давай улыбайся мне

— Хочу поехать отдыхать, — говорит Серёжа и, на счастье Антона, ничего не добавляет после; башка трещит так, что хоть живьём режь — хуже уже явно не будет, и Оксана уже скормила ему все обезболивающие, которые можно принять за сутки и не сдохнуть случайно. — А мы и едем, Серёж, — тонко усмехается Стас, надвигает козырёк кепки глубже, так, что глаз вообще не видно. Ну, или Антон уже слепнуть начинает, и ему скоро вообще перестанет что-то быть видно; Арс, кажется, когда-то описывал так мигрень. Может, он шутил. — Мы в гостиницу сейчас приедем и славно отдохнём. — Угу. Час. — Да, час. — Я на море хочу. На океан. Хоть, бля, на озеро. — Тебя на Байкал опять отвезти? — Вы замолчите или помочь? — неестественно-ровным голосом уточняет вдруг Арс; он сидел всё это время на противоположном конце автобуса, закопавшись в телефон, но сейчас, поднявшись, несколькими шагами подбирается совсем близко, косится на Антона обеспокоенно. Даже как-то очень, Антону почти неловко. У него голова болит, он не умирает на самом деле; да, он ныл всё утро и чуть не плеснул Сергуле в лицо горячим чаем из термоса, когда тот слишком громко заржал, но это всё херня. Такого взгляда от Арса — уж точно не стоит. — А ты полиция разговоров, или что? — вскидывается Матвиенко; больше для вида, как обычно, но Антон всё равно вздыхает, пытаясь закопаться поглубже где-то под слоями своих толстовки и куртки. — Мальчики, ну все устали, я знаю, — мягко бормочет Оксана, голос у неё такой волшебный, что Антона немедленно начинает клонить в сон. — Давайте не ссориться. — Мы не ссоримся, я просто прошу заткнуться. — Кстати, дельная идея, — подтверждает откуда-то спереди Дима, и Антон не может сдержать ухмылки — одновременно с Арсом, который невозмутимо садится рядом, деланно похлопывает себя по плечу. Это приглашение — такое же привычное, как и регулярные перебранки в автобусах, самолётах и поездах. Они устают друг от друга, и раньше Антона это охренеть как пугало, — хер его знает, до чего дойдёшь во время очередной тупой ссоры, пусть она и длится минуты полторы, — но теперь в основном как-то даже радует, что ли. Лишнее подтверждение того, что они все всё равно друг от друга никуда не денутся, потому что эти самые перебранки — типа как часть совместной жизни. Дисфункциональная семья, или как там. Арс повторяет движение, требовательнее на этот раз, и Антон, тихо фыркнув, опускает голову на подставленное плечо. — Ой бля, ну ясно, — не может не оставить последнее слово за собой Серёжа, прежде чем отвернуться; Антон вяло поднимает руку, показывая средний палец ему в спину, и Арс беззвучно смеётся, явно стараясь при этом — противоестественно — не шевелиться лишний раз. Хотя, ну да, почему противоестественно? Из них четверых Арс своим телом владеет лучше всех, ему хоть поржать, не шевельнувшись, хоть на руках по этому ебучему автобусу пройтись; Антон думает — одинаково легко, наверное. — Я бы пережил, — совсем тихо и абсолютно неизвестно зачем сообщает Антон, повернув голову так, чтобы носом уткнуться Арсу куда-то ближе к шее, неудобно прикрытой дурацким воротом свитера, — если б они продолжили пиздеть. Ты чё, — он слабо улыбается, когда Арсений склоняет голову, чтобы лучше слышать, и носом ведёт по макушке Антона, — вступаешься за меня? — Если ты так пытаешься отвлечь меня от своего самочувствия, — в тон ему отвечает Арс, — то это не прокатит, Шаст. — Ничё и не пытаюсь. — Если ты так пытаешься флиртовать, то тоже не прокатит. — Я никогда не пытаюсь флиртовать, — у Антона даже нет сил оскорбляться; он просто кашляет Арсу в свитер, запоздало понимая, что он дебил, и голова может болеть из-за начинающейся простуды. — Я просто или флиртую, или нет. — Дурак. — Сам дурак, — чуть громче парирует Антон, закрывая глаза. — Нет, ты. — Тебе пять? — Если б мне было пять, то тебя ещё даже родители не задумали в таком случае. — Вы замолчите? — издевательски тянет Серёжа. — Или помочь? — Оксан, — Арс, всё ещё не двигаясь совсем, добавляет в голос побольше трагизма. — Нас Серёжа Матвиенко обижает. — Серёж, не обижай их. — Их и так жизнь обидела. — Только меня, — неожиданно покладисто говорит Арсений; Антон даже глаза распахивает, пытается высмотреть его выражение лица, но Арс только качает головой, бегло гладит его по щеке, задевает пальцами лоб. — Шаста не трогай. У него температура, по-моему, начинается. * Болезнь удаётся обмануть, — какими-то магическими лекарствами, и ещё какими-то средствами от всезнающей Оксаны, и категоричными требованиями Стаса после концерта немедленно отправиться валяться на кровати в номере очередной не самой лучшей в мире гостиницы, — и волевыми усилиями Антона, который вообще не представляет, в какое время ему можно заболеть. Ну точно не до Нового года, у них дел дохрена. Концерты, технички всякие, какие-то съёмки; он и не помнит конкретики. Как не помнит и название города, в котором они находятся сегодня, — и на следующий день, и через два дня после, — несмотря на то, что неизменно гонит про них какую-то весёлую чушь в начале каждого концерта. Антон не болеет; ему просто всё время холодно, и тёплая осень явно подошла к концу, и поезда заебали наравне с любым другим транспортом, и постоянно побеждать свою природную лень с каждым днём становится всё сильнее, — неважно, сидит он в тачке на пути к концертному залу, или идёт по павильону Главкино, или пытается выбрать доставку еды перед поспешным обедом, — вообще похуй, где и что. Антона просто бесит прогноз погоды. Серёжа ежедневно твердит про свои моря и океаны, и Антон его очень поддерживает. * Ещё он скучает по Арсу — каждый раз, когда тот идёт куда-то без него; каждый раз, когда Антон сам оказывается занят чем-то, в чём Арсений не участвует. Это бред полнейший, — за столько лет они лавируют между всем этим уже прекрасно, почти играючи, и не то чтобы они когда-то были прямо приклеены друг к другу, даже во время очередной части очередного тура, — и ещё Антон считает себя взрослым человеком. Арса — с натяжкой, конечно, — тоже считает взрослым, даже ещё больше. Уж точно больше, чем раньше. Это приближающаяся зима, наверное, или ещё какая-то хрень, заставляющая Антона во всех смыслах наматывать сопли на кулак и чувствовать себя школьницей, которой её первый настоящий-ах-божечки парень уделяет недостаточно внимания. И Арс возвращается в гримёрку, — откуда-то, — и суёт Антону в руки огромный стакан с кофе, не местный, а нормальный явно, из кофейни какой-то, — и садится на подлокотник его продавленного кресла, и смотрит выжидающе до тех пор, пока Антон не делает первый глоток. — Вкусно, — кивает он, мысленно пытаясь зашугать куда-нибудь свою школьницу, чтобы она спряталась. — Спасибо. — Ты чего такой тихий? — Холодно, — пожимает плечами Антон, получает стопроцентно ожидаемый ответ, сложное поигрывание бровями, задорное: — Хочешь, согрею? — Го-о-осподи, — добродушно, но почти хнычет Поз, развалившийся на диване и почти Антоном позабытый; Арс, судя по тому, как вздрогнул, вообще его не заметил. — Пацаны. Меня щас стошнит. — Дим, если тебя тошнит от любви, то ты страшный человек и нам опасно находиться в одном помещении. — Это мне с вами опасно. Радугой сейчас ты плюёшься, а не я. — Вот Шастун — хороший, — пожимает плечами Арс, наигранно сморщив нос, и приобнимает Антона за плечи; Антон пьёт свой кофе, и становится теплее. — А ты нет. Ты, Дим, тяжёлый человек с кучей предрассудков. Поз просто приподнимается на локтях, вытаращивается на Арсения, одними глазами выражая очевидное, не говорит ничего; Арс, осёкшись, сникает весь — моментально, — и Антон, бросив на Диму раздражённый взгляд, поворачивает голову, лбом Арсу в бок, так ещё теплее и можно притвориться, что очередной мелкой ситуации, после которой Арс будет переживать ещё неделю, только что не случилось. — Пойду Стаса найду, — вздыхает Поз, прежде чем подняться и выйти; Арс нервничает, Антону не нужно поднимать голову, чтобы знать. Антон иногда себя чувствует человеком, попавшим в незнакомую ему историю, — типа как книжный персонаж, только в чужой книге, — откуда-то из мира, где нужно прикладывать порой слишком дохрена усилий, чтобы человек рядом с тобой не заговнился окончательно; не перебирал противоположные настроения по сто раз на дню, как карты при перетасовке колоды; не съедал его — Антона — своими доёбывающими мыслями; себя самого не съедал. Антон чувствует это всё иногда, — куда реже, чем скучает, когда Арса нет рядом, — в этом, наверное, и есть решение его уравнения; объяснение того, почему ему, в общем и целом, так откровенно похуй. Почему и как он делит вещи на важные и не очень. Вот последняя минута, например — не важная нихрена, если её таковой не делать; а минута до этого — важная. Арс, и кофе этот (правда, вкусный, откуда только взял в этом Брянске, или Красноярске, или Смоленске, или Тюмени, Антон заебался следить за картой и местом назначения на билетах), и тепло; и то, как Арс скользит ладонью по его плечу, открытой шее, только что выбритому подбородку, зарывается пальцами в волосы. — Не молчи. — Что тебе рассказать, Шаст? — Арсений усмехается. — Сказку? — Ну давай. — Саундчек минуты эдак через три, кстати. — Да мне срать, — честно отвечает Антон, и Арс смеётся: — Ну, хорошо. Жил-был… прекрасный принц. — Звали его, конечно, Арсений. — Естественно. Ты меня за кого принимаешь? Не перебивай мою сказку, пожалуйста. — Пожалуйста, — мягко повторяет Антон, то ли попыткой передразнить, то ли зевком. — Не перебивай, говорю. Так вот, у него… * Все его сказки Антон может повторить наизусть; потому что вне импровизаций Арсений, на самом деле, всегда рассказывает всего лишь одну, — он единственный знает, что Антон пиздец как ненавидит перемены, — очередной секрет из многих, который знает — реально — только он один. Антону не жалко и ещё одного; в следующем городе, — или через один, или на пути к третьему по счёту, — он рассказывает про свою дебильную внутреннюю школьницу, которую всё реже получается заткнуть. — Шаст, ну что такое, — отвечает Арс, и глаза у него сияющие. — Ну хочешь, я твой портфель потаскаю? Подёргаю тебя за косички? Стану твоим королём выпускного? — Антон стучит кулаком ему в плечо, ржёт, потому что уже не стыдно, и Арс улыбается ярче, но говорит он серьёзно, как будто пытается убедить, как будто роли у них в какой-то момент поменялись. — Мне, честно, не жалко. Могу даже серенаду под окном, Серёгу позову выть на подпевку, а Димка на гитаре побренчит. — Бля, нет, — Антон пытается отсмеяться, — не серенада, пожалуйста. — Рад, что ты хочешь серенаду, — глубокомысленно кивает Арсений. — Это будет тот момент в школьной мелодраме, где ты поймёшь, что я отлично пою. Поёт он не очень — ну, правда, Антон не собирается даже в своей голове придумывать Арсу несуществующие достоинства, у него и реальных в избытке, иногда Антону, — пока они не ругаются в очередной раз, — кажется даже, что слишком. Да и какая разница.