Чёрное кружево

      Чимину стоило догадаться ещё при входе в клуб. Тогда, когда откуда-то со стороны потянуло запахом сладкой мяты. Тогда, когда он увидел подозрительно-знакомую гибкую спину сногсшибательного стриптизёра с тёмно-бордовыми волосами и блестящей молочной кожей. Тогда, когда, чёрт возьми, в списке сегодняшних танцоров он заметил имя, которое давно уже зажило шрамом на сердце.       Но сейчас отступать было поздно. Хотя… плевать. Как только перед Паком предстала милая мордочка Юнги, который почти не изменился с их последней встречи, если не считать причёски, стиля в макияже и рода деятельности, альфа, гаденько улыбнувшись, взял места на ближайшие к его шесту диванчики. Не сдержался.       Почему бы, в общем-то, не поиграть немного сегодня?       Денег у него, конечно, хватило бы и на приватный стриптиз с последующим сексом, но Чимин решил не торопиться. Ведь чем дальше финал, тем слаще вкус победы.       Мин замечает его не сразу. Омега весь в танце: впитывает телом каждый бит, отзываясь импульсами, чувствует музыкальный ритм, тягучими движениями трётся задницей об шест, совершенно не спеша снимать с себя одежду. На нём порванные в паре мест колготки в сетку, короткая чёрная кожаная куртка, шорты в тон ей, большая полупрозрачная белая футболка и абсолютно блядский кружевной чокер, не вписывающийся в образ «плохого мальчика». Всё внимание в зале приковано к нему, к его движениям, что возбуждающие просто до одури. Юнги доказывает фактом своего существования, что сексуальность — не про голое тело. Сексуальность — это про движения, про брошенный в публику затуманенный взгляд, про похотливо приоткрытый ротик, с блестящими на губах капельками слюны.       Пак, кажется, заявился вовремя, потому что вскоре Мин стягивает с себя куртку, при этом медленно по-кошачьи облизываясь, и кидает её в публику. Мажет взглядом по Чимину, легонько вздрагивает и резко отворачивается. Ухмылка альфы становится шире. Заметил.       Юнги быстро отвлекается, концентрируется, хватается за музыку как за последнее спасение и начинает творить у шеста что-то невообразимое. Пак, конечно, не понаслышке знал, что тот весьма пластичен, но чтобы настолько — никогда.       Омега залезает на шест, обвивает его ногами, а сам змеёй выгибается лицом к публике. Свободная футболка беспрепятственно скользит вниз, Мин лёгким движением избавляется от неё, являя миру весьма атлетичный, пусть и худощавый, торс, и, продолжая висеть, делает плавные красивые движения руками в такт мелодии. Затем он дотягивается до своей опоры (Чимин, если честно, не понимает, как Юнги ещё не сломал позвоночник) и возвращает себя на землю, изящно перекинув ноги.       Обходит шест вокруг, водит ладонями по своему телу, делая это до невозможного похотливо и порнографично. Альфа вспоминает, как два года назад, когда Мин ещё был мятного цвета, а Чимин — не мудаком, первый стеснялся всего ужасно, молчал постоянно, а о том, чтобы оголиться, в первые недели отношений даже речи не шло. Пак подступался постепенно, используя все запасы нежности и терпения, которые у него были. Потому что влюбился. Потому что Юнги теперь принадлежал ему, и он в какой-то странной одержимости ждал, когда наконец-то Мину сорвёт башню. Произошло это в течку: тогда они не отлипали друг от друга несколько дней. Секс, еда, секс, несколько часов сна, снова секс и так по кругу.       Юнги это раскрепостило, но раскрепостило исключительно для Чимина и ни для кого больше, и это было чертовски приятно осознавать. Мин воспринимался как драгоценность, как закрытая кристальная жеода, расколовшаяся только для него.       А сейчас его бывший омега сексуально облизывает свои губы на глазах у толпы возбуждённых альф и кидает в их собачьи морды с высунутыми языками свои шортики.       Паку становится понятно, к чему тут такой неуместный и излишне изысканный чокер. В комплекте с ним, оказывается, идут кружевные чёрные трусики, не прикрывающие практически ничего, в том числе и его совершенно бесцеремонный стояк.       Нет, ну это издевательство.       Юнги остаётся в колготках и белье, а Чимин остаётся без части своих денег. Он в спешке впихивает их бармену, записываясь на приват с «тем охуевшим стриптизёром» и платит двойную цену, чтобы быть самым первым. А затем тройную, чтобы уединиться прямо сейчас, потому что альфа сам хочет содрать с него эти колготки.       Мина хочется до рези в глазах, до сдавленного горла, до цветных пятен перед глазами. Не то чтобы у Пака проснулись чувства, нет. Он слишком глубоко потонул в апатии для подобной мелочи. И выныривать из чёрного омута как-то не улыбается.       Но похоть — совсем другое дело.       Чимина провожают в комнату, и первое, что он делает — закуривает. Чтобы тупорылое сердце удовлетворилось никотиновыми затяжками и точно заткнулось, не посмев сегодня перечить хозяину.       Альфа стоит спиной к двери и по раздавшемуся вскоре тихому шороху тут же определяет: кто зашёл, в каком он настроении и как сейчас смотрит в спину Паку. Точнее, не смотрит. А, вероятно, пытается проплавить две огромные дырки.       — Давно не виделись, — усмехается Чимин. Затягивается.       — Какого хера тебе нужно? Что, на чувство собственности слишком сильно надавил? - выплёвывает Юнги в ответ.       — Всё-таки не изменился, — задумчиво тянет Пак и оборачивается. — Такой же дерзкий. Вот только, я смотрю, как шлюха теперь торгуешь своим телом и торгуешь им не только передо мной.       Альфа бесцеремонно ползёт глазами по телу Юнги, особо долго рассматривая самые откровенные места, прекрасно понимая, что Мин замечает то, как его зрительно медленно пожирают. Эта «одежда», если её можно так назвать, возбудит даже мёртвого, честное слово.       Хотя, возможно, дело в хозяине.       — Пошёл ты, - шипит Юнги, стиснув зубы.       Да, дело точно в хозяине.       — Я хочу то, за что заплатил деньги, — невозмутимо отвечает Чимин, будто не замечая выпада в свою сторону. Садится на кровать, расставив ноги, и призывно хлопает ладонью по своему бедру, маня затем пальцем.       Юнги от его взгляда ожидаемо обливается мурашками, потому что то, как умеет смотреть Пак — не умеет больше никто. Честно признаться, альфа даже отрабатывал это перед зеркалом. Глупо. Зато какой результат. Он может трахать людей, даже не прикасаясь к ним.       — Тебе мало было того, что уже позади? Мало было того разрыва? Мало уничтоженных душ, да? — давит Мин, выглядя так, будто сейчас расплачется.       — С моей душой всё в порядке. Заканчивай уже со своими красивыми оборотами.       В голосе холод. Омега же выглядит так, будто его только что избили.       Юнги стоит перед Паком в приватной комнате стриптиз-клуба и бормочет что-то про дурацкие, никому не нужные чувства. Смешно.       — К чёрту чувства, — говорит Чимин и тушит в пепельнице сигарету. — Вставай на колени.       — Мудила, — шепчет Мин.       Ударяется коленями об пол, расстёгивает ширинку, вытаскивает член.       — Шлюха, — ухмыляется Пак.       Обводит языком головку. Стонет от грубой руки, зарывшейся в его волосы.       О, Боги, как Чимин скучал по этим губам.       Маленькие и грубые, но так крепко сжимающие, что альфа не променял бы их ни на одни сочные и пухлые. Даже на те, которые были у того красавчика на тусовке. Хотя стоит отдать ему должное, минет он сделал потрясающий, пусть до Юнги ему ещё далеко. Джин, кажется? Чимин уже и не помнит. Чимин вообще, наверное, сейчас забудет даже своё имя, потому что омега не церемонится и уже перешёл к доводящему до головокружения горловому, который он делал, без преувеличений, профессионально.       Паку даже интересно, чем тот сейчас давится больше: его членом или своими чувствами?       — Я ненавижу тебя, — шипит Мин тут же, как только отстраняется, чтобы отдышаться.       Всё-таки, видимо, чувствами.       По его подбородку ползут ниточки слюны и естественных выделений, в уголках накрашенных злых глаз — слезинки и омега выглядит просто удивительно. Его хочется трахать до изнеможения, до потери сознания, пока не заболят конечности. И если раньше альфа заботился о нём, то сейчас ему абсолютно наплевать, и этой ночью он с удовольствием не оставит от него ничего. Разбитую оболочку.       — Скучал по моему имбирному запаху, малыш? — откровенно издевается Чимин.       У него в душе плещется похоть. У Юнги же плещется боль, хоть он и пытается скрыть это. Тщетно. Пак слишком хорошо его знает и читает, словно детскую книжку.       Мин нагло не обращает внимания и вновь тянется к члену, желая, видимо, побыстрее закончить всё это.       Не тут-то было.       Альфа поднимает охнувшего от неожиданности парня, словно пушинку, и кидает его на кровать, тут же наваливаясь сверху. Гладит его, дрожащего от страха и отвращения, по щеке, прижимается лбом и шепчет в чужие губы:       — Не надо. Меня. Игнорировать.       Целует и ухмыляется в поцелуй. Его губы всё такие же, с лёгким привкусом вишнёвого блеска из супермаркета вперемешку с естественным запахом мяты. Юнги его кусает до крови, показывая свою злость, возможно, даже сопротивляясь, но он же одновременно поддаётся, возвращая получаемую им страсть в десятикратном размере. Парадокс. Впрочем, Чимин другого и не ждал. Омега сам по себе — сплошной парадокс, и проявлялось это буквально во всём, что он делает.       За это, наверное, он и был так беспамятно в него влюблён.       Мин вскоре, кажется, окончательно сдаётся, тонет в собственных чувствах, позволяя себе плыть по течению. Он всё равно уже давно труп. Какая теперь разница. Так хоть какие-то крупицы удовольствия, падения в счастливое прошлое, в хороший секс в конце-концов. Туда, где ещё нет измен, нет предательств и нет откровенного блядства в ночных клубах.       Нет разбитых сердец у них обоих.       Только вот Чимин осколки собрал, склеил и запустил орган качать кровь дальше, пусть ему это и стоило безвозвратно потерянных эмоций. А Юнги не смог. Это в его глазах, в его движениях, словах и действиях читается. Он никогда не умел скрывать то, что внутри. Мину всё ещё больно, он всё ещё не отпустил и не справился с тем, что когда-то называлось любовью, а теперь представляет из себя склизкую чёрную субстанцию. Даже спустя такое количество времени. И альфа этим упивается.       Чёрная чиминова рубашка летит к чёртовой матери вместе с его разумом. А как с него сняли джинсы и бельё — смазывается в памяти окончательно.       Зато отлично помнит, как грубо переворачивает Юнги, сначала нежно проводит по запертым в сетку ягодицам, гладит его ноги, а затем, натянув кружево, со всего размаха шлёпает омегу по заднице, отчего изо рта второго вырывается несдержанный выкрик. На ягодицах расцветает алый, а Чимин, удобно устроившись на его бёдрах, бьёт ещё раз. А потом ещё, и ещё, пока Мин не начинает откровенно стонать от удовольствия в полный голос без намёка на боль.       Удовлетворившись, Пак подцепляет край колготок и медленно, смакуя, стягивает их с округлого зада, параллельно любуясь своей работой в виде красной миновой кожи, которая ярко контрастирует с молочно-белой спиной.       — Красиво, — шепчет Чимин, восхищённо глядя на открывшееся зрелище.       Юнги, наверное, снова хочет назвать его мудаком. Не успевает. Его вновь переворачивают, кладут на спину и поднимают ноги. Альфа ползёт по ним, продолжая снимать колготки, пока не доходит до конца, после чего откидывает их в стену. Мин рефлекторно сгибает ноги, и Пак, ухватившись за колени, нетерпеливо разводит их в разные стороны. Суставы хрустят от такой наглости, но Чимин на это внимания не обращает.       — Проверим, действительно ли ты такой гибкий, — бормочет он и давит на внутренние мышцы бедра. — Ты знаешь, я всегда тащился с гимнастов и танцоров.       Юнги молчит и не выражает совершенно никакого недовольства, даже когда его ноги выпрямляют и растягивают в полноценный шпагат. Как будто хвалится.       — Потрясающе, — довольно изрекает альфа и припадает к внутренней стороне бедра, словно в награду целуя и легонько кусая её, заставляя своего партнёра возбудиться ещё сильнее. Затем отстраняется и властно добавляет: — А теперь становись в коленно-локтевую.       Чимин не говорит. Он приказывает. И Мин повинуется. Встаёт, оттопыривает задницу и ждёт, осталось только хвостиком повилять, но Чимин на это лишь в очередной раз усмехается.       — Я хочу, чтобы ты сделал это сам. Растянулся тоже, — он аккуратно проводит пальцем по ягодицам, рисуя неясный узор. Цепляется за трусики и задумчиво произносит: — И оставайся в белье. Ты себе даже представить не можешь, как тебе идёт кружево. И про презерватив не забудь, котик.       Юнги не удерживается от яростного взгляда через плечо, а Паку с этого становится только смешнее. Такую фразу он уже когда-то говорил и сознательно повторил её сейчас, упиваясь психологической пыткой. Чимин в тот день заехал за омегой в его институт, и по пути они остановились в супермаркете. Второму нужно было кое-что купить домой, но альфа-то знал, где, с кем и как сегодня ночует Юнги.       «Нет, ты купишь не помидоры, а красное вино, — сказал ему тогда Пак. — И про презерватив не забудь, котик».       Мин в тот момент смутился так, что, кажется, даже покраснел, вызвав умилительную улыбку у своего парня. А на следующий день в прямом смысле пролюбил первые пары, проведя всё это время в чужой кровати.       — Какая же ты сволочь, — говорит Юнги и убирает ткань трусов, сдвигая её на ягодицы. Быстро и умело растягивает себя, к собственному стыду возбуждённого и мокрого донельзя, на глазах у своего мучителя, отчего тот кайфует похлеще, чем от любого наркотика. — Я тебя ненавижу, — продолжает он, подползая ближе к Чимину и ухватываясь за его член, на который уже предварительно надел презерватив. — Я бы стёр себе память, — приставляет головку, — имя бы своё забыл, — начинает аккуратно двигать бёдрами, постепенно насаживаясь, — лишь бы тебя не вспоминать.       Кожа к коже и громкий хлопок от резкого движения, вскрик Мина и очередная усмешка.       — Я удивлён, как ты здесь не затопил всё. Столько смазки… — хрипло тянет Пак, пока омега осторожными движениями снова и снова вбивает в себя его член.       Альфа в своей власти чуть ли не захлёбывается, ему так хорошо, сладко и, главное, мятно, как не было уже давно. Никаких чувств, эмоций, никакой жалости. Только молочная спина, аппетитная задница и ледяная пустошь внутри. Что может быть прекраснее?       Вскоре Чимин решает сжалиться и сам начинает двигать бёдрами, перехватывая инициативу. Надо же когда-то ускорять темп, правильно? Тянется к юновым волосам, ерошит их, сжимает, дёргает на себя, заставляя омегу выгнуть спину.       — Я не слышу тебя, — хрипит Пак и пальцами другой руки мягко поглаживает горло Мина. — Где же твои стоны удовольствия, малыш? Не хочешь радовать меня?       Юнги не отвечает. Альфа отпускает бордовые волосы и перехватывает парня за талию, прижимая ближе к себе. Ускоряется и сжимает горло омеги, беспощадно душит его, ещё сильнее повышая градус чужого возбуждения.       — Я же знаю, что ты любишь, — шепчет прямо в ухо, кусает затем мочку, сползает вниз и целует шею, не сбавляя при этом темп.       Мин ломается и теряет самообладание. Стонет тихо и сдавленно, перемешивая страсть и собственную душераздирающую боль от того, как позорно и, самое ужасное, кому он сдаётся.       — Я тебя… — сипит Юнги сквозь пошлые мокрые шлепки, — ненавижу…       — И я тебя, — гадко улыбается Чимин и резко замирает. — Погоди-ка… Я хочу видеть твоё прелестное личико, — он ползёт вокруг пытающегося отдышаться Мина к изголовью кровати, разваливаясь там. — Ну же, детка, — шепчет Пак и облизывается, — иди ко мне.       Он с громким звуком хлопает себя по бедру, и Мин вновь повинуется, потому что другого выбора у него нет. У Юнги в глазах — Большой Взрыв, разрушение Вселенной на атомы. Там кипит настолько много горького отчаяния, что Чимину даже страшно. Но он быстро отгоняет наваждение, убеждая себя, что его это не волнует. Нырять туда — чересчур рискованно. Утонешь и не всплывёшь. Если только изуродованным трупом со слезшей кожей.       Юнги, такой возбуждённый, красивый просто до одури и до пляшущих чёртиков, с сияющей кожей и в кружевном белье садится на него, лишь слегка приоткрыв ротик, когда член в очередной раз проникает внутрь. Он двигается. Сам. Без указаний. Дышит рвано, запрокидывает голову, подставляя свету шею, всю в красных пятнах от пальцев и в бордовых засосах от губ.       — Хороший мальчик, — шепчет Пак, теряя связь с окружающим миром.       А потом Юнги снова смотрит на Чимина своими чёрными глазами-водоворотами с россыпью осколков и держит зрительный контакт до неловкого долго. Гладит ничего не понимающего Пака по щекам, обводит контур губ большим пальцем и начинает плакать с такой адской болью во взгляде, что выдержать подобное — переходит грань нереального.       Смотреть в глаза было ошибкой. Утонул. Проиграл.       Альфа поклясться готов, в ту секунду он слышал треск. Только ломался не Юнги — внутри того давно уже всё разрушено и растоптано, вперемешку с раздробленными костями и почерневшими органами. Это было где-то внутри самого Чимина, где-то там, куда не позволено добираться никому, где всё закрыто на сто замков, ключи от которых потеряны. А Мин эти оковы разрушил буквально щелчком пальца, даже не ставя это своей целью.       — Ты всё ещё любишь меня, да? — спрашивает альфа и слишком нежно для себя утирает чужие слёзы, уже жалея, что устроил всю эту игру и понадеялся, что выдержит. Ошибся. Так, как никогда ещё не ошибался. — Не надо, Юнги. Любовь — это такая херня, Юнги. На кой-чёрт она вообще нужна?.. — Пак не замечает, как нежданные солёные капли начинают сползать и по его щекам. Придурок. — Только жизнь портит.       Чимин пытался любить после Мина. Но задушенные чувства к Юнги задушили и всё остальное. Вернутся эмоции — вернётся и привязанность, и любовь, и нежность, а альфа всё это в гробу видал. Ему и так хорошо живётся. Пусть он не сможет больше никогда испытать счастье. Зато ни одна трещина больше не пойдёт по его сердцу. Нахуй чувства. Нахуй людей. Нахуй любовь в любом её проявлении, потому что от неё всегда одни чёртовы проблемы.       Омега нагибается и целует. Не так, как до этого. Без укусов, без страсти, без похоти. Смешивая их слёзы в единство, заново разбивая сердца обоих на мелкие осколки. Два года катятся ко всем херам, будто бы их и не было никогда. Будто бы они не расставались. Будто бы Юнги не застала течка прямо в университете, заполняя мятным запахом аудитории, будто бы Чимин не думал, что Мин изменил ему по собственной воле, будто бы не бросил омегу потом, как последнюю шавку, не поверив ему и в довесок изменив в отместку, будто не было ничего. Будто бы Пак не стал мудаком, отключив напрочь все свои эмоции, а его гордость не стала для него важнее чувств. Будто бы Юнги не сломался и не пошёл работать в стриптиз клуб, чтобы выливать всю свою боль в танец и трахаться с другими, каждый раз представляя, что это его альфа.       Чимин разрывает поцелуй и утыкается носом в чужую макушку, шумно втягивая сладкую мяту.       Проиграл.       — Как же ты вкусно пахнешь, чёрт тебя дери.       — Дерёшь меня тут только ты, — хрипит в ответ Юнги и жмётся ближе, вместо уместного смеха рыдая ещё сильнее.       Пак ухмыляется, но уже совсем не так, как до этого. Прошлое слишком точно бьёт железной кувалдой под дых. Это та самая омега, которую он помнит. Его омега.       — Хотел бы я знать, сколько народу перетрахало тебя в этих комнатах.       — Хотел бы я знать, — дерзит Мин, не отставая, — сколько народу ты бросил после первой же ночи.       Чимин молчит. Вместо ответа он хватается ладонями за бёдра Юнги и начинает двигать своими так быстро, как только может, будто говоря, что теперь секс у него будет только с одним человеком. И этот человек сейчас лежит под ним.       — Твою-то… м-мать, — выстанывает омега в перерывах между судорожными вдохами и выдохами.       Надолго Пака с таким Мином не хватает. Сексуальный до потемнения в глазах. Сногсшибательный до подгибающихся коленей. Чимин с рыком кончает в презерватив, вероятно, очень больно сжав чужие бёдра.       — А это предлагаю оставить, как есть, — ехидно произносит альфа, чуть отдышавшись и успокоив дрожь, указывая на возбуждённый член Юнги.       — Горделивый мудак! — восклицает в ответ омега и обиженно шмыгает носом.       Он силится сказать ещё что-то, но Пак, сжалившись, пальчиком начинает поглаживать, сжимать и массировать орган сквозь ткань трусов, смотря при этом Мину прямо в глаза. И его, не менее разгорячённого, надолго не хватает.       — Знаешь, залитое спермой чёрное кружево идёт тебе ещё больше, чем просто чёрное кружево. Выступай в таком. Будет ажиотаж.       — Блять, ты невыносим… Я ненавижу тебя, Пак Чимин, — бессильно выдыхает Юнги и просто ложится на альфу, наплевав на мир, на его законы и наплевав на бушующую в них обоих бурю. Одну на двоих.       Он говорит так не потому, что злится на самом деле. Просто любовь тяжелее ярости, её надо растить и воспитывать, а его уничтоженная в фарш душа на такое неспособна. Впрочем, как и неспособен Чимин со своей оледеневшей.       Омега приподнимает голову, чтобы взглянуть на Пака, словно в этом его единственная потребность. Они смотрят друг на друга так, будто прервать зрительный контакт — всё равно что лезвием артерию перерезать.       — И я тебя, Мин Юнги, — не справляясь с собой, шепчет ему Чимин после некоторой паузы и наблюдает, как Большой Взрыв в чужих глазах образует новую Вселенную.