неоромантизм и три шота

То, что Чанель дрожит, как лист на ветру, вцепившись в рукав Кёнсу, по-своему забавляет, учитывая их разницу в росте и комплекции. Чанёль боится увидеть здесь кого-то из знакомых, хотя какая разница, думает Кёнсу, ведь встретить своего знакомого в гей-клубе одинаково неловко для всех. Кёнсу не боится, например. Он встретит, допустим, своего студента и скажет "так-так, молодой человек, вот вы чем занимаетесь вместо подготовки к семинару, я тут специально выискиваю таких нерадивых студентов как вы". Кёнсу все продумал, Кёнсу здесь и ни при чём вовсе, это не он нерадивый преподаватель, отдыхающий в гей-клубе. — А если коллегу встречу, господи, я же умру прям на месте, — продолжает паниковать Чанель, вцепившись в чужой локоть. Он периодически исчезает за потоком чужих танцующих тел, но непременно находится, снова цепляясь за рукав. — Вот тебе неловко, а представь, что твоему коллеге тоже будет неловко, ну, — говорит Кёнсу и нервно сглатывает, — в моей ситуации все немного опаснее. Чанель не может не согласиться. Кёнсу думает, что, кого он обманывает. Встреть он тут студента, можно будет распрощаться с, как минимум, душевным спокойствием и, как максимум, хорошей репутацией в университете. А то и глядишь — увольнение. Но это уже как-то не по-человечески. Чанель заказывает коктейли по акции, три по цене двух, и просит разлить в два бокала. Чанель прошаренный и сообразительный, а Кёнсу только и думает о том, чтобы завтра не проваляться весь день с похмелья и подготовить лекцию. Лёд, звонко ударяющийся о стенки стакана с чем-то зелёным, но аппетитным, приводит его в чувство. Чанёль глубоко вдыхает и отправляет стакан Кёнсу по барной стойке; тот ловит его, и капли сладкого коктейля попадают на рукав его чёрной рубашки. — Что ж, думаю, нам обоим надо немного расслабиться, — говорит Чанель и поднимает стакан. — Звучит здраво, — кивает Кёнсу и чокается. Листик мяты в стакане начинает медленно идти ко дну. — А что это? — Коктейль. "Ведьма" называется, скоро хэллоуин, тут всякого нового в меню... — отпивает, — он с джином. Я угощаю. Коктейль приторно-сладкий, как, впрочем, и все происходящее вокруг: столько смазливых мальчиков, прям как в манге, и Кёнсу не то чтобы против. Чанёль тоже принарядился: волосы с теплой рыжиной уложил назад, навесил на себя кучу фейкового пирсинга, косуху надел; Кёнсу даже не сомневается, что в таком виде в течение получаса Чанель будет уже не один. Дай бог, что в клубе. Сам Кёнсу, как бы ни старался, все равно ощущает себя каким-то старым: надел черную рубашку и чёрные джинсы — и можно сливаться с интерьером. — У тебя здесь самая модная стрижка, — говорит Чанель, будто читая мысли Кёнсу, — ты как будто только что дембельнулся. Кёнсу закатывает глаза. Кажется, придётся как следует надраться, чтобы не думать об этом. Мысли о том, что он уже слишком старый для молодёжного движа, непременно вводят его в рефлексивную апатию. После двух коктейлей идут шоты за шотами, Чанель так пьёт, как будто пришёл нажраться, а не познакомиться с кем-нибудь. Начинается стрип-шоу: сначала пару Драг-Квин выступлений, которые Кёнсу старомодно не понимает, потом обычные стрип-номера; Чанель что-то кричит и иногда подбегает к сцене, чтобы кинуть мелочь — все, что у него есть по безналу — раздражая при этом даже гостей. Кёнсу смотрит на это немного безучастно, а голова уже ватная от такого количества алкоголя. Он буквально думает, что было бы неплохо немного вздремнуть, как кто-то похлопывает его по плечу сзади, и он слышит неуверенное "привет?". Разворачивается. Кончено же первым делом замечает кожаные штаны и портупею, обвивающую на талии и поднимающуюся до плечей, и, собственно, ужасно знакомое лицо. Но, кажется, парень узнает Кёнсу первым и вздрагивает, чтобы поклониться на девяносто градусов: — Здравствуйте! Прошу прощения! — он кланяется ещё раз и вот-вот собирается скрыться в толпе, как Кёнсу хватает его за руку. Он ещё не разглядел его лицо: — Студент Бён? — спрашивает, щурясь. Парень нервно кивает, смотрит куда-то под ноги и очевидно хочет поскорее уйти. — Я вас не узнал, честное слово. — Решил познакомиться? — спрашивает, все ещё держа Бекхена за руку; Кёнсу наконец собрал все в кучу и вспомнил, кто это. Бэкхён смотрит исподлобья и быстро кивает. — Мне нравится такой типаж мужчин, как вы, — буквально бормочет, что Кёнсу еле-еле разбирает слова сквозь громкую музыку. Кёнсу в приятном потрясении несколько секунд рассматривает Бекхена — вряд ли бы он мог представить, что один из самых прилежных студентов может выглядеть так неожиданно горячо. Кёнсу никогда и не думал об этом, у него нет привычки влюбляться в студентов, но тут сам бог велел... В отношении Бекхена, скорее дьявол. Его веки блестели чем-то розовым, а подводка чуть-чуть подтекла по уголкам глаз, но Кёнсу не может сказать, что так не было задумано — он совсем ничего не понимает в макияже. — Пойдём поговорим, тут шумно, — говорит Кёнсу, и его ладонь с предплечья ненавязчиво опускается в бекхенову ладонь — Кёнсу очень давно не флиртовал, так что возможно сегодня восполнит эту потерю на все сто. Пальцы Бекхена вздрагивают и тут же сжимаются, когда Кёнсу тянет Бекхёна за руку к туалету — чтобы не потеряться в толпе. Около двери не так шумно, Бекхен приваливается спиной к стене, а Кёнсу становится напротив, довольно близко, чтобы это смущало. Голова у него кружится и все это кажется забавной шуткой, но он, вроде как, подцепил своего студента. — Вот, где ты к семинару готовишься, — смешливо говорит Кёнсу, ведь не зря он готовил эту фразу по дороге в клуб. — Я подготовился ещё вчера, — с насмешкой отвечает Бекхен, почувствовав немного уверенности в себе, — я очень люблю ваш предмет, До-сонсенним. Неловкость перерастает в неприкрытый флирт, Кёнсу цепляет пальцем кожаный ремень портупеи, и Бекхен тянется вперёд. Замки на портупее звякают, Бэкхён доверчиво поддаётся. Ухмыляется. Кёнсу выглядит строго, но во взгляде плещется тёплое, игривое: — Тебя опросить с особым пристрастием? — Кёнсу дёргает, и они почти касаются носами. — Прямо сейчас? — выдыхает Бекхён в губы Кёнсу, а сам смотрит ниже: на жилистые, но аккуратные руки, на грудь, плотно обтянутую чёрной тонкой тканью рубашки. Бекхен, честно признаться, смотрел на Кёнсу с точки зрения красивого мужчины, но не давал этим мыслям заходить далеко. Учёба — это учёба, и она не должна быть связана с отношениями. Но сейчас Кёнсу выглядит слишком горячим и сам тянется к нему — устоять абсолютно невозможно. "Господи, что я делаю?" — вертится в голове у обоих, но эта мысль такая ничтожно маленькая по сравнению со всем остальным. Например по сравнению с мыслью о том, какие у Кёнсу крепкие плечи, и как хочется вцепиться в них и сжимать пальцами до боли. Профессор До, человек, который буквально вчера объяснял, как отличить неоромантизм от других литературных направлений, и хвалил Бэкхёна за отличное эссе, сейчас держит его за ремни портупеи, как за поводок, и это заводит. Заводит то, как он не придаёт этому большого значения и сам улыбается, еле заметно, но игриво. Бэкхён кладёт руки ему на плечи: — Профессор, — шепчет почти в губы. Глаза Кёнсу настолько чёрные, что даже если всмотреться — зрачков не видно, — вы пьяны. Я пьян. Завтра семинар. И не то чтобы это могло заставить кого-то опомниться или привести в чувство, но на лице Кёнсу проскальзывает та преподавательская строгость. — Хочешь сказать, — даже у туалета слишком шумно, чтобы расслышать шёпот, поэтому Кёнсу наклоняется к уху Бэкхёна, — мне есть чего опасаться? — Возможно, — Кёнсу касается губами уха, кладёт ладони на бедра, и у Бэкхёна все плывёт перед глазами, — я так хочу вас сейчас, что готов пойти на шантаж. — Думаешь, тебе поверят? — Почему бы не поверить? У Кёнсу сносит голову. Треки сменяются резко и хаотично, диджей, видимо, так себе сегодня. Кёнсу вжимает своего студента в стену и целует под челюстью, лезет под рубашку и под тугие ремни. Последнее, что у него в голове, — семинар, а первое — как бы скорее вызвать такси, чтобы случайный секс стал менее случайным. ... — Ты не хочешь это, может, — Кёнсу делает значительную и строгую паузу, — замазать? Бэкхен ходит по квартире Кёнсу, собирая и натягивая по пути свои вещи, которые находит. Влезая в штанину узких скини, он останавливается и спрашивает: — Что замазать? Кёнсу, одетый во все чистое и, главное, в свитер с высоким горлом, мешает сахар в кофе, сидя на высоком стуле около подоконника на кухне. И красноречиво поднимает брови, мол, как тебе не понятно. И отодвигает свой ворот изящным движением пальца. За ним — багровые засосы со следами укусов. Бэкхен ойкает. — Извини, — говорит. — Думаешь, у тебя лучше? — улыбается. Это все конечно неловко, даже очень. То, что хорошо ночью, утром оказывается малознакомым человеком в постели, с которым ещё ехать в одно и то же место, и проводить вместе минимум полтора часа, не считая поездки на автобусе. Бэкхен замечательный, но Кёнсу слишком любит комфорт, чтобы ощущать себя полностью счастливым в компании своего студента в своём же доме. Даже если он горячий, как печка. Даже если он целовал его в шею все утро. Положение — все-таки — давит. Давит, как плотно завязанный галстук. Бэкхён нежный, как щенок, опухший, заспанный, лохматый, у Кёнсу к нему внезапные отеческие чувства и хочется погладить по голове, накормить и отпустить. Вот только одно чувство не даёт Кёнсу покоя. Желание, чтобы этот щенок обязательно вернулся обратно.