Уилл? — тихо зовёт она. — Да? — охотно откликается он. — Выход там. Если неприятно смотреть, не мучай себя. Тебя никто не заставляет. Честное слово. Она откладывает ножницы в сторону, проводит ладонью по волосам, оставшимся после экзекуции, и тяжко вздыхает. Разумеется, Уильям прав. С ним многие согласятся, а вот её решение едва ли хоть кто-то поддержит. Они за ним всё слово в слово повторят. Скажут, что это было временное помутнение рассудка. Чёртова блажь. Безумие в чистом виде, которое однажды — очень быстро притом — наверняка схлынет, а сожаления о роскошных волосах останутся. И на страницах выпускного альбома она, действительно, будет совсем не так выигрышно выглядеть, как могла бы, если бы не. Но альбом — вообще последнее, что её волнует. Она ставит перед собой задачу и не намерена отступаться от задуманного. У неё в запасе немного времени. Всего лишь год, чтобы нарушить сложившуюся традицию и доказать всем: когда человек по-настоящему чего-то хочет, для него не существует преград, он в состоянии преодолеть любые препятствия. Последний год, который начинается с кардинальных перемен во внешности. Она прикрывает глаза ненадолго, а когда открывает их, понимает, что осталась в одиночестве. Больше никто не станет донимать своими сожалениями и неосознанными оскорблениями. В конце концов, однажды всё вернётся на круги своя. Волосы — не зубы, отрастут. Возможно, будут лучше прежнего. — Имоджен Уилзи-Стимптон, что ты творишь со своей жизнью? — спрашивает она, опираясь обеими руками на раковину. И усмехается, осознав, что не испытывает ни капли сожаления. Всё хорошо и правильно. К лучшему. Если она чего-то хочет, ей никто не запретит. Пусть только попробует. * Призраков не существует. Это всем здравомыслящим людям известно. Многочисленные легенды, о которых то и дело рассказывают средства массовой информации, доказательством служить не могут. Им нужны сенсации, вот они и стараются, придумывая всё новые истории, с леденящими душу подробностями. Они вправе придумывать, потенциальные читатели вправе не верить, ставя полученную информацию под сомнение. Сомневаешься? Как же так? Всем известно: говорим Британия — подразумеваем призраки. Да, она сомневается. Да, вот так просто. Это все, конечно, выдумка. В реальности происходить ничего подобного, разумеется, не может. Глупость несусветная и вообще-то антинаучно. Не нужно тратить понапрасну слова и время, пытаясь что-то доказать. Просто не нужно. Она всё равно не поверит, сколько бы её не пытались переубедить. Не стоит демонстрировать ей древние письма и не менее древние дневники давнего предка, что дышат на ладан и вот-вот обратятся в пыль. Не стоит в красках расписывать ей истории из жизни, когда мистер «я-ваше-семейное-привидение» находился на расстоянии вытянутой руки, а с кем-то даже разговаривал, потому что, пока собственными глазами не увидит — не поверит ни за что. Ах, он не появится? Значит, его не существует. Когда кто-нибудь из членов семьи заводит разговор о таком явлении, как семейная легенда, она презрительно морщит нос и всем своим видом дает понять, что подобные поделки, порожденные разгулявшимся не на шутку воображением, ей не по вкусу. Зажимает уши ладонями, когда кузен начинает подстебывать ее, при этом светится от гордости и осознании собственной значимости. Он-то, возможно, увидит. Он, вероятно, узнает. А она — нет. Между ними незначительная разница в пару месяцев, но иногда создается впечатление, что она старше Уилла лет так на десять, не меньше. У того годами детство в заднице играет, и по неведомым причинам никто ему это на вид не ставит. Не говорят, что он должен вести себя соответственно статусу, а он и рад стараться. В детстве она швыряет в него кубиками и куклами, когда он заводит знакомую песню. Не целится. Не хочет попасть просто-напросто. Но хочет, чтобы он ушел и больше не доставал своими омерзительными издевками. В средней школе начинает тихо ненавидеть странную легенду, о которой так часто упоминают все — без исключения — родственники, равно как и непосредственных участников давних событий. Это, думает она, глупо, необоснованно и совершенно алогично — уделять столько внимания давно погибшим людям. Тем более, людям, с которыми личного знакомства свести не удалось и вряд ли удастся. Всё, что написано в дневниках и отражено в неотправленных — ввиду отсутствия адресата — письмах — плод фантазии Роберта. События, пропущенные через призму его восприятия. Кто знает, что там было, на самом деле? Заслуживает ли этот юноша, чьё имя поминают за столом чаще имени предка, пристального внимания к своей персоне? В старшей с удивлением понимает: поддалась общему безумию, заразилась лихорадкой. Отторжение и ненависть как-то незаметно для неё самой переплавились не в любовь, конечно, но в заинтересованность и желание узнать, как складывалась та история, что хранится фрагментами в записях старого дневника, прочитанного украдкой, с фонариком, под одеялом, пока никто не видит. Как на самом деле выглядит таинственный юноша, чьё прозвище из переписки послужило названием академии, а сам он стал завсегдатаем этих стен. — Поговори со мной, Алистер, — просит она, оставаясь в одиночестве. Ответом становится тишина. Призрак не торопится показываться из укрытия. Впрочем, с Уиллом он тоже контактировать не спешит. Возможно, правы те, кто считает, что история привидения из Нориджа завершилась в тот самый миг, когда Мартин поставил точку в своей любовной истории, и подобие семейного проклятья потеряло актуальность? Возможно, призрак уже давно не появляется в стенах академии, обрёл покой и отчалил на тот свет. Возможно, именно поэтому спиритический сеанс, устроенный вместе с приятельницами и Уиллом, выступавшим в качестве моральной поддержки, не принёс никаких результатов. Лишь лёгкую рябь на зеркале в душевой, исчезнувшую так же стремительно, как и появившуюся. Между участниками сомнительного мероприятия заключён негласный договор. Они не обсуждают промахи, не возвращаются к ним и — совершенно точно! — не пытаются повторить сеанс общения с местными духами. Они сходятся во мнении, что весь сеанс, состоявшийся под влиянием момента, был ошибкой. Ничего страшного, многим свойственно ошибаться, тем более в нежном возрасте. Имоджен соглашается со всеми, смеётся над своей затеей, но в глубине души понимает, что не успокоится, пока не получит ощутимый результат. Она использует эту доску ещё несколько раз, уже в одиночестве, решив: помощники — не помощники вовсе, присутствие посторонних людей мешает, отвлекает, сбивает. Она будет делать всё сама и однажды обязательно увидит того, кто стал своего рода олицетворением академии. Последний учебный год она начинает с преображения. Оно, как и ожидалось, приходится по вкусу далеко не всем. Из всего, что ей доводится услышать в свой адрес, замечание о сходстве с вшивой барышней далёких столетий — не самое обидное. Кто-то находит перемены в её внешности странными, кто-то открытым текстом говорит: «Ты сумасшедшая». Сама по себе стрижка такого эффекта, конечно, не произвела бы. Суть в том, что большая часть родственников понимает, какая причина толкает Имоджен на эти перемены. Её отчаянное желание увидеть призрака, граничащее с одержимостью, ставит всех в тупик и порождает недоумение. — Ты не можешь носить мужскую униформу, — говорит Уильям, когда они сидят в гостиной друг напротив друга. Вещи собраны, чемоданы уже в машине. Осталось совсем немного времени, и вскоре предстоит отправиться в школу. Уильям уезжать не хочет. Он быстро привыкает к домашней обстановке, а школа кажется ему чужой. Каждый год он старательно отсчитывает дни до каникул, зачёркивая числа в календарях. Прежде Имоджен была с ним солидарна, а теперь жаждет поскорее оказаться там, в стенах учебного заведения. Там, где живёт человек из прошлого. И из её грёз. — Кто мне запретит? — спрашивает она, отводя чёлку от лица и заправляя её за ухо. — Нет, правда, кто? Молчание повисает в воздухе. Ответ очевиден. Никто. Никто эту девчонку никогда не переспорит и не переубедит. Если она что-то вбила себе в голову, мнение будет отстаивать до последнего вздоха и последней же капли крови. Кажется, гены упёртого непрошибаемого родителя дают о себе знать. Точнее, расцветают буйным цветом. Она всех заставит считаться со своим мнением, а те, кто не согласен, могут пойти лесом, полем и снова лесом. — Но ведь... — робко начинает Уилл. — Я попросила, — дёргает плечом Имоджен; резко меняет положение, опираясь ладонью на стол в гостиной, подаётся ближе к кузену и добавляет: — Мне разрешили. — Потому что ты любого додолбёшь. — Потому что мой дядя — просто душка, — хмыкает Имоджен, возвращаясь на место и, запрокидывая голову, смотрит в потолок. — Но это не мешает тебе додалбливать и его. — Как будто бы. — Он и мой дядя тоже, — напоминает Уильям, приглаживая тёмные волосы; он тратит огромное количество укладочных средств, но никак не может совладать со своей причёской. — Я знаю, о чём говорю. Хочешь пари? Имоджен прищуривает глаза. Она азартная. Это всем известно. Этим часто пользуются окружающие. Имоджен охотно поддаётся. При этом утверждает, что никогда не переступит черту разумного и не начнёт творить глупости. Она соглашается, пока находит споры безобидными, когда почувствует опасность, откажется. Она всегда так говорит, и у родственников нет причин ей не верить. — Пари? — эхом повторяет Имоджен. — Относительно чего? — У нас не так много поводов для его заключения. Думаю, сама понимаешь. Сумеешь отыскать призрака, приму условия и схожу на свидание с твоей подружкой. — От меня хочешь чего-то в том же духе? — Точно, — кивает Уилл. — Если выиграю я, ты отправишься на выпускной бал с Бойдом. Согласна? — Бойд не теряет надежды, как я смотрю, — усмехается она. — Старая любовь не ржавеет, — философски замечает Уильям. — А Генри настойчивый парень. Пара отказов его не отпугнёт, ты же понимаешь. — Поэтому он решил ничего не предпринимать, а повесить все организаторские вопросы на приятеля. Сила его любви поистине поражает. — Ты согласна? — спрашивает Уилл, пропуская саркастическое замечание кузины мимо ушей. — По рукам, — немедленно откликается она, скрепляя договор рукопожатием. То, как легко она соглашается, не только намекает, а открытым текстом кричит: Имоджен уверена в собственной победе на тысячу процентов. Уильям наверняка торжествует и в мыслях представляет, как кузина отправляется под венец в компании его лучшего друга. Где-то на заднем плане звонят колокола, поднимаются в небо белоснежные голуби, прикладывают к глазам платки счастливые родственники. Соединение двух любящих сердец — не случайность, а заслуга Уильяма Уилзи-Бартона. Отличная работа, не правда ли? * На самом деле, Генри Бойд отличный парень. Имоджен это известно не хуже остальных учеников академии. Он умный, заботливый, отлично воспитанный молодой человек. Пожалуй, даже слишком серьёзный для своего возраста. Он с головой погружён в планы на будущее. Если спросить у него, каким он видит себя через десять или двадцать лет, ответ последует незамедлительно. Генри свою жизнь по минутам расписал и теперь старательно воплощает мечты в жизни. Генри из той породы людей, которым до всего есть дело. Он вмешивается в драки, выступая в качестве миротворца, возглавляет школьную команду по крикету, первым вызывается принять участие в концерте, спектакле или дне открытых дверей, фонтанируя идеями и заставляя учеников, обладающих меньшим запасом энтузиазма, смотреть в его сторону с подозрением. Он вообще человек, нет? Откуда столько сил и энергии? Хотя, конечно, он поступает правильно. Ему нужны не просто хорошие, а блестящие рекомендации, и он их, несомненно, получит. Не может не получить. Тренировки команды по крикету проходят после занятий, и некоторые школьники в это время похожи на основательно выжатые лимоны. Многие, но только не Генри. Он, стоя на поле, будто светится изнутри. Тонкие губы изгибаются в ухмылке, а на лице без труда прочитывается вызов. Сейчас все увидят и узнают, кто здесь лучший игрок, если не века, то, как минимум, десятилетия. Генри ослабляет галстук и, подбрасывая мяч, идёт занимать позицию. Осеннее солнце — весьма редкое, а оттого вдвойне приятное явление — играет в его светло-русых волосах. На мгновение Генри замирает, оборачивается и поднимает в приветственном жесте руку с зажатым в ладони мячом. Имоджен машет в ответ и дежурно улыбается. — Бойд — красавчик, — произносит Шерил Она стоит, облокотившись на ограждение, внимательно наблюдает за игрой и не упускает случая — напомнить о том, что у некоторых девушек глаза находятся не там, где должны располагаться у нормальных людей. Иначе как объяснить тот факт, что все старания Генри пошли прахом, тогда как должны были увенчаться успехом? — Не отрицаю, — хмыкает Имоджен, забираясь на ограждение с ногами и игнорируя все существующие правила техники безопасности. Это уже традиция и привычка, несмотря на то, что хвалить её за это никто не станет, а поругать — за милую душу. Наверное, Уилл всё-таки прав, говоря, что она методично выплетает верёвки из дяди. Приходить на поле для крикета — тоже привычка. Они с Бойдом и заговорили-то впервые после того, как метко отправленный им мяч едва не угодил ей в лоб. До этого два месяца пересекались исключительно в кабинете истории, отсиживали положенное количество времени и расходились по разным аудиториям, благополучно позабыв о недавнем соседстве. А крикет стал точкой отсчёта, причиной нарушить устоявшееся молчание и поболтать немного на разные темы. Тогда Генри сознался, что давно хотел с ней заговорить, но всё не решался. Да и своеобразная реклама, сделанная Уильямом, настораживала. — У моего кузена врождённый дар пиарщика, — заметила Имоджен. — Это точно, — засмеялся Генри. Общий язык они нашли быстро, вполне неплохо сошлись характерами. Вот только дальнейшие планы у каждого свои оказались. Генри вдруг решил, что — кровь из носу — должен прийти к выпуску из академии в статусе парня Имоджен. А она решила, что ей эти отношения никуда не упёрлись, о чём и поспешила сообщить. Шерил, ставшая свидетельницей разговора, покрутила пальцем у виска. И как до такого ответа можно было додуматься? Имоджен не оправдывалась. Она вообще от общественного мнения не зависела. Мало ли, что считается престижным, кто — популярным. Главное, чтобы ей было уютно. А уютно ей в одиночестве. Пока. Какой смысл наперёд загадывать? Поживёт — увидит. — Не отрицаешь, но быть его девушкой не хочешь, — подначивает Шерил. — Ничья девушка. Отлично звучит, — говорит Имоджен, спрыгивая на землю. — Не хочу. И не спрашивай, почему. Я сотню раз отвечала. Надоело. Про красавчика — не аргумент. — Почему? — Том Фелтон когда-то тоже был очень симпатичным. Видела, как он сейчас выглядит? — Ну, нет. Не сравнивай. — Думаешь, Генри с годами расцветёт, будто майская роза? — спрашивает, вскинув бровь. Шерил смеётся. Разговор благополучно уходит в сторону. То, что нужно. — Ты сегодня в ударе, — произносит Имоджен, хлопая Генри по плечу, когда он, передав мяч тренеру, подходит к ним, продолжая сверкать знакомой улыбочкой. Она вообще никогда с его лица не сходит. Или это только на людях? — Отличная была тренировка, — соглашается Генри, прикладывая полотенце ко лбу и стирая пот. Имоджен пытается посмотреть на него глазами влюблённой девушки. Но раз за разом терпит фиаско. По-настоящему влюблённая леди должна, наверное, рассыпать комплименты, комментируя со знанием дела каждый бросок и оценивая их на сотни баллов из десяти возможных. Или не разбираться в крикете вовсе, зато бросаться выдающемуся игроку на шею и жарко шептать, что он на поле творит чудеса, он лучший, а остальные ему в подмётки не годятся. Что угодно, как угодно, но никак не тот вариант, что использует она. — Пообедаем вместе? — предлагает Генри. — Да, конечно, — отвечает она вместо необходимого и ожидаемого «с радостью, сама собиралась предложить». — Я займу для вас с Уиллом места. Присоединяйтесь. — Ты безнадёжна, подруга, — резюмирует Шерил. — Он хотел пообедать только с тобой, а не с Уиллом и ещё чёртовой тучей школьников. — Значит, я его неправильно поняла. Имоджен закатывает глаза. Она не влюблена. Она не обязана соответствовать чужим стандартам качества. А, значит, будет отвечать так, как считает нужным. * Имоджен читает старые дневниковые записи вместо сказок на ночь. Правда, заранее ловит множество спойлеров и знает, что у этой сказки нет счастливого конца. Однажды случится выезд на охоту и умелый наездник не удержится в седле. Белый конь сбросит принца на землю, тот неудачно приземлится, рана окажется смертельной. Когда другие люди бросятся ему на помощь, будет уже поздно. И, как заметит на страницах дневника Роберт, в его глазах небо больше не будет отражаться. В его глазах небо застынет навеки. «Дорогой друг... Теперь, пройдя земную жизнь больше, чем наполовину, могу с уверенностью заявить, что «Харрингтон» был одной из самых важных страниц её. И если о чём-то я ныне жалею, то лишь о том, что верил словам других людей. Там, где следовало слушать своё сердце и руководствоваться своими принципами, а не позволять манипулировать собой. О том, что столько дней моих было потрачено на напрасную вражду. Поистине в «Харрингтоне» был тот ещё серпентарий, а цветы зла расцветали с завидным постоянством. И эти цветы едва не погубили меня, едва не заставили совершить ошибку, о которой я сожалел бы до конца дней своих...» Витиевато и перегружено. Так отзывается о дневниках предка дядя Мартин и, пожалуй, в чём-то — во многом — он прав. Слог действительно не самый простой, размышлений и ответвлений в повествовании предостаточно, но Имоджен нравится. Так она лучше погружается в происходящее, становится не только свидетельницей, но и непосредственной участницей. Неспешно пролистывает старые дневники перед сном и, решив, что на сегодня хватит, прячет их в чемодан. Каждый вечер — своеобразный ритуал. Детали, пожалуй, совсем не лишние, думает Имоджен. Благодаря многословности Роберта, она представляет Харрингтон так, словно он находится на расстоянии вытянутой руки, а не разрушен и превращён в руины. Словно видит своими глазами покосившееся дерево, беседку, дортуары и дневник Теней, ставший на некоторое время яблоком раздора. Наблюдает за сценой, развернувшейся в саду, видит рану, пересекающую щёку, кровь и грязь на пальцах. Словно сама бросается спасать пострадавшего — по большей части ни за что — старосту Теней, а потом давит в себе крики боли, пока по спине одна за другой прохаживаются розги. Вместе с ней Алистер собирает цветы к обеденному столу, случайно напарываясь на острые шипы, вместе с ней разговаривает в конюшне, улыбаясь чему-то своему, вместе с ней лежит на берегу озера и звонко смеётся, когда брызги летят ему в лицо. Вместе с ней смотрит на звёзды, сидя на подоконнике и рассказывая об увлечении астрономией, которое, впрочем, большого отклика и радости у новообретённых родственников не вызывает. Всё обрывается резко. Ничего не остаётся, кроме крови на земле. Случайно подсмотренной сцены с участием определённых людей и обвинений, не получивших широкой огласки. Не сказанных, а практически выплюнутых в лицо. Итог вполне закономерный. Никакого взаимопонимания и желания наказать виновных. Вместо этого не просьба, но попытка приказать. «Немедленно покиньте наш дом, юноша. И чтобы ноги вашей здесь больше не было!». Роберт не сопротивляется. Даже не думает. История гибели Алистера уходит в могилу вместе с ним. Пытаться идти против Стэнли всё равно, что подписать себе смертный приговор, о чём открыто говорит отец. Роберт — хороший сын, послушный. Он не навлекает на своих родственников неприятности, он живёт с этой тайной, передавая её лишь бумажным страницам, но не другим людям. Он женится на своей Розалин. Врывается в её дом через несколько дней после смерти Алистера и едва ли не с порога заявляет: «Роди мне сына». В тот момент ему кажется, что они смогут быть счастливы вместе, а жена и дети перекроют ощущения от потери лучшего друга. Но брак выходит кособоким, а ревность Розалин продолжает соседствовать с ними всю жизнь. Удивительно, но эта женщина умудрялась ревновать к воспоминаниям, а дневники стали той искрой, из которой вспыхнуло огромное пламя. «Дорогой друг...» Сотни записей, начинающихся одними и теми же словами. Клятва на крови и обещание всегда считать друг друга братьями. Сентиментально, думает Имоджен. Чудак человек. Удивительно, непредсказуемо. Сначала ненавидишь, пытаешься напакостить и добиться снятия с должности старосты, а в итоге называешь его лучшим другом, чуть ли не братом, и всю оставшуюся жизнь скорбишь о потере. Что такого было в том Алистере? Вполне понятно, чем он мог раздражать окружающих, воспитанных по определённым стандартам аристократов. Но чем сумел привлечь Роберта — неизвестно. Что заставило его считать, будто Алистер — лучший человек из всех, с кем доводилось сталкиваться не только на территории «Харрингтона», но и за его пределами? Судя по описаниям, Алистер был не таким уж открытым и не таким уж душевным. Словно снег. Красивый, но очень холодный. Вечно пребывающий в своих мыслях, с трудом к себе кого-то подпускающий. Неудивительно, конечно, при таком отношении со стороны, но... Он ведь мог попытаться влиться в окружающее общество, а не противопоставлять себя ему? Или всё-таки не мог? В представлении Роберта он вообще был каким-то неземным. Нечто эфемерное, невозможное, невероятное, неповторимое. При таком раскладе ревность Розалин более или менее понятна и оправданна. Сложно поверить, что человек не влюблён, когда в сторону другого человека он выдаёт столько восторженных слов. — Сентиментально, — шепчет Имоджен одними губами. Особенно невинно и возвышенно чувства дальнего предка смотрятся на фоне разговора, звучащего всё это время в комнате. Сесиль не умеет хранить секреты, она обо всём говорит предельно откровенно. Пожалуй, даже чересчур. Так, чтобы слышал весь мир. Не человек, а череда инфоповодов, которые сама же и создаёт. Не всё из сказанного правда, но определённый имидж она себе за счёт охренительных историй создать успела. — Перед отъездом она спрашивала, что положить мне в дорогу, — тянет Сесиль, закидывая ноги на стенку и накручивая русый локон на палец. — Нет, не знаю, что она хотела подарить. Она не сказала, потому что у меня были конкретные просьбы. Конечно. Я еду в закрытую школу, здесь есть мужское общежитие, в котором живёт мой парень. Да. Именно так я и ответила: «Мам, положи мне презервативы, если не хочешь стать бабушкой раньше времени». Громкость высокая. Имоджен слышит, как смеётся собеседница Сесиль в трубке. Сесиль это начинание подхватывает и тоже хохочет. Собеседница что-то часто и сбивчиво говорит, Имоджен не вслушивается. Ей нет дела до чужой жизни. В своей бы разобраться. Хоть немного. Чем дальше, тем сильнее кажется, что хочется ей чего-то невозможного. * — Что это? Зачем это? — спрашивает Имоджен, хлопая глазами от изумления. Неожиданный поворот событий. Уилл подплывает к ней во время обеденного перерыва и раскладывает на столешнице план академии. Имоджен отлично знакома территория «Орхидеи», ничего нового здесь, по определению, увидеть невозможно. Ну, разве что несколько красных галочек, оставленных на распечатке маркером. И к чему бы это? Имоджен присматривается. Конюшня, беседка, учебный корпус... — Не благодари, — усмехается Уилл, падая на соседнее сидение и потягивая газировку через трубочку. — Окей, не буду. Признаться, у меня ни единой мысли о том, за что тебе следовало бы выписать благодарность. Уильям поджимает губы. Нижняя слегка выдаётся вперёд, и лицо приобретает обиженный вид. Да, Уилл старался, а его старания не оценили по достоинству. — Между прочим, я сделал работу за тебя, — замечает, откинувшись на спинку стула и издеваясь над собственным галстуком. — Опросил всех родственников, которые в курсе дела и составил для тебя отличную шпаргалку. В разное время им доводилось пересекаться с призраком в каждом из отмеченных красным цветом мест. Ты можешь попытать удачу и попробовать повторить их путь. — На крышу я точно не полезу, — говорит Имоджен, но всё же подвигает распечатки ближе и рассматривает их внимательнее, чем прежде. — С чего такое великодушие, Уилл? Твой друг знает, что ты решил играть на два фронта? Вначале топишь за него и надеешься, что я проиграю, а теперь приходишь на помощь. Это подозрительно. Уильям усмехается. Упирается локтем в столешницу и смотрит куда-то вдаль. Проследив направление его взгляда, Имоджен многозначительно хмыкает. Разумеется! Настолько мечтательным болваном Уилл может выглядеть лишь в одной ситуации. Когда поблизости проплывает Кейра. Она не королева сучек, купающаяся во внимании и пробивающая чужие сердца каблуками своих туфелек. Она самая обычная, скромная и, по мнению многих парней, немного... серая, но Уилл не сводит с неё глаз. А она думает лишь об учёбе, отношения под запретом. То ли родители слишком сильно наседали, убеждая, что это — лишнее, и в итоге добились поразительных результатов, то ли она сама для себя так решила. Имоджен, пожалуй, даже умилилась бы этим чувствам, если бы ей на уши не приседала Шерил. О, да. Обычная ситуация. Уилл любит Кейру. Шерил любит Уилла. И не понимает, как можно любить это, но не любить её. От чужих проблем пухнет голова. Почему-то все уверены, что Имоджен по щелчку пальцев решит их проблемы и заставит брата разлюбить одну и втрескаться в другую. Три ха-ха. — Я решил уравнять наши шансы, — поясняет Уилл, отставляя опустевший стакан в сторону. — Время идёт, а ты продолжаешь топтаться на месте. Призрак тебя своим вниманием не одаривает, несмотря на то, что ты уже на крайние меры идёшь. Кстати, как там продвигаются твои отношения с Генри? Вы уже планируете совместную вылазку на выпускной бал? Или?.. — Ненавижу, когда ты так делаешь. — Что именно? — Изображаешь профессиональную сваху. Тебе не идёт, Уилл. Честное слово. — Возможно, я слишком сильно забегаю вперёд, — пожимает плечами Уильям. — Но всё равно. Мне кажется, что именно ты будешь проигравшей стороной. Он ведь не приходит, несмотря на все твои ухищрения, верно? Имоджен сжимает челюсти так сильно, словно собирается попрощаться с зубами, раздавив их все, до единого, в мелкую крошку. Имоджен ненавидит, когда ей напоминают о промахах. Даже, если замечания обоснованные. Особенно, если они такие. За пару месяцев пребывания в академии она успевает предпринять тысячу и одну попытку для налаживания контакта с призраком. Все они оборачиваются поражением одной из спорящих сторон. И эта сторона не Уилл. Стоит признать, Алистер действительно равнодушен к желаниям других людей и холоден, будто снег. То, что другие жаждут выйти с ним на контакт, не говорит о том, что он обязан хотеть того же. Список нелепых поступков. Спиритический сеанс, проведённый уже в одиночестве. Попытка заночевать в конюшне, не принесшая по итогу никакого прогресса в деле общения с призраком. Апофеоз — надсечённая ладонь и несколько капель крови на страницах дневника. Там, где описан сомнительной ценности ритуал, совершённый возле дерева. Имоджен повторяет действия Роберта, шепча данное несколько столетий назад обещание о братьях навсегда, но единственный, кто становится свидетелем её изощрений — Генри. Имоджен успевает спрятать нож для бумаг раньше, чем Бойд оказывается рядом и восклицает: — Ты поранилась! — Ума не приложу, как это могло случиться, — нервно смеётся Имоджен, позволяя обработать порез и залепить его пластырем. Окровавленные страницы она тоже прячет вовремя. Но Уилл каким-то образом умудряется вызнать всё. Или тычет пальцем в небо, но выбивает максимум возможных баллов первым же предположением, а она не находит в себе сил на очередное лицемерие. — Не думаю, что твоя шпаргалка сильно поможет, — произносит Имоджен, сгребая предложенную карту со стола и пряча в сумку. — Ну, знаешь... Попытка — не пытка. Можешь рискнуть. — К чему это напутствие? — Скоро Хэллоуин. Время призраков и ритуалов. Согласно опросу, в этот день мистер Стэнли уже выбирался из укрытия. Возможно, в этот раз рискнёт повторить выход на бис. Имоджен хочет сказать, что всё это чушь, но давится заготовленной речью и решает промолчать. Она не уверена, что в канун дня всех святых будет носиться по территории академии, будто в задницу ужаленная, и заглядывать во все укромные уголки. Но и отрицать, заявляя, что точно не будет, тоже пока не станет. Уилл прав. Попытка — не пытка. А время на размышления ещё есть. * В списке мест необходимых к посещению смотровая площадка значится последним пунктом. Нельзя сказать, что это открытие становится радостным. Поисковая операция под кодовым названием «Неуловимый призрак» началась через полчаса после старта официальных мероприятий, посвящённых празднованию Хэллоуина, и продолжается до сих пор. Пока остальные ученики академии играют в забавную нечисть и развлекаются — каждый в своей компании — Имоджен прочёсывает территорию, надеясь... На что-то определённо надеясь и начиная тихо ненавидеть пари, Уилла, предложившего этот спор, себя, за то, что повелась на банальную уловку. Имоджен нисколько не удивилась бы, узнав, что её порыв кто-нибудь да фиксирует для истории, и уже завтра об этом сомнительном подвиге узнает вся школа. Хаотичное метание от одной точки на карте к другой. Беги, кролик, беги. Ищи то, что невозможно обнаружить. Она замирает у учебного корпуса. Сжимает в ладонях окровавленную страницу дневника и ключ. Он врезается в ладонь, чуть ли не обжигает кожу. Не в последнюю очередь потому, что пришлось приложить немало усилий, чтобы получить его. В том числе — прибегнуть к помощи посторонних и разыграть в дядином кабинете небольшую сценку, отвлекающую внимание. Когда Мартин обнаружит пропажу, он будет в ярости. А узнает он обязательно, иначе и быть не может. Имоджен хочется верить, что жертвы оправданы, и рисковали они с Уиллом не напрасно. Она пробирается к нужной двери на цыпочках и, досчитав до десяти, поворачивает ключ в замочной скважине. Оставшись незамеченной, проскальзывает внутрь и запирает дверь уже изнутри, чтобы никому не пришло в голову — отправиться следом. Лестница здесь крутая и довольно опасная — пережиток прошлых лет, от которого руководство школы никак не избавится. Слишком много придётся перестраивать. Проще закрыть дверь и использовать в случае необходимости другие площадки — недостатка в них в «Орхидее» не наблюдается. Ступенька за ступенькой, шаг за шагом. Вместе с количеством ступеней тают надежды на встречу с представителем призрачного мира. Имоджен не ощущает поблизости постороннего присутствия, не слышит едва различимых голосов, перешёптывающихся о чём-то своём, не видит впереди силуэта с фонарём в руке, готового стать проводником. Она идёт навстречу пустоте, а не семейной легенде. На смотровой площадке темно, ветрено и холодно. Холоднее, чем внизу. Имоджен обхватывает себя руками, ненадолго прикрывает глаза и невольно ёжится. Приключение уже не кажется ей забавным, зато просыпаются отголоски страхов. Она вспоминает пометки о вечере, проведённом в имении Стэнли, ознаменованном наблюдением за звёздами, непринуждёнными разговорами и пространными рассуждениями об орхидеях, что ценятся в разы выше определённых людей. Сегодня небо затянуто облаками и звёзд, если они есть, за плотной пеленой тумана разглядеть невозможно. — Ты не придёшь, — резюмирует Имоджен, делая несколько шагов вперёд и замирая у ограждения. Отсюда открывается великолепный вид, этого не отнять. Всё-таки у Мартина чувство прекрасного развито весьма и весьма. Неудивительно, что ему нравится проводить здесь время. Есть в этом месте нечто такое, способствующее умиротворению. Идею, что посещает Имоджен, спустя время, нельзя назвать ничем, кроме безумия. Она сама прекрасно это понимает, но всё равно в два счёта забирается на ограждение, стараясь не смотреть вниз. В противном случае фантомные страхи быстро превратятся в страхи настоящие, закружится голова, а риск — спланировать вниз станет реальным, как никогда прежде. Стоя на ограждении, раскинув руки в разные стороны, Имоджен чувствует себя исполнительницей опасных трюков из цирка. Или каскадёром. С поправкой на то, что и у первой, и второго есть подстраховка, а у неё нет ничего. Она рискует, ни о чём особо не задумываясь. В сознании мелькает всего одна, неуместная мысль о том, что если бы не стрижка в самом начале учебного года, сейчас волосы развевались бы на ветру — картинное, максимально кинематографичное выступление. При полном отсутствии зрителей. Если она оступится, никто не поможет. Не успеет. Если она рухнет с такой высоты... Додумать до конца не успевает. Всё происходит за доли секунды. Подошва ботинка соскальзывает, едет вперёд. Имоджен машет руками в воздухе, пытаясь ухватиться за несуществующие выступы, и стремительно летит вниз. Крик застывает на кончике языка, горло сдавливает изнутри, нелепое карнавальное платье белым облаком колышется в воздухе. Она закрывает глаза и принимает неизбежность происходящего. Уже завтра академия станет похожа на переполошённый улей, а ученики начнут до хрипоты спорить о причинах, заставивших одну из представительниц семьи Уилзи пойти на этот шаг. Картинки одна за другой проносятся перед глазами, а потом не остаётся ничего, кроме сильной хватки на запястье. Генри, думает Имоджен. Только Генри. Больше некому. Он за ней ходит, будто привязанный, при каждом удобном случае подсаживается на перерыве, предлагает вместе разобрать непонятные моменты в учебной программе, зачастую становится её напарником во время проведения лабораторных работ. Уилл любит иронизировать, что этих двоих сводит сама судьба, а не завидное упорство младшего Бойда. Имоджен эту иронию оценить не в состоянии. Генри — герой, если сумел молниеносно отреагировать. А ещё... Ещё они с Уильямом наверняка в сговоре. Уилл подсунул кузине карту, Генри заранее спрятался под лестницей, чтобы проследить за экспериментаторшей. Но когда ситуация вышла из-под контроля, забыл о нежелании выходить из тени и бросился на помощь. Имоджен чувствует себя Мэри Поппинс. Летает, правда, не на зонтике. Юбка реет в воздухе, подобно флагу. Признание поражения и предложения заключить мир. Отказаться от глупых идей и больше не подвергать жизнь опасности. — Давай, — говорят ей, потянув наверх, и она, перестав разглядывать землю поднимает глаза; правильнее сказать, широко их распахивает, с изумлением глядя на своего спасателя. Вместо привычной короткой стрижки — длинные светлые волосы, с которыми играет ветер. На щеке тот самый шрам, о котором неоднократно доводилось читать. След, оставленный от удара тростью, символ унижения, ознаменовавший собой момент в саду Харрингтона. Алистер бледен. Он действительно призрачный, но Имоджен чувствует его хватку на запястье. Он помогает ей выбраться из распахнувшейся бездны и внимательно наблюдает, не исчезая сразу после окончания спасательной операции. Мыслей много. Эмоций ещё больше. Имоджен думает об исполнении желаний. О том, что когда мечты становятся явью, человек обычно оказывается в тупике. Он ошарашен случившимся и не представляет, что делать дальше. Как раз её случай. Потому что она совершенно точно не знает. Все прежние поступки, тот же спиритический сеанс в опустевшей душевой или разрезанная ладонь теперь представляются проявлением нелепого ребячества, а не методом достижения заветной цели. Но любопытно. Куда без этого? И она смотрит, не отводя взгляда. Внимательно изучает призрачные черты, сопоставляя увиденное с написанным. Страница дневника, лежащая во внутреннем кармане куртки, чуть ли не воспламеняется. Невозможно о ней не думать. Вот ты какой, Алистер Стэнли. Самая сильная эмоциональная привязанность Роберта Уилзи, возможно, настоящая его любовь, дух академии, о котором столько всего сказано, и просто... чёрная орхидея. Забавно, что в его внешности нет ни единого намёка на этот цветок. У него светлые и волосы, и глаза, а кожа такая белая, словно молоко или снег, мысли о котором посещали неоднократно. Алистер не в старомодной форме, о которой так часто говорили очевидцы. На нём стандартная осенняя униформа «Орхидеи». И если бы не это потустороннее свечение, рассеивающее ночную мглу, его вполне можно было бы принять за такого же ученика, как сама Имоджен, как её кузен, как все их друзья, приятели, просто одноклассники. Он хранит молчание. Ни предупреждений, ни попыток отругать, ни насмешек. Имоджен уверена: он знает, что сюда она притащилась не просто так, да и весельем пожертвовала не потому, что не любит большие компании. Как раз, напротив. Она любит, ей нравится находиться в обществе, не забиваясь в тёмный угол. Но сегодня она делает ставку на одиночество. Видеть Алистера перед собой — странно. Прежде, пока этого не случалось, Имоджен была уверена, что моментально похвастает перед кузеном своим достижением. Придумает способ — отыскать доказательства, выложит их на стол или помашет ими у Уилла перед носом. Теперь былая уверенность отступает. Имоджен не совсем понимает, чем спровоцированы перемены, но подозревает, что никому ни слова не скажет о встрече. Это очень личное, это очень... её. Только её, и никого кроме. Парень из Дортуара Теней. Староста, едва не лишившийся должности стараниями Роберта, камень преткновения и вечных размолвок между предками. Юноша, чьё происхождение раньше вызывало истерический вой в аристократических кругах. Сегодня подобными историями никого не удивить, они всюду и везде случаются. О них даже не молчат. Тогда это был шок, скандал, сенсация и бесконечная череда поводов, чтобы почесать языками. — Привет, — говорит Имоджен. — Привет и спасибо. Не подумай ничего такого. На самом деле я не собиралась прыгать. Это случайность. — Знаю, — невозмутимо отвечает он. Всего одно слово. Полное отсутствие комментариев, лишь голая констатация факта. Он знает. Вероятно, давно. Как знает и то, что его старательно разыскивают, зарабатывая себе головную боль. Никакой иронии и саркастичных замечаний по типу «Не обязательно устраивать показательные выступления, чтобы встретиться со мной». Никакого самолюбования. Он целиком и полностью сосредоточен на своих мыслях. Имоджен остаётся догадываться, что творится в его голове — по лицу ничего не прочитать. — О том, что я ищу встречи, тоже знаешь? — уточняет Имоджен. — Да, — кивает Алистер, садясь на ограждение и не боясь повторить чужую ошибку. — С самого первого дня, когда тебя посетила эта идея. — Знал, но не показывался. — А зачем? — интересуется он. Каверзный вопрос. Ответить на него непросто. Действительно. Зачем? Чтобы удостовериться в психическом здоровье родственников? Задать несколько дополнительных вопросов? Узнать о временах, когда «Орхидеи» и в планах не было, зато в «Харрингтон» представители знатных семей слетались, будто им там мёдом намазано? Поинтересоваться, что в дневниках — правда, что — вымысел, и, наконец, поставить точку в вечном споре между родственниками. Любил Роберт Уилзи Алистера Стэнли? Желал ли его? Мечтал видеть его своим любовником? Или их отношения были совсем иного толка? Платоническая любовь, ничем другим не отмеченная? Та самая братская привязанность, подтверждённая спонтанной клятвой? Расспрашивать о последнем — верх бестактности. Об этом не говорят открыто с первым встречным. То, что этот — эта — первый встречный принадлежит к знаковой в жизни Алистера семье, ровным счётом ничего не меняет. Они сталкиваются лицом к лицу впервые, между ними нет дружбы или доверия, а любопытство никогда не считалось весомой причиной для откровений. — Говорят, тебя могут видеть лишь мужчины нашей семьи, — произносит Имоджен первое, что на ум приходит. Алистер улыбается. Пытается. Не широкая ухмылка, после которой последует оглушительный хохот. Печальная, едва заметная улыбка. — Ты же увидела, — отвечает Алистер. — Вот тебе и ответ. Чтобы столкнуться со мной, не обязательно было стричь волосы и носить мужскую униформу. Сегодня на тебе платье, а я всё равно появился здесь. Не собирался, но не мог допустить, чтобы ты сорвалась. Всё-таки я много лет иду рука об руку с вашей семьёй. Однажды я должен был сделать что-то хорошее для Уилзи. — А Кэндис?.. — Не считается. — Почему? Разве ты не помог ему добраться сюда и не?.. Он прикладывает палец к губам, и Имоджен замолкает невольно, заворожённая этим мимолётным жестом. — Помог, — пожимает плечами Алистер. — Но это всё равно не считается. Мне могли приписать какие угодно мотивы, но никто не знал наверняка, чем я руководствовался в своих поступках, кроме меня самого. — Так почему же ты это сделал? — Казалось, мы в чём-то похожи. Не спрашивай, чем. Сложно ответить. Наверное, всё дело в родителях. Наши матери — разные, а вот отцы — одного поля ягоды, — Алистер заправляет прядь за ухо, и шрам на его щеке притягивает взгляд. — Да, с отцами нам, пожалуй, основательно не повезло. Я знаю историю каждого ученика, когда-либо побывавшего в этих стенах. Сотни лет не имею отношения к должности старосты, а всё равно продолжаю следить за каждым, кто заходит в эти ворота. Кэндис просто один из немногих, кому я искренне сопереживал и хотел оградить от опасности, предупреждая. К сожалению, избежать беды ему не удалось. Но разрешилось всё вполне благополучно. — Я читала дневника Роберта, — замечает Имоджен. — Как и большинство представителей семьи Уилзи. — Да, но... — Что? — Твоя смерть была случайностью? Или всё-таки нет? Вообще-то она хочет спросить не об этом, но мысли расходятся со словами. Алистер смотрит изумлённо. Так и не открыв рта, исчезает. Имоджен хочет окликнуть его, но, услышав шум, доносящийся со стороны лестницы, прикусывает кончик языка. Кажется, всё снова вышло из-под контроля. Кажется, объясняться с родственниками ей придётся уже сегодня. Объясняться, надеясь, что они будут в хорошем настроении, и головы провинившихся учеников не полетят во все стороны. * Родственники закатывают грандиозный скандал. Мягко сказано. Это не просто ссора. Это смерч, тайфун, ураган. Что-то из этого списка — однозначно. Головомойка, масштабы которой и представить было сложно. — Ты сумасшедшая. Ты просто свихнувшаяся идиотка! — заявляет ей обычно сдержанный Мартин. Имоджен, сузив глаза, смотрит в сторону Уилла. Да, они с Генри действительно продумали план с картой. Да, Генри действительно должен был пробраться на смотровую площадку, но наткнулся на запертую дверь и пошёл жаловаться приятелю. А потом они вдвоём вышли на улицу и увидели развевающееся на ветру белое знамя. Уильям заподозрил худшее, глаза от страха стали, что те блюдца, и он кинулся звонить матери. Элизабет — ожидаемо — передала эстафету Мартину. Так выстроилась цепочка. — Я больше не буду, — обещает Имоджен, глядя в пол. — Я не собиралась прыгать оттуда. Просто стояла на ограждении. — Просто? Просто?! — взрывается Терренс, хватая дочь за плечи и активно встряхивая её, словно шейкер с ингредиентами для коктейля. — А если бы ты действительно сорвалась оттуда? Профессиональный обвинитель входит в раж. Мама мия. Когда отец начинает читать нотации, можно смело брать верёвку с мылом и отправляться на поиски подходящей ветки. Хуже не будет. И там, и там эффект примерно одинаковый. Так выходит и на этот раз. Порицание, возмущение, осуждение, обвинения. Стройный хор из нескольких голосов, призывающих к ответственности. И Рендалл туда же. Даже тётушка Лиз подключается к всеобщему развлечению, добавляя от себя, что Уилл себе такого никогда не позволяет, а, значит, детей лучше воспитывать в строгости. Имоджен может опротестовать заявление, сдав кузена с потрохами, но предпочитает переждать бурю, а не подливать масла в огонь. Молчит и смотрит в стену, а не на родственников. Она вспоминает короткий разговор с Алистером. Прикрывает нижнюю часть лица воротником куртки и неосознанно улыбается. Сломала систему. Призрак пришёл не только к юношам их семьи, но и к девушке. С чего они вообще взяли, что это невозможно? До неё здесь ни одной девчонки Уилзи не было. Она — первооткрыватель и первопроходец. Во всём. Наказание не то, чтобы очень строгое. Её на неделю отправляют в библиотеку. Каждый день после занятий и до самого закрытия ей предписывается помогать сотрудникам читального зала. Лечение трудом, чтобы не возникало глупых порывов, а время тратилось с пользой. Имоджен из вредности хочется напакостить, но она знает, что будет хуже. И не рискует. — Предатель, — бросает коротко, проходя мимо Уильяма. — Я не... — начинает кузен, но Имоджен уходит, не дав ему договорить. Без права на апелляцию. Протесты отклоняются. Работа в библиотеке, говоря откровенно, совсем не сложная. Наказанием это сложно назвать. Просто временная изоляция в царстве книг. Возможность читать до тех пор, пока от букв не начнёт тошнить. Зато появляется шанс всерьёз взяться за ум и подтянуть хвосты. До недавнего времени всё было суетливо, вроде за многое хваталась, а потом выяснялось, что ничего не успела. Мужская униформа отправляется в тёмный угол шкафа. Необходимости в ней больше нет. Вся эта мишура была лишней. В предпоследний день наказания Имоджен готова взять слова о лёгкости обратно. Для неё находится тысяча и одно задание. Она крутится, вертится, будто белка в колесе, на протяжении всего дня. Бегает, исполняя поручения, принимает новые книги, помогает с учётом. К концу дня чувствует себя невероятно вымотанной. Отодвинув стул, падает на него, закрывает глаза и несколько минут сидит в тишине. Нервно сглатывает, почувствовав на себе взгляд. Она догадывается о личности наблюдателя. Догадывается и отчаянно боится ошибиться. Потому не спешит нарушать установившуюся в зале идиллию. Когда молчание из уютного превращается в гнетущее, она осторожно приоткрывает один глаз, затем — второй. Оборачивается и натыкается на пустоту. Наблюдателя на прежнем месте уже нет. — В прошлый раз нас прервали, — говорит Алистер, отодвигая стул и устраиваясь напротив. — Прошу простить, но пришлось уйти, не попрощавшись. — Ты всегда будешь появляться и исчезать без предупреждения? — спрашивает Имоджен. Ситуация представляется ей максимально нереальной. Удивительно осознавать, что свободно разговариваешь с призраком. Особенно, если большую часть прожитых лет только тем и занималась, что активно отрицала их существование. А родственников, рассказывающих о мимолётных встречах с семейным привидением, считала отличными фантазёрами. Делала вид, что верит, но стоило остаться наедине со своими мыслями, как сразу же закатывала глаза и тихо посмеивалась. Это насколько наивной они её считают, если думают, будто она способна поверить подобным сказочкам? Наступает момент, когда легенды оживают, а разговоры с призраком превращаются из случайного явления в традицию. Однажды — случайность, дважды — уже закономерность. — Возможно, сегодня я являюсь тебе последний раз, — произносит Алистер, устраивая подбородок на раскрытой ладони. Знакомые по записям в дневниках Роберта белые шёлковые перчатки. И чёрная орхидея во второй руке. Наверняка цветок сорван в оранжерее академии. Если бы кто-то сказал садовникам, периодически жалующимся на аномальщину, кто стоит за кражей цветов, они бы не поверили. Стоит зацепиться взглядом за цветок, и в памяти тут же всплывает довольно забавная история из жизни Роберта. То есть, конечно, забавной она кажется теперь, а тогда стала поводом для возникновения неловкости и затяжной паузы, во время которой все чувствовали себя глупо. Зная о любви мачехи Алистера к орхидеям, Роберт решил подарить ей несколько. В итоге оказалось, что все они выращены в питомниках, принадлежащих семье Стэнли. Неудивительно, что после таких даров он моментально попал в немилость к хозяйке имения, а она не уставала повторять супругу, что у пасынка только такие друзья и могут быть. Ни манер, ни учтивости, ни малейшего понятия об этикете. Она пребывала в твёрдой уверенности, что Роберт сделал всё нарочно, а то и вовсе — с подачи Алистера, решившего поиздеваться над неугодной леди, с которой приходилось соседствовать под одной крышей. — За столько лет ты не устал от одиночества? — спрашивает Имоджен. — Предлагаете свою компанию, юная леди? — интересуется Алистер, оставив цветок в покое. — Нет. Просто пытаюсь поддержать разговор, — честно признаётся она. — Мне, знаешь ли, не так часто попадаются на глаза призраки, прожившие несколько столетий и видевшие множество событий, о которых все мы имеем смутное представление. — Одиночество — не то, что способно меня тяготить, — говорит Алистер, сцепив ладони в замок и глядя на первые отблески заката в окнах библиотечного зала. — Скорее, самое привычное состояние. С тех пор, как отец забрал меня к себе и решил, что новообретённому отпрыску необходимо стать частью аристократического общества, одиночество ни на шаг от меня не отходило. Он хотел, чтобы я блистал и располагал людей к себе, а на деле они не желали иметь со мной ничего общего. Положение отца в обществе ничего толком не меняло. Больше того, раздражало одноклассников. А его легенда о несчастной родственнице и племяннике — смешила. Никто не сумел бы это одиночество разбавить, не говоря о том, чтобы уничтожить окончательно. И даже Роберт... — С его появлением ничего не изменилось? — уточняет Имоджен после того, как пауза непозволительно затягивается. — Он считал тебя другом, братом, лучшим из всех, кого довелось повстречать на территории Харрингтона. А ты? Что, на самом деле, чувствовал ты? Он ещё не ответил, а Имоджен подсознательно чувствует, что розовым очкам, которые она нацепила из солидарности с другими членами семьи Уилзи, пора отправляться на помойку. Алистер не станет заливать собеседницу восторженным сиропом, он поведает обо всём в привычной, чуть отстранённой манере стороннего наблюдателя, а не непосредственного участника. Если и был среди родственников кто-то, воспринимающий историю трезво и рационально, то только Мартин. Остальные видели в ней то, что сами хотели видеть. Или то, что хотел видеть Роберт, выливая на страницы свои переживания и сгоревшие чувства, не нашедшие отклика. Чувства Алистера всегда оставались за кадром, а теперь вот появилась уникальная возможность заглянуть в душу семейному призраку. Получить исчерпывающие комментарии на тему напрямую, узнать, как всё было в реальности, а не в богатом воображении Роберта, увидевшего в однокласснике идеал человека своей эпохи и бережно пронесшего его в сознании. Сохранившего тёплые воспоминания до конца дней своих, жалевшего о нескольких месяцах жизни, потраченных на вражду. Тот ещё романтик, склонный показывать истинное положение вещей через знатно искажённую призму. — Недоумение, удивление. Нечто близкое к шоку, — произносит Алистер. — Мне сложно было поверить, что кто-то из этого змеиного гнезда, официально считавшегося лучшей школой для аристократов, может всерьёз захотеть сблизиться со мной. Дружить, сопереживать, помогать, а не радоваться неудачам и заливисто хохотать, делая ставки, сколько же розг я получу в наказание после очередной провинности. Даже после того, как Роберт вступился за меня и принял наказание, я продолжал искать в его словах и поступках подвох. Думал, что это очередная шутка. Может, пари. Может, попытка втереться в доверие, узнать мои тайны, а потом растрепать о них по секрету всему свету. Но время шло, а Роберт продолжал всеми силами доказывать, что он на моей стороне. И я был искренне признателен ему за это, тем не менее... Имоджен заранее знает, что он ей скажет. Он без труда читает её мысли. Вытаскивает наружу все интересующие её вопросы и даёт ответы. Вместо интервью с вампиром у неё интервью с призраком. Говоря откровенно, на интервью происходящее не особо тянет. Это монолог, наполненный признаниями, деталями, о которых знают непосредственные участники событий далёких лет. О которых не догадывались потомки. И каждое сказанное слово переворачивает всё с ног на голову. Сказочная история, ставшая семейной легендой, из полотна букв, запечатлённых на хрупких страницах, становится объёмной. Она живёт, дышит, обрастает подробностями. И самое главное — чувствами другого человека, остававшегося всегда в стороне. Тёмная лошадка, наконец, получила возможность высказаться и охотно за неё ухватилась. В воспоминаниях Алистера Роберт разный. На смену амплуа романтика, бережно переносящего воспоминания о дорогом друге на бумагу, приходит множество иных образов. Он то взбалмошный юноша, готовый идти против общества, чтобы заслужить доверие школьного приятеля, то безумец с взором горящим, мечтающий о чём-то великом, то страдающий одинокий человек, не сумевший принять появление в доме мачехи и продолжающий писать письма, обращённые к умершей матери. Разумеется, эти поступки вызывали у тех, кто оказывался в курсе дела, мягко говоря, недоумение. Алистер, впрочем, именно об этой стороне Роберта говорит с благоговением. Привязанность к матерям, как точка пересечения. Тоска по ним, как повод лучше понять друг друга. Он рассказывает всё то, что Имоджен знает, благодаря записям, но эмоциональная окраска повествования заметно отличается. И там, где у Роберта вполне прослеживаются романтические настроения, у Алистера лишь констатация факта, признательность, о которой он упоминал ранее. Теплота определённого толка, но ни намёка на ответные чувства... То, как Алистер говорит о матери и жизни в Норидже, действительно наполнено светом и любовью. То, что связано с Робертом, отмечено благодарностью, не более того. — Алистер, — зовёт Имоджен. — Да? — Роберт был влюблён в тебя. Когда по Харрингтону начали расползаться слухи, он действительно испытывал к тебе лишь братскую привязанность, но потом, немногим позже его чувства изменились. Этого в записях открытым текстом нет. В равной степени Имоджен, как может ошибиться, так и выбить максимальное количество баллов. Мнение о любви, выходящей за рамки, не более чем домыслы родственников, но Имоджен подхватывает начинание и ждёт реакции. Алистер начнёт отпираться и протестовать? Засмеётся? Посмотрит на неё, будто на умалишённую? Или?.. Или. Лицо Алистера моментально мрачнеет, а орхидея, лежавшая на столе, теряет лепестки. Алистер методично их обрывает, и на белых перчатках остаются тёмные пятна сока. Больше не улыбается. Кажется, воодушевление, с которым он рассказывал о родных местах, исчезает, и внутренний свет меркнет тоже. Хотя, как такое возможно? — Я знаю, — произносит Алистер, откладывая испорченный цветок. — И до сих пор мне не по себе от осознания этого. Не думал, что такое возможно. До последнего надеялся, что это глупая шутка, но Роберт был серьёзен. — Знаешь? Алистер кивает. — Он сам сказал мне об этом. Если бы промолчал, я бы не заметил, но он признался. Это случилось накануне моей смерти. Я вызвался собрать цветы к обеду и отправился в сад. Роберт последовал за мной. Мы разговаривали о предстоящей охоте, и я немного увлёкся, резко взмахнул ножом и поранился. Прямо как тогда, в Харрингтоне. Уже срезанные цветы выпали из рук, и я присел, чтобы собрать их. Роберт тут же бросился ко мне, снова перевязал рану своим платком и... Молчание затянулось. Он смотрел на меня, а потом выдал пространно, что лучше момента и быть не могло. — Он поцеловал тебя? — предполагает Имоджен, не сомневаясь в правоте. Алистер кивает повторно. В голове Имоджен снова проносится фраза, превратившаяся в рефрен. Он, словно снег. Красивый, но холодный. Очень и очень холодный. Лёд, который никому не дано растопить. Обрывок прошлого за обрывком, складывающиеся в цельное полотно. Кровь пропитывает ткань, земля усыпана цветами, один юноша целует другого, а тот... — А ты? — спрашивает Имоджен. — Я ничего не сделал в ответ, — говорит Алистер. — Случись это сейчас, полностью скопировал бы прежние действия. Роберт был в меня влюблён, это правда. Но я не любил его так, как ему того хотелось. Полагаю, никогда не сумел бы ответить взаимностью. Моя мать была единственной, к кому я питал искреннюю, очень сильную эмоциональную привязанность. Единственной она и осталась. Мне было почти лестно знать, что кто-то считает меня не просто другом, а братом. Неожиданно, но очень приятно. В отличие от тех слов признание в любви иного толка породило странные ощущения. Мне было неловко. Да. Пожалуй, неловкость — единственное, что я испытывал. Когда Роберт попросил прощения за свой поступок, я предложил обо всём забыть. Он согласился, мы непринужденно проговорили весь вечер. А утром меня не стало. — Значит, подозрения Розалин были не так уж необоснованны, — резюмирует Имоджен. — Сомнительная радость — знать, что твой супруг никак не может выбросить из головы мёртвого мальчишку, — саркастично замечает Алистер. — Потому я нисколько не удивлён её реакцией. В чём-то с ней солидарен. Не во всём, но во многом. Она старалась быть хорошей женой, она родила Роберту сыновей, как он того и просил, она всегда была рядом и поддерживала его начинания. А он был холоден к ней и половину жизни положил на то, чтобы увековечить в камне образ чёрной орхидеи. Кажется, свою академию он любил гораздо сильнее, чем супругу. Для кого бы это не стало ударом? Тем не менее, я считаю Розалин женщиной недалёкого ума, неспособной думать о последствиях. Она проклинала не только Роберта. Она проклинала своих детей. — Ты приходил к ним когда-нибудь? — Дважды. В день, когда было завершено строительство академии. Шёл дождь, а я стоял посреди двора, напротив одного из окон. Я заметил, как шевелились губы Роберта, повторяя одно и то же слово. Он назвал меня по имени и ринулся из кабинета. Когда он выскочил на улицу, меня там уже не было. Точнее, был, но стоял на крыше, а Роберт не додумался посмотреть наверх. — А второй? — В день его смерти. Сам не знаю, зачем это сделал. Наверное, пытался исполнить хотя бы одно из его желаний. Я умирал у него на руках, и в какой-то миг его мысли стали моими. Он находился на грани отчаяния и сожалел, что не может повлиять на ход событий. Вместе с тем — хотел, чтобы в момент его смерти я находился рядом. Когда пробил его час, я пришёл, но ни Роберт, ни Розалин не почувствовали моего присутствия. Когда с губ Роберта сорвался последний вздох, я протянул руку и закрыл ему глаза. Тогда-то меня и заметил один из его сыновей. — Он пытался кому-то рассказать об этом? — Да. Матери и братьям. — Но? — Ему не поверили. Ожидаемо, верно? За этот день Алистер рассказывает многое. Более чем достаточно для удовлетворения любопытства. Однако стоит получить ответ на один вопрос, как на его месте тут же возникает десяток других. — Имоджен! — разносится по залу голос Уильяма. — Имоджен, ты здесь? Она смотрит в сторону выхода буквально пару секунд, а когда поворачивается обратно, призрака и след простыл. Вспоминая рассказ, принимая к сведению ошибки предка, Имоджен поднимает глаза к потолку, но Алистера нет и там. Ушёл и снова не посчитал нужным попрощаться. Красивый. Холодный. Неизменно притягивающий к себе внимание. Одинокий. Никогда никого не любивший. Не нашедший покоя после смерти. Насильно привязанный к семье Уилзи, вероятно, совсем не нужной ему клятвой на крови. Призрак, вынужденный жить в стенах, ставших для него вечным лабиринтом без намёка на выход. * Декабрь серый и дождливый. Короткие дни, бесконечная слякоть на улице. Мишура, щедро развешанная в коридорах школьными активистами и призванная напоминать о скором приближении праздников, положение не спасает. Моментами кажется насмешкой. Набившие оскомину песенки, звучащие в школьных подкастах, раздражают, рождественские комедии заставляют закатывать глаза, а Сесиль, начинающая каждое утро с того, что звонит в колокольчик и радостно кричит, что скоро праздники, изрядно подбешивает. В академии полным ходом идёт подготовка к рождественской постановке, в которой Уильям получает одну из главных ролей. Идёт в качестве группы поддержки Генри, а в итоге делит с ним триумф. Главная женская роль достаётся Кейре, потому нет ничего удивительного в том, что Уильям готов жить в театральном клубе. Его мало занимает общественная жизнь в стенах академии, он преследует собственные интересы и намерен сдвинуть ситуацию с мёртвой точки. Суета, захватившая других школьников, проходит мимо Имоджен. Она сама тому способствует и несказанно радуется, поняв, что сумела добиться желаемого результата. Пока другие школьники целыми днями торчат на репетициях, Имоджен пропадает в конюшне. И этот день не становится исключением. Персефона благодарно принимает угощение. Имоджен протягивает руку и гладит лошадку. Даже не вздрагивает, поняв, что рядом находится посторонний. Теперь она не сомневается — чувствует наверняка, кто именно к ней приходит. Странные встречи, не менее странные разговоры. Внезапные появления, внезапные исчезновения. Мысли о невероятной сдержанности, которая бесит. Которую хочется расколоть на части. Хочется увидеть, что скрывается за этой маской. Не просто услышать историю чужой жизни — проникнуть в сознание, прочувствовать в мелочах, увидеть своими глазами. Чай, дождь, призрак. Три составляющие идеального дня. Когда Имоджен поворачивает голову, Алистер уже успевает занять место рядом со стойлом Персефоны. Устраивает руки на ограждении, кладёт на них подбородок, внимательно наблюдает, словно боится упустить что-то очень важное. — За тобой ещё одно откровение, — говорит Имоджен, направляясь к выходу. Алистер бесшумно следует за ней. Они не уходят далеко, остаются под навесом. Воздух сырой и прохладный. Имоджен плотнее запахивает полы куртки, приглаживает волосы. Они отрастают, притом, довольно быстро. Уильям больше не отпускает остроты и не смеётся над кузиной. Впрочем, она и раньше знала, что на вшивую не похожа. В конце концов, волосы всегда отрастают, и этот случай не становится исключением. — То, о котором меньше всего хочется рассказывать, — хмыкает Алистер. Имоджен согревает ладони о тумблер чёрного цвета. Вместо кофе — чай. Пьёт небольшими глотками. Дождь шелестит по крыше. Алистер стоит, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди. Имоджен думает, что это — самая уютная обстановка, в какой ей приходилось бывать. — Но ты обещал. — Значит, сделаю. — Вот и сделай уже, — усмехается беззлобно. Ей хочется потрепать его по волосам. Или ткнуть кулаком в плечо, как старого приятеля, в общении с которым допустимо панибратство. Или взять за руку. Не предлагать очередную клятву на крови, а просто почувствовать тепло кожи. Но это всё так и остаётся на уровне бестолковых, неисполнимых желаний. Алистер — призрак. Призраком остаётся. И будет оставаться всегда. — Почему бы не последовать примеру родственников, считающих, что моя смерть — результат трагической случайности? С тех пор столько лет прошло. Есть ли смысл ворошить прошлое? — Люди живы, пока они о них помнят, — философски замечает Имоджен. — О тебе в нашей семье никогда не забывали и вряд ли забудут. Похоже, кое-кому суждено столкнуться с бессмертием. — Звезда, которая будет сиять вечно, — иронизирует Алистер. — Если бы моя мачеха услышала что-то подобное, она бы посчитала оратора умалишённым. Согласно её теории, я был недостойным человеком, а потому моё имя следовало вычеркнуть из истории, стереть, вырезать... Чтобы ни единого упоминания не осталось. Щёлкает пальцами, притягивая из воздуха призрачный поднос и такую же чашку с чаем. Имоджен знает, что к чаю Алистер так и не прикоснётся. Будет держать чашку в руках, для антуража. Безумное чаепитие у мартовского зайца. Она в роли Алисы. Алистер, вероятно, примеряет роль шляпника. — Не обошлось без вмешательства леди Стэнли. — Её я тоже понимаю. Не оправдываю, но понимаю. Она потеряла всех своих детей, а супруг вместо того, чтобы попытаться утешить её после гибели любимого сына, уехал. Вернулся не один, а в компании выблядка, рождённого бывшей служанкой. Какой кошмар, какой позор. Она бы удавила меня собственными руками, если бы могла. Но она не смела перечить отцу, его решения не подвергались обсуждению. Их следовало выполнять беспрекословно. — Тем не менее. — Всегда найдутся руки, готовые помочь и оказать определённого рода услугу. — Грязная история с любовником из числа конюхов, сопровождавших вас на охоте и напугавших твою лошадь? — предполагает Имоджен. На ум приходит множество псевдоисторических романов сомнительного качества. Плотно въехав в пубертат, она их десятками, а то и сотнями глотала. Оттого теперь приходят на ум все стандартные сюжетные ходы. Коварные дамы, коварные кавалеры, коварные все. Не аристократическое общество — настоящий серпентарий, где интриги плетутся в режиме нон-стоп, а умение сжирать соперника, как можно быстрее — лучшее качество личности. Те, кто способен это делать, нарасхват. — Это был не любовник и не конюх, — протестует Алистер. — Это был кузен моей мачехи. Она обещала помочь ему расплатиться с карточными долгами, если он устранит помеху. Сомневался он недолго и замечательно справился с поставленной задачей... — Какой была твоя смерть? Глупый вопрос. Действительно. Какой она могла быть? Лёгкой и радостной? Едва ли. Имоджен хочется разделить с Алистером боль воспоминаний. Вырвать её, размыть, растопить, уничтожить. Но, кажется, вместо этого она делает хуже. Заставляет вспоминать самые мрачные моменты прошлого, смакует их и наслаждается. В то время, как Алистера потряхивает от отвращения. — Ужасной, — говорит он, подобрав нужное слово. — Умереть мгновенно и ничего не чувствовать было бы намного лучше. Но я помню не только падение. Я помню удар, ставший смертельным. И смех человека, заставившего лошадь пробить затылок, прежде, чем мне удалось подняться. Не громкий и торжествующий, а тихий и едкий, преследующий меня по пятам. Смех человека, который потом картинно заламывал руки, лил слёзы и уверял, что появился слишком поздно, когда спасти меня было невозможно... — Алистер... Имоджен теряется. Всё в воображении в деталях нарисовано. Слишком живо. Слишком красочно. Слишком ало. Кровь на траве, кровь на руках. Кровь везде. В его глазах больше не отражается небо. В его глазах небо застывает навсегда. Она не плачет. Не имеет дурацкой привычки. Слезами невозможно помочь горю. Она это слышала неоднократно. Потому не плачет никогда. Ну, ладно. Бывает. Но очень-очень редко. Однако сейчас Имоджен не может совладать с эмоциями, и слёзы сами собой начинают стекать по щекам. Алистер и рта открыть не успевает, а она бросается к нему и заключает в объятия. Сама не понимает, как это выходит. Тем не менее. Она не чувствует пустоты под руками, но вполне ощущает другого человека. — Они не должны были, — шепчет сквозь слёзы. — Твой отец, мачеха, студенты Харрингтона, Роберт... Они не должны были вмешиваться в твою жизнь. Никто не давал им права ломать её. Один притащил в Лондон, другой привязал кровью к своей семье, третья решила, что имеет право решать, кому жить, а кому — умереть. Они не имели права! — Всё в прошлом, а его не изменить, — хмыкает Алистер. — Бессмысленно копаться в нём. Оно того не стоит. Лучше подумай о том, что без семейной легенды в твоей жизни никогда не случилось бы охоты на привидение. И меня заодно. Невелика потеря, но это было по-своему забавно. А раз так, значит, оно того стоило. Или ты считаешь иначе? * В канун Рождества дом семьи Уилзи наводит на мысли о сумасшедшем муравейнике. Здесь собираются представители всех поколений и разных семейных ветвей. О тишине и спокойствие приходится только мечтать, поскольку уединение становится непосильной задачей. Уильям считает своим долгом рассказать всем и каждому об участии в недавней школьной постановке, о блестяще исполненной роли и долгих, продолжительных аплодисментах, которыми зрители наградили всех актёров. Элизабет не говорит об этом открыто, но по лицу её видно, что она светится от гордости за младшего сына. Уилл повторно приковывает к себе внимание, становясь звездой вечера. Имоджен рассказать нечего, кроме того, что половину учебного года она провела с призраком. Сначала гонялась за ним, подобно сумасшедшему учёному, мечтающему сделать великое открытие, затем, поймав, забрасывала вопросами, незаметно втягиваясь в это общение. Результат не заставил себя ждать. Действительно втянулась. Так сильно, как не втягивалась в общение ни с одним живым человеком. Девочка-патология, сумасбродка с пулей в голове. Они с Уиллом проводят в стенах академии последний год. Пора определиться с будущим, сделать ставку на получение профессии, всерьёз подойти к подготовке к тестам. Но она во время занятий думает о чём угодно, кроме, собственно, учёбы, за что периодически получает замечания от преподавателей. Последние не скрывают изумления. Имоджен, конечно, не самый тихий и послушный подросток, но настолько часто она ворон не ловила, теперь сосредоточенность — не её главное правило, скорее, исключение из оных. Телефон оповещает о приёме нового сообщения. Имя отправителя, высветившееся на экране, достаточно предсказуемо. Генри из числа опоздавших. Все давным-давно отправили поздравления, и только он никак не мог решиться. Имоджен усмехается. Ох уж этот Генри, которого так сложно — практически нереально — понять. То он говорит всё открытым текстом, пытаясь идти напролом, то смущается, будто ребёнок, впервые увидевший понравившуюся девочку и неспособный придумать ничего лучше дёрганья за косички. Имоджен набирает ответ и прячет телефон в карман. Вряд ли Генри сегодня напомнит о себе ещё раз. Вряд ли она сама захочет продолжать разговор. — Ты уже готова? — спрашивает накануне Уилл, доставая из адвент-календаря очередную шоколадку и тут же её стачивая. — К чему? — Проиграть в нашем споре. — Я готова выиграть, — усмехается Имоджен. — Ну-ну, — недоверчиво тянет он, прищуривая глаза и как будто сканируя взглядом. — Пора бы задуматься о наряде для выпускного бала. Подбирай так, чтобы он не слишком контрастировал с костюмом Бойда. — К выпускному я побреюсь налысо, набью на черепушке татуировку, а вместо платья надену драные джинсы и косуху, — говорит Имоджен. — Ещё одно напоминание с этой стороны, и Бойду придётся похоронить мечты о женственной красотке, шагающей рядом. То ли Уильям ошарашен перспективами, то ли ему просто нечего сказать, но достигнуть желаемого эффекта получается. Больше никаких напоминаний и попыток совсем не тонко намекнуть на определённые обстоятельства. Ни вчера, ни сегодня. Имоджен обводит кончиками пальцев аппликации снежинок на стёклах. Поддевает одну из них ногтем, приклеивает снова и старательно разглаживает. Все вокруг уверены: она должна — кому, правда? — проникнуться мыслью о том, что Генри не просто знакомый, а предназначенная судьбой вторая половина. А она не испытывает и сотой части чужой уверенности, и когда Уильям заводит разговор о выпускном вечере, представляет себя танцующей в полумраке не с Генри. С Алистером... Он снился мне, приходил в мои мечты... Какое безумие. Перестав издеваться над беззащитными снежинками, Имоджен незаметно выскальзывает из гостиной, набрасывает куртку на плечи и идёт к почтовому ящику. Ворох газет и несколько поздравительных открыток. Она лениво пролистывает прессу до тех пор, пока не натыкается на одну из открыток. Она выглядит откровенно старомодно, но это не главное, что притягивает внимание. Сейчас чего только не встретишь. Гораздо сильнее привлекает короткая надпись на картоне. Всего четыре слова. Незнакомый почерк, который не доводилось видеть прежде. Горло сдавливает от переизбытка эмоций и мир вращается. Если это чья-то шутка, то очень злая. Имоджен врывается в дом на реактивной скорости. — Уилл! — кричит требовательно. Кузен выглядывает из кухни. Смотрит с удивлением, не совсем понимая, что могло от него понадобиться. — Твоих рук дело? — спрашивает Имоджен, размахивая у Уильяма перед носом открыткой. — Впервые вижу, — заверяет он, делая большие и честные-пречестные глаза. — Не смешно. — Да я, правда, не знаю. — Тогда кто это сделал? Бойд? — Что с тобой происходит с утра пораньше? — не перестаёт удивляться Уилл. Имоджен чуть ли не рычит от негодования. Ничего толком не объяснив, срывается с места, поднимается по лестнице и громко хлопает дверью. Вся пресса остаётся лежать на кухонном столе. Единственное, что Имоджен забирает себе — та самая открытка. Изображение зимнего города на одной стороне, лаконичная надпись на другой. Из Нориджа с любовью. Прижав открытку к груди, Имоджен опускается на пол и с удивлением понимает, что на глазах непроизвольно выступают слёзы. Она была бы счастлива знать, что этот подарок отправлен определённым человеком, но это не может быть правдой. Он не человек, он бестелесный дух. Он — несложно догадаться — Алистер Стэнли, когда-то ставший яблоком раздора в семье Уилзи, потом — неизменным их спутником и неотъемлемой частью жизни академии. Она вспоминает рассказ о пострадавшей ладони, рассыпанных цветах и спонтанном поцелуе, инициатором которого становится Роберт. Что ж... Стоит признать, она во многом понимает далёкого предка. Окажись она на месте Роберта, поступила бы в точности, как он. Она бы поцеловала Алистера. И будь, что будет. * Весна наступает слишком быстро. Дни пролетают с фантастической скоростью, словно кто-то решил поставить жизнь на ускоренную перемотку, увлёкся и не стал возвращаться к размеренному течению её. Имоджен и оглянуться не успевает, а последний учебный год практически подходит к завершению. Осталась пара месяцев и страшный сон всех выпускников — тесты, по итогам которых вузы будут либо отрывать потенциальных студентов с руками, либо ломать мечты, присылая отказы. Несмотря на то, что зима проносится мимо так быстро, словно не три месяца прошло, а пара мгновений, Имоджен может с уверенностью сказать, что эта зима самая насыщенная и самая запоминающаяся из всех, что когда-либо случались в её жизни. Она будет помнить эту зиму всегда, всегда же будет возвращаться к ней в мыслях, бережно храня отдельные моменты. Рассказывать о них, правда, никому не станет. Всё равно никто не поверит. Это не догадки. Это правда. Она знает наверняка. Уильям, не скрываясь, называет её сумасшедшей, а она не торопится что-то ему доказывать и протестовать. То, что кузен ничего не видит — его проблемы. Главное, что видит она. Остальное не имеет значения. Всё начинается с рождественской открытки, продолжается записками, оставленными в шкафчике с личными вещами. Короткие в самом начале, они очень быстро перерастают в длинные письма, которые сложно уместить на одном листе. Состояние дежавю. Имоджен идёт дорогой своего предка, повторяет его историю, копирует её в мелочах. Та же перемена отношения, от неоправданной ненависти до любви, стремление привлечь и удержать внимание, долгие разговоры и переписка. Алистер больше не рисует цветы вместо подписи. Ставит собственное имя, заканчивает всё словами «Из Нориджа с любовью». Орхидеи прикладывает к посланиям. Имоджен кажется иногда, что она живёт теперь от письма до письма, всё больше уходя в эту странную то ли дружбу, то ли любовь с призраком, и не желая из неё выбираться. Её грёзы становятся реальностью много раньше, чем наступает вечер выпускного бала. Пусть и с некоторыми поправками. Это не имеет значения. Сам факт делает её счастливой. Вместо зала, погружённого в полумрак, беседка, вместо белого платья — униформа академии, вместо музыки — тишина. Но есть иллюзии, созданные руками Алистера, и они поистине прекрасны, несмотря на то, что сочетают в себе несочетаемые, казалось бы, вещи. В заснеженной беседке расцветают белые розы, их же лепестки падают сверху, соприкасаются с кожей и моментально исчезают. Алистер протягивает Имоджен руку, затянутую в неизменную перчатку, и она с готовностью сжимает ладонь. Позволяет втянуть себя в авантюру с танцами на фоне снегопада. С Алистером она готова идти куда угодно, хоть на край света. Если он предложит, она отправится туда, не задумываясь. Но он, разумеется, не предложит. Кажется, из них двоих от реальности он оторван куда меньше Имоджен, мечтающей об исполнении — априори — невозможного желания. Он отлично понимает, что мёртвому не место среди живых. Совсем скоро Имоджен покинет эти стены и, вероятно, не вернётся больше. А он так и останется навеки их пленником. Алистер понимает. Но всё равно переступает границу миров и делает то, что, по идее, делать не должен. Он склоняется близко-близко и целует Имоджен. Сразу после того, как их танец подходит к концу. После того, как она замирает в его объятиях. А она... Она не думает сопротивляться. Она отвечает. Имоджен не знает, что тому виной. То ли злосчастные дневники Роберта, которыми она забила себе голову, то ли действительно помутнение рассудка, что с завидной частотой приписывает ей кузен, озадаченный непривычной рассеянностью и ответами невпопад, то ли ещё какая причина. Она не знает, как так вышло. Единственное, что ей известно наверняка — она умудрилась влюбиться в привидение. Оно неожиданно для обоих, после стольких лет, проведённых с уверенностью в собственном неумении любить, ответило взаимностью. Красивая история любви, пронесённая через года. Могла бы быть. Но не будет. Не сложится. Невозможно. Антинаучно. Общеизвестно: призраки не оживают. Имоджен старается держаться, не обнажать истинные переживания, надевает маску беззаботности, но чем меньше дней остаётся до выпуска, тем острее становится боль в груди. Иголки в области сердца. Напоминание о том, о чём и без того не забывается. * Генри в своём репертуаре. Стабильно держит марку и старается заработать, как можно большее количество очков в свою пользу. Не столь важно, будут его добрые дела зафиксированы в личном деле или останутся исключительно в памяти других учеников. Главное — не остаться в стороне, а проявить и зарекомендовать себя. На этот раз Генри замахивается на работу преподавателей и организовывает в библиотеке дополнительные занятия. Обещает выступить в качестве репетитора для всех, кто не сумел понять материал на лекциях. Желающих набирается немало. — Придёшь? — интересуется Шерил, ткнув подругу локтем в бок. После спектакля Уильям постоянно крутится рядом с Кейрой. Шерил не устаёт поливать удачливую соперницу грязью, но в борьбу за руку и сердце Уилла вступать не торопится. То ли окончательно приходит к заключению, что у того проблемы со вкусом, и это не лечится, то ли решает, что прекрасно проживёт и без школьной истории любви в анамнезе. В университете, по её мнению, будет в десятки раз больше горячих парней, а потому глупо ставить на себе крест, приклеивая на лоб невидимый стикер с надписью «неудачница в отношениях». Вместо попыток добиться внимания Шерил развлекается злословием и последними сплетнями, разлетающимися по школьным коридорам. Не худший вариант из всех существующих. — Не решила, — бросает Имоджен. Правда, не знает. В последнее время она сдала. И один из промежуточных тестов написала не то, что плохо — по-настоящему отвратительно, оказавшись едва ли не последней в рейтинге. Ей не помешали бы дополнительные занятия и помощь репетитора, работающего на добровольных началах, готового разжевать материал и буквально в рот его вложить. Но вместе с тем, нет никакого желания проводить время в компании Генри. Он всё чаще кажется слишком навязчивым, а шуточки Уилла, перемежаемые напоминаниями о необходимости совместной вылазки на выпускной бал, заставляют закипать. Испытывать отторжение в превосходной степени. — Отдала бы многое за подобное отношение, — вздыхает Шерил. — Если бы хоть один из парней так за мной таскался, я бы... Её пространные размышления напоминают фоновый шум. Имоджен не прислушивается, нарочно абстрагируется от не слишком интересных признаний. Фокус, освоенный много лет назад. Многое помогает пропустить мимо ушей, не превращая их в общественную помойку. На дополнительные занятия Имоджен в итоге идёт, но выдерживает не более пятнадцати секунд. После чего, сославшись на головную боль, уходит. Ничего страшного, Генри. Нет-нет, не беспокойся. Достаточно непродолжительной прогулки, и сразу станет легче. Проверенный способ. Генри, кажется, мигом теряет весь пыл, с которым проводил занятие, но стремление выглядеть славным парнем в глазах окружающих, заставляют его продолжить. Хотя всем понятно, что он с удовольствием свернул бы этот балаганчик и попытался напроситься в компанию к Имоджен. Прогуляться вместе с ней, подхватить, если вдруг она начнёт заваливаться в обморок, стать героем локального масштаба. Возвращаться в общежитие, хвататься за таблетки и отлёживаться Имоджен, ожидаемо, не торопится. О головной боли, конечно, солгала. Не менее предсказуемо и то, что направляется она в беседку, напоминающую о странном зимнем дне, когда её история окончательно соединилась и тесно переплелась с историей Роберта. Настолько тесно, что становится не по себе. Она садится на ограждение и прикрывает глаза, вспоминая вихрь белоснежных лепестков и приглашение на танец. Почувствуй себя причастной к прошлому, девочка... — Никак не могу избавиться от чувства вины за то, что сбил тебя с пути истинного, — произносит Алистер, привычно появляясь из воздуха. — Знаю отличный способ искупить вину, — с усмешкой отвечает Имоджен. — Сядешь рядом со мной на тесте и будешь подсказывать правильные ответы. Согласен? — Это нечестные методы, — замечает он с показной серьёзностью. — А ты за справедливость или за меня? — интересуется Имоджен, прищурившись. Алистер смеётся. — За тебя. — Ну вот... С ним уютно. Теперь, после нескольких месяцев общения с ним поразительно легко и просто разговаривать. При этом — безумно интересно. Общие темы находятся сами собой, и нет ни единого барьера, горящего алым пламенем, напоминающего о разделяющих их столетиях. Имоджен без труда представляет Алистера среди своих одноклассников. Не сомневается, что он отлично вписался бы в любую компанию, возникни у него подобная потребность. Поразительно думать, что когда-то он был белой вороной в обществе. Они обсуждают предстоящие экзаменационные испытания, планы Имоджен на будущее, маячащий впереди выпускной бал. — И я приглашаю тебя. Будешь моим кавалером? — спрашивает она, протягивая руку и проводя ею по щеке Алистера. — Это... весьма экстравагантное решение, — произносит он, прикасаясь к поразительно быстро отросшим — они уже до плеч достают — волосам Имоджен. — Меня никто, кроме тебя, не увидит. Никто не поймёт. Даже твой кузен... Ты ведь помнишь. Алистер не спрашивает. Утверждает. Имоджен тяжело вздыхает. Да, она помнит. К сожалению. Тот самый вечер в беседке. И круглые глаза родственника, решившего, будто сестрёнке срочно нужна помощь специалиста. Как иначе объяснить её поведение и танцы в гордом одиночестве, с воображаемым партнёром? Вопреки ожиданиям, Уильям Алистера так и не увидел. На нём семейная легенда дала сбой. А, может, так и должно было быть с самого начала. В моменты, подобные этому, когда реальность жестоко напоминает о себе и спускает с небес на землю, становится особенно тоскливо, и к горлу подкатывает ком. Дни сгорают, времени остаётся всё меньше. Скоро всё закончится, так толком и не начавшись. Имоджен нередко об этом забывает, но когда вспоминает, её прикладывает основательно, размазывает по асфальту, напоминая, как важно не терять связь с действительностью. Не будет ничего из того, что она себе успела придумать. Пора смириться и принять, как данность. Опоздала на пару-тройку столетий. Она будет стареть, выйдет замуж за другого — реального, из плоти и крови — мужчину. Проживёт с ним долгую, по возможности — счастливую жизнь. Однажды — закономерный итог — умрёт. Алистер навсегда останется восемнадцатилетним юношей. Через год, два... Через столетие. «Орхидея» может рухнуть, а он всё равно продолжит жить в руинах бывшей академии. На ум приходит один довольно старый сентиментальный роман. Сказка о девушке и призраке, точнее, её воображаемом друге, пришедшим из Фантазии, написанной наоборот. Чем больше Имоджен думает об этой книге, тем больше параллелей проводит между собой и героиней. «Возможно, — думает она, — однажды я тоже перестану его видеть. Так, как перестала видеть своего приятеля та девушка...» Имоджен уверена, что так будет. И она этого боится. Потому отчаянно хватается за каждое мгновение, проведённое рядом с Алистером. * Она знает, что однажды это случится, но всё равно оказывается не готова к подобному финалу. Усмехается и думает, что, в принципе, не смогла бы приготовиться, даже если бы повторяла себе о неизбежном расставании не менее десятка раз в минуту. Алистер исчезает так же внезапно, как появился. Незадолго до начала выпускных экзаменов. Последний раз они видятся за неделю до первого теста. Имоджен кладёт голову на плечо Алистеру, закрывает глаза и слушает песню ветра и ветвей. Повсюду цветут плодовые деревья, их белые лепестки устилают землю, подобно снегу. Имоджен ничего не говорит и не задаёт вопросов. Она как будто сама всё знает наперёд. Чувствует, что видит Алистера в последний раз. Дни сливаются воедино. Тесты, тесты, тесты и снова они же. Рассылка писем университетам, выпускной бал. Вечер, когда принято веселиться, оказывается одним из самых грустных в жизни Имоджен, и она не пытается изображать смех сквозь слёзы. Тушь размазывается по щекам, бывшие одноклассники думают, что это банальное проявление сентиментальности и тоски по сгоревшим школьным годам. Имоджен улыбается и согласно кивает. Да-да, дело именно в этом. Она исполняет обещание и на выпускной приходит в компании Генри. Когда они танцуют, Имоджен не может не думать об Алистере. Она больше не чувствует присутствия призрака поблизости — не оставляет мысль, что он не просто пропал, а каким-то чудом покинул стены академии, — но не перестаёт озираться по сторонам. Ей хочется, чтобы он распахнул двери и эффектно появился в зале. Ей хочется, чтобы его видели все. Чтобы он был живым, настоящим. Чтобы можно было броситься к нему, прижаться и никуда не отпускать. На волосах оседают блёстки, на щеке остаётся след от помады Шерил, перед глазами мелькают яркие вспышки фейерверков. История Имоджен в академии заканчивается. «Всё закончилось ещё раньше, — думает она. — Всё закончилось с исчезновением Алистера». Осенью она уедет. Имоджен Уилзи-Стимптон — студентка Оксфордского университета. Это звучит гордо. Родители ею гордятся, а она не придаёт особого значения происходящему. Она всё ещё помнит свой самый счастливый год. И, наверное, будет помнить всегда. * В общежитие она приезжает одной из первых. Так лучше. Никто не крутится поблизости и не мешается под ногами. Можно наслаждаться тишиной и не тратить время на пустые разговоры. Имоджен раскладывает вещи по полкам, то и дело прикусывает щёку изнутри. За день до отъезда она приезжает в академию. Долго стоит у центральных ворот, но так и не решается шагнуть на территорию. — Поговори со мной, Алистер, — просит она, закрывая дверцу шкафа и прислоняясь спиной к гладкой поверхности. Ответом становится тишина, вскоре нарушаемая звуком сообщения. Имоджен читает его и чувствует, как ноги прирастают к полу. Ничего странного, ничего необычного. Просто пользователь с ником «чёрная орхидея» хочет добавить её в друзья. Просто у него на аватаре юноша со светлыми волосами и глазами, в которых отражается небо. Просто его первое послание состоит из таких знакомых слов. «Из Нориджа с любовью». Крепко сжав телефон, Имоджен выбегает из комнаты и спешит вниз. Летит туда, не зная, что её ждёт, но догадываясь и боясь, что предположение окажется ошибочным. Тёплый, живой, настоящий. Стоит в отдалении, разговаривает с кем-то из студентов. Но моментально оборачивается, когда открывается дверь, и улыбается так, что сомнений не возникает. Он. Совершенно точно. Иначе быть не может. Имоджен не знает, как у него это получилось. Но вспоминает его последние слова и корит себя за то, что усомнилась в их правдивости. «Однажды я снова приду к тебе, — шепчет Алистер, поглаживая её по волосам. — Однажды я найду способ вернуться». Не сразу, но он его находит.