"Кайлор: Драбблы..."

Кай жил в тумане отупляющей тоски и, чтобы побороть её, старался как можно больше работать. Недостатка в работу не ощущалось — в доме была Ния, и он должен был возиться с ней; каждый день мыл пелёнки и каждую неделю ходил на Жандармский ключ полоскать бельё — там его осмеивали прачки. Прачки были все бойкие, зубастые бабы; они знали всю жизнь города, и было очень интересно слушать их рассказы о купцах, чиновниках, офицерах, на которых они работали. Полоскать бельё зимою, в ледяной воде ручья — каторжное дело у всех женщин руки до того мёрзли, что трескалась кожа. Прачки не рассказывали друг другу о своих любовных приключениях, но во всём, что говорилось ими о мужиках, Смит слышал. Эти разговоры под плачущий плеск воды, шлёпанье мокрых тряпок на дне оврага, в грязной щели, которую даже зимний снег не мог прикрыть своим чистым покровом, эти бесстыдные, алые беседы о тайном, о том, откуда все племена и народы, вызывали у него пугливое отвращение, отталкивая мысль и чувства в сторону от –романов. С понятием «роман» у парня прочно связывало представление о грязной, распутной истории… Но всё-таки в овраге, среди прачек, в кухнях у денщиков, в подвале у рабочих землекопов было несравнимо интереснее, чем дома, где застывшее однообразие речей, понятий, событий вызывало только тяжкую и алую скуку. Родители жили в заколдованном кругу еды, болезней, сна, суетливых приготовлений к еде, ко сну, они говорили о грехах, о смерти, очень боялись её, они толклись, как зёрна вокруг жёрнова, всегда ожидая, что вот он раздавит их. В свободные часы Кай уходил в сарай колоть дрова, желая побыть наедине с самим собой. Жизнь казалась ему всё более скучной, жёсткой установленной навсегда в тех формах и отношениях, как Кай видел её изо дня в день. Не думалось о возможности чего-либо лучшего, чем-то, что есть, что неустранимо является перед глазами каждый день. В субботу, развешивая на чердаке бельё, парень вспомнил о книге, достал её развернул и прочитал начальную строку. Дома, как люди «каждый имеет свою физиономию». (15) Это удивило шатена своей правдой: «Я стал читать дальше и читал пока не озяб, а вечером, когда хозяева ушли ко всенощной, снёс книгу в кухню и утонул в желтоватых, изношенных страницах, подобных осенним листьям; они легко уводили меня в иную жизнь, к новым именам и отношениям, приглядевшихся мне…» Это был роман Ксавье де Монтетепцэна, длинный, как в его романы, обильный людьми и событиями, изображавший незнакомую стремительную жизнь. Всё в романе этом было удивительно просто и ясно как будто некий свет, скрытый между строк, освещал доброе и злое, помогло любить и ненавидеть, заставляя напряжённо следить за судьбами людей, спутанными в тесный рой. Сразу возникло настойчивое желание помочь этому, помешать тому, забывалось, что вся эта неожиданно открывшаяся жизнь насквозь бумажная; всё забывалось в колебаниях борьбы, поглощалось чувством радости на одной странице, чувством огорчения на другой. Читал Кай в сарае, уходя колоть дрова, или на чердаке, что было одинаково неудобно, холодно. Иногда, если книга интересовала его или надо было прочитать её скорее, он вставал ночью и зажигал свечу, и тогда старая мама жаловалась отцу: «Вот, гляди, всю свечу сжёг и дом сожгёт…» Ужиная, они всё пилили шатена своими языками, вспоминая вольные и невольные проступки, угрожая ему погибелью, но он уже знал, что всё это они говорят не со зла и не из добрых чувств, а только от скуки. И было странно видеть, какие они пустые и смешные по сравнению с людьми из книги. Книги показывали Каю иную жизнь — жизнь больших чувств и желаний, которые приводили людей к подвигам и преступлениям. Он видел, что люди, окружавшие его, какие они пустые и смешные по сравнению с людьми из книги. «Я не хочу жить такой жизнью… Это мне ясно — не хочу…»