but no

      Самое главное, что может сейчас помнить Изуку — боль. Боль. Всепоглощающая, отвратительная, ноющая и настырно ползущая по каждой клеточке тела. Боль. Казалось, если бы у неё был запах или вкус, то он был бы самым противным из всех возможных. Возможно, это был бы вкус крови… нет, вкус крови был чем-то менее важным, не очень запомнившимся, но был. Солоноватый, дрянотный, мерзостный. Такой, какой не хотелось бы пробовать никогда.       Изуку попытался вспомнить что-то ещё, но лучше бы он не пытался — память услужливо предоставила все необходимые ощущения. Все. До единого. Начиная от боли, заканчивая страхом, начиная от наслаждения, заканчивая счастьем. Это снова переплелось, сжалось, как пружина, и грозило выстрелить новой порцией слёз. Он ещё не знал, к чему это приведёт, не знал, что это может значить ещё больше.       Клочки воспоминаний метались перед мутными глазами, лезли в сознание против воли, выбивая всё больше и больше рыданий… но отогнать их не было никаких сил. Он раз за разом пересматривал «кадры» из его собственной жизни, из его сегодняшнего дня, из того, что произошло буквально пару часов назад… из того, за что он никогда не простит в первую очередь себя.       Почему себя? Почему не Бакуго? Почему так не хочется на него злиться? Почему мысли постоянно сворачиваются в клубок и не дают никаких дельных аргументов на вопрос: «Почему виноват Каччан, а не ты?» — мозг будто выдаёт ошибку 404 и говорит, что страницы с ответами найдены не были. И от этого даже тошно не становится, будто всё так и должно быть, будто Изуку заслужил всё, что он чувствует.       В изнасиловании никогда не виновата жертва, но тогда почему так хочется винить себя? Что пришёл без ошейника, который перебивал бы запах, что забыл зонт, а потому пришёл во влажной и прилипшей к телу рубашке, что пришёл слишком рано, что просто пришёл? Ведь не сделай он всего этого, всё было бы иначе, верно? Каччана не за что винить. Он ведь… ни в чём и не виноват?       Это был просто гон, такое бывает раз в полгода, это бывает, это нормально, это у каждого альфы так. Они не могут себя контролировать, верно? Никак не могут. Издавна считалось, что, если омега без ошейника стоит рядом с альфой во время гона — даже если он действительно просто стоит — это практически предложение спаривания… а то и постановки метки. А Изуку не просто стоял, он был в прилипшей к телу мокрой рубашке и тяжело дышал — он сам прекрасно понимал, что это послужило своеобразным зелёным светом. Он понимал и искренне винил себя.       Винил себя, что не смог оттолкнуть Каччана, винил себя, что посмел ради интереса ответить на его поцелуй, который был даже и не поцелуем, а, казалось, попыткой высосать из Изуку душу. Винил себя, что в целях спасения одежды сам снял её как можно быстрее, винил себя, что поддался на слишком сильные феромоны альфы и сдался на его милость… винил себя, что позволил себя взять. Попросту взять, распластав на парте и вдалбливая в неё со всей силы. Взять, вцепившись в волосы, едва их не вырывая, оставляя на теле синяки и отметины. Взять, доставив этим удовольствие, но унизив ещё раз. Ещё раз унизив.       «Да на тебя никто без гона и не посмотрит, Деку!» — рвано рыкнул Каччан прямо на ухо, а затем впился зубами в шею, на которой не было ошейника. Кровь побежала по коже, стоило зубам разжаться, а потом скользнула по губам, когда Катсуки снова полез с поцелуем. Изуку был почти без сознания, он нервно сжимал в себе чужой орган и не чувствовал больше от этого никакого удовольствия: метка ныла и пульсировала, кровь тонкой струйкой текла к груди.       Катсуки не знал границ, у него их никогда не было, и поэтому после первого захода пошёл второй, после второго — третий, а кровь с груди и шеи широко была слизана, будто секс был не с человеком, а с каким-то животным. А после, когда они уже успокоились и отдышались, Бакуго сказал, что на самом-то деле ему было мерзко, плюнул под ноги и ушёл, оставив ревущего Изуку сползать под парту и собирать одежду, дрожащими руками натягивая её на себя.       Почему в кабинет никто так и не пришёл за всё их время? Совершенная случайность. Занятия сегодня проходили в другом месте, однако Изуку этого не знал: когда делали объявление, его не было, а потому всех попросили ему передать. Никто не передал. И Бакуго это прекрасно знал. Ситуация была разыграна как по нотам. «Теперь-то это мелкое ничтожество явно оставит свои мечты и забьётся куда подальше, перестав меня бесить», — думал Катсуки, когда пришёл в себя. Да, затея была относительно опасной, ведь кто знает, кто и в каком состоянии придёт… но всё обошлось, всё закончилось так, как должно было — из класса доносились всхлипы, а Бакуго шёл к выходу, самодовольно улыбаясь.       Изуку снова проклял себя, переворачиваясь на другой бок и тонко вскрикивая от боли в них. На его рёбрах не было практически живого места - они были покрыты синяками от пальцев едва не полностью. Он помнил всё слишком ярко, слишком детально, слишком… слишком! И презрение, и удовольствие, и боль… боль… боль. Да, пожалуй, легче всего вспоминалась боль. И ненависть к самому себе. Он продолжал винить себя раз за разом… и то, что его тело в какой-то момент стало воспринимать происходящее как должное, тоже грызло изнутри, откусывало рваные куски от здравомыслия, уничтожало зачатки рассудка… Он лежал и вспоминал.       Сколько он так уже пролежал? Непонятно. Он, кажется, из комнаты после того случая не выходил уже дня четыре, а может, и больше. Как ни странно, всё, что было «после», было успешно забыто. Затерялось где-то в памяти… зато сам процесс заполонял все мысли. Как ему ещё мать верила, что он просто простыл? Ха, он впервые врал, чтобы не приходить на занятия…       Со временем самоненависть переросла в желание стать сильнее. Стать лучше, превзойти ублюдка, который посмел поставить на нём метку… вообще, Изуку стал ему благодарен: если у него начиналась течка и он просто не мог контролировать феромоны, то от него все альфы шарахались — он ведь пахнет сильным альфой, к нему ведь нельзя притрагиваться… И ещё теплее Изуку становилось на душе, что этот самый «сильный альфа» полностью на него забил после того случая. Не было ни подколов, ни стычек, ни ругани, ни оскорблений — ничего. Просто равнодушие. Долгожданное спокойствие, перебивающее отвращение к произошедшему.       А дальше Всемогущий, появление причуды, новая ответственность, UA, установившийся цикл течки, качественные индивидуальные подавители — и Изуку практически забыл о метке, о том, что с ним сделали его слабость и невнимательность. Теперь Изуку другой, он сильнее, он справится со всем. Он не снимает ошейник, даже когда спит, потому что понимает, что лучше перестраховаться, чем… чем повторить то, что было. Озверевшие альфы сильнее любых омег, это всем известно, а потому меры предосторожности необходимы. Изуку больше не повторит своих ошибок, Изуку стал умнее.       …или не стал. Может быть, когда он надевает ошейник, он просто пытается скрыть чужой запах на себе? Запах того, кто сейчас упорно охаживает совершенно другого парня, того, кто не подпускает никого к своему избраннику. Кажется, Каччан нашёл своего истинного, его не за что винить… но Изуку от этого не легче. С каждым днём метка пульсирует всё настойчивее, с каждым днём от этой раздирающей шею боли хочется рыдать… Ха-ха. Всем плевать. Почти всем.       Почти. Изуку пытается прятать себя за улыбкой и добротой, пытается скрыть страдания за решимостью и стойкостью… а потом срывается и рыдает в общей ванной, рассматривая шрам в форме зубов Каччана, будто самостоятельно чувствуя этот отвратительный запах чужого альфы. Чужого. А есть ли у Изуку свой? Есть, но кто сказал, что этот «его альфа» хотя бы глянет в его сторону? Невозможно.       Невозможно потому, что сколько бы Изуку ни чувствовал его запах, он никогда не сможет доказать, что они действительно «истинные». Не сможет, потому что его запах навсегда перебит запахом Бакуго. Это выбивало ещё больше слёз из глаз Мидории, это заставляло его застёгивать ошейник, едва не душа себя им, и ходить, улыбаться, дарить людям лучи добра и вдохновлять всех и каждого на «великие свершения». Потому что так и должны поступать герои, будь они омегами или альфами — не важно.       И всё-таки его замечают. Замечают, когда он лежит в лазарете, когда с него медики сняли ошейник, чтобы осмотреть шею. Его замечают. Точнее, нет. Его «замечает». Тодороки. «Его» альфа. Замечает, морщится, а потом задумчиво спрашивает: «Какой ублюдок это сделал?» — тоном, будто интересуется о погоде. И Изуку не может связать мысли в слова, не может ответить, заливается рыданиями, кусает губы, боится. Впервые снова боится. И снова ощущает ту надоедливую боль. Только теперь она расползается не по пояснице, а по грудной клетке — сердце слишком быстро бьётся, легкие горят от рыданий…       Он снова вспоминает всё, что забыл. Сбивчиво это рассказывает, смотрит сквозь слёзы, не имея сил даже глаза вытереть… и ждёт. Ждёт реакции, ответа, хоть чего-то…       Ждёт. Смотрит на задумчивого Тодороки и ждёт, кусая губы и едва дыша.       А потом снова улавливает этот притягательно-сладкий запах, тот, что не давал покоя последние месяцы, тот, что выбивает из колеи… и чувствует, как внутри всё сжимается, начинает пульсировать, гореть, ныть, будто завлекая.       Запах тут же останавливается. Исчезает, будто и не было. Изуку толком не понимает, что произошло, ведь… ведь он только что отреагировал, ведь его тело только что чувствовало альфу рядом, чувствовало, что оно готово к… неважно. Внезапно реакция тела стала такой отвратительной, внезапно Изуку снова стал себе отвратителен. «Как я и думал», — вздыхает Шото, треплет Изуку по волосам, целует в лоб: «Все проблемы решаемы, всё будет хорошо», — он говорит как настоящий альфа, от его слов Изуку хочется разреветься, а потом поверить в них и расслабиться.       Однако расслабиться не получается. Тодороки попросту мерзко оставаться со своим «истинным» наедине, когда тот без ошейника. Да, он это скрывает, но сам факт, что у них ещё не было ни одного секса, уже о многом говорит. Изуку просит поставить метку, а Шото едва не наизнанку выворачивается, когда приближается губами к шее, к эпицентру запаха. Изуку начинает рыдать.       Начинает рыдать, но не сразу, а ночами, когда никто не видит и не слышит. Рыдать, проклиная Каччана и его чёртов гон. Рыдать и ждать гона Тодороки, чтобы проверить, может, хоть так получится?..       Не получается.       Точнее, вроде бы всё идёт нормально, пока на Изуку ошейник, а потом… а потом злость и дикая боль во всём теле, напоминающая о произошедшем в средней школе. Но без метки. Он даже к шее не приближался и уж тем более не целовал. Просто удовлетворил сиюминутную потребность и ушёл. А вернулся, уже выпив подавители, уже имея силы себя контролировать…       И ведь Изуку знает, что он нужен Шото. Знает, что тот его любит, что все их чувства взаимны… но нет. Они хотят быть вместе, хотят получать удовольствие и доставлять его друг другу… но нет. Они съезжаются после окончания академии… но «нет». Они пьют подавители, и максимум, что может быть в их отношениях — поцелуи и объятия. И те моменты, когда Шото задерживает дыхание, потому что приступы тошноты едва не вызывают реальную рвоту. Жизнь катится в тартарары. Изуку вместе с подавителями глотает антидепрессанты, а Шото запивает свои таблетки алкоголем — они спят в одной кровати, но на разных её концах, они завтракают вместе, но постоянно идёт какая-то неловкость.       «Мы со всем справимся!» — говорил когда-то Тодороки. «Конечно!..» — отвечал ему Изуку, вытирал слёзы и спешил куда-то, стремился к чему-то.       …теперь же он к этому «Конечно!..» добавляет сухое и усталое «нет». И некуда ему больше стремиться.